СССР. ТАМПЛИЕРЫ. ЧУЖИЕ ИМЕНА

— Отец, тебя ищут в мастерской. Там сорвало крепление на раме.

Она увидела книгу, Веру не увидела и заметно успокоилась.

— Вы его держите?

— Он держится сам, — сказала Дарья.

— Я могу починить раму, — ответил Ракитин.

— Можешь. Но Краев сказал, что без тебя нельзя трогать расчёт.

— Краев многое говорит, когда хочет переложить решение.

Катя положила на стол лист. Это был план подвесной конструкции выставочного зала. Одна стойка обведена красным.

— Если рухнет, заденет витрину с рукописями.

Ракитин уже смотрел только на чертёж.

Он тотчас выровнял стопку бумаг и принялся считать. Дарья уже знала этот его способ не оставаться наедине с тревогой.

— Идите, — сказала она.

— Воронцов запретил.

— Я отвечу.

Ракитин сложил чертёж.

— Вы не знаете, за что берёте ответственность.

— Сегодня все говорят мне именно это.

Он вышел с Катей.

Соня дождалась, когда дверь закроется.

— А если сбежит?

— Он пойдёт спасать раму.

— Откуда уверенность?

Дарья посмотрела на оставленный немецкий словарь.

— Потому что человек берёт с собой вещь, когда собирается бежать.

Нина покачала головой.

— Или оставляет её нарочно.

Дарья вздохнула.

— Спасибо.

— Для этого и нужна наука.

4. Пятьдесят рублей

Воронцов вернулся с двумя квитанциями и человеком из кооперативной кассы.

Человек промок под дождём и был раздражён больше, чем напуган. Его звали Семён Ильич. Он помнил Тарханова потому, что тот платил старыми крупными купюрами и каждую расправлял ногтем.

— Двадцать рублей в июне, тридцать в августе, — сказал Воронцов. — Получатель Селезнёв.

— За работу, — сказал Семён Ильич. — Так указано.

— Какую?

— Экспертиза частного собрания.

— Грамоты?

— Не написано.

— Кто оформлял?

— Я.

— Тарханов присутствовал?

— Во второй раз.

— Они спорили?

Семён Ильич вытер мокрый лоб.

— В кассе все спорят. Деньги делают человека точным.

— О чём именно?

— Селезнёв не хотел брать тридцать. Говорил, работа не закончена. Тарханов сказал: «Вы уже нашли достаточно, чтобы мне стало дороже».

Дарья попросила повторить.

— Так и сказал. Я подумал, вещь подорожала.

— Или проблема, — заметила Нина.

— Проблемы обычно дорожают сами.

Воронцов положил перед ним фотографию антиквара.

— Он?

— Он.

— Был один?

Семён Ильич прищурился.

— Сначала один. Потом подошёл высокий мужчина. Не к окошку, за спиной стоял.

— Лицо?

— Не видел. Он шляпу не снял.

— Ракитин?

Дарья резко посмотрела на Воронцова.

Кассир пожал плечами.

— Не знаю этого. Высоких много.

— Что сказал?

— Ничего. Когда Селезнёв взял деньги, ушёл первым.

Воронцов не стал вытягивать из неопределённости фамилию. Записал рост, серое пальто, дату — шестнадцатое августа.

— Подпись получателя настоящая? — спросила Дарья.

Она знала ответ, но хотела услышать от человека, который видел руку.

— При мне расписался.

— Значит, Тарханов его не покупал тайно, — сказала Нина. — Провёл платёж через кассу.

— Открытый платёж тоже покупает, — ответил Воронцов.

— Но не выглядит платой за молчание.

— Иногда именно поэтому её проводят открыто.

Семён Ильич снова вытер лоб.

— Я могу идти?

— Ещё вопрос. Селезнёв куда положил деньги?

— В конверт.

— Свой?

— Нет. У него уже был подписан: «М. Р. — дрова».

Дарья узнала инициалы Марии Рожковой.

Павел не оставил себе ни рубля.

Воронцов тоже понял.

— Вы уверены?

— Я ещё подумал: странный человек. Получает за старую бумагу, а пишет про дрова.

После ухода кассира Дарья села. Сведения не оправдывали Павла и не обвиняли Тарханова. Они только делали деньги человеческими.

— Мария получила тридцать? — спросил Воронцов.

— Четыре в начале недели. Остальное Павел, вероятно, распределил между другими.

— Через пропавшую книгу.

— Через людей из неё.

Нина посмотрела на квитанцию.

— Значит, Тарханов платил за исследование, а Павел превращал плату в помощь. Если антиквар хотел остановить работу, ему достаточно было перестать платить.

— Он мог захотеть вернуть уже найденное, — сказал Воронцов.

— Или узнать, кому Павел рассказал.

Дарья вспомнила записку: «ошибся, доверившись тем, кто обещал защитить имена».

— Нам нужен договор, — сказала она.

— Его нет в бумагах Селезнёва.

— Значит, у Тарханова.

— Завтра получим разрешение на осмотр лавки.

— До завтра он уберёт всё.

— Если ещё не убрал.

Дарья встала.

— Тогда пойдём покупать часы.

5. Часы

Лавка Тарханова находилась в дождливом переулке. За закрытой витриной стояли часы: одни без стрелки, другие без стекла. Все показывали разное время.

— Очень удобно для алиби, — сказал Воронцов.

— Мы не на обыске.

— Поэтому вы покупатель.

— А вы?

— Человек, который не умеет выбирать подарки.

Тарханов открыл сам. Его взгляд задержался на удостоверении Воронцова, потом на Дарье.

— Грамоту вы не принесли.

— Мы пришли за часами, — сказала она.

— Какими?

— О которых спрашивал Селезнёв.

Антиквар не изменился в лице. Только придержал дверь дольше, чем требовалось.

— Павел Андреевич спрашивал о многих вещах.

— На его записке: «Спросить о часах».

— Тогда спросите.

В лавке тикало не меньше двадцати механизмов. Звуки не совпадали и потому не складывались в единый ритм. За прилавком приказчик Алексей Фомич перебирал счета. На его правой руке темнели чернила, манжет был серым.

Дарья посмотрела на Воронцова. Тот едва заметно качнул головой: не спешить.

Тарханов снял с полки небольшие часы в ореховом корпусе.

— Эти Павел осматривал последними.

— Почему?

— Потому что я попросил определить возраст корпуса.

— Вы сами не могли?

— Мог. Но хороший торговец платит за второе мнение, когда первое приносит прибыль.

Он поставил часы на зелёное сукно.

— Корпус восемнадцатого века. Механизм заменён лет сорок назад. Циферблат ещё позднее.

— Подделка? — спросил Воронцов.

— Нет. Вещь жила.

— Удобная формула.

— Точная. Подделка притворяется цельной. Эти часы ничего не скрывают от человека, который умеет смотреть.

Дарья заметила в нижней дверце две старые петли и свежий винт. На внутренней стороне корпуса карандашом стояло «1913».

— Эта дата что означает?

Тарханов прикрыл дверцу.

— Ремонт.

— Кем?

— Не знаю.

— Селезнёв спрашивал о ней?

— Да.

— И о грамоте?

— Нет.

Слишком быстрый ответ. Воронцов подошёл к прилавку.

— У вас есть договор с Селезнёвым?

— Есть счета.

— Покажите.

— Завтра, с надлежащим разрешением.

— К завтрашнему дню чернила высохнут на любом новом счёте.

Алексей Фомич перестал перебирать бумаги.

Тарханов улыбнулся.

— Следователь вправе подозревать. Но не вправе превращать подозрение в обыск.

— А покупатель вправе уйти, — сказала Дарья.

Она направилась к двери. На полпути одни из часов пробили четыре. За ними вторые — три. Третьи молчали.

Приказчик невольно посмотрел на занавеску в глубине лавки.

Дарья тоже посмотрела.

За занавеской что-то тихо щёлкнуло.

Не механизм. Замок.

Воронцов услышал.

— У вас кто-то есть?

— Мастер, — сказал Тарханов.

— Позовите.

— Он плохо слышит.

— Тогда не помешаем.

Тарханов встал между ним и занавеской.

Это было первое неосторожное движение, которое он сделал при них.

— Сегодня лавка закрыта.

— Мы уже внутри.

Сзади хлопнула дверь.

Воронцов отдёрнул занавеску. За ней находилась мастерская и выход во двор. Дверь качалась. По мокрым доскам крыльца тянулись свежие следы.

Он бросился наружу.

Дарья осталась. Тарханов не побежал и не позвал приказчика. Он только снял очки и протёр их.

— Кто ушёл? — спросила она.

— Человек, который не хотел встречаться со следователем.

— Это описание половины Москвы.

— Поэтому оно безопасно.

Алексей Фомич опустил голову.

На рабочем столе за занавеской лежали обрезки старой бумаги, перья и баночки пигмента. Для антикварной мастерской всё было естественно. Рядом стоял приоткрытый деревянный ящик.

Дарья не прикоснулась.

В щели виднелся угол папки с цифрой 13.

Тарханов заметил её взгляд и закрыл ящик ладонью.

— Завтра, — сказал он.

— Если папка будет здесь.

— Будет.

— Почему я должна верить?

— Потому что вы уже решили: я изготовил грамоту. Если папка исчезнет, вы решите ещё и что я убил Селезнёва. Мне невыгодно помогать вам ошибаться так быстро.

Воронцов вернулся один. В руке у него была мокрая шляпа, поднятая во дворе.

— Ушёл через соседний подъезд.

Он показал шляпу Тарханову.

— Чья?

— Не знаю.

Алексей Фомич тихо сказал:

— Его звали Фёдор.

— Фамилия?

— Не назвал.

Дарья сразу спросила:

— Корнеев или Рожков?

— Не знаю. Молодой. Приходил за бумагами Глеба Аркадьевича.

Фёдор Корнеев был помощником Кудинова. Фёдор Рожков — получателем помощи и братом Марии. Один имел доступ к мастерской, другой — к списку нуждающихся.

— Как выглядел? — спросил Воронцов.

Приказчик описал невысокого человека с узким лицом и светлыми волосами.

Это не подходило ни к одному.

Третий Фёдор возник слишком вовремя.

— Он мог назвать чужое имя, — сказала Дарья.

— Наконец разумная мысль, — ответил Тарханов.

Воронцов завернул шляпу в газету.

— Лавку опечатаем до утра.

— Не имеете права.

— Дверь мастерской — имею. Через неё ушёл возможный свидетель по делу об убийстве.

— Вы не знаете, кто он.

— Поэтому и возможный.

Тарханов посмотрел на ящик с папкой. Потом на часы в ореховом корпусе.

— Если ваши люди повредят вещи, я запишу каждую царапину.

— Хорошо, — сказала Дарья. — Мы тоже.

6. Не тот Фёдор

Фёдора Корнеева нашли в мастерской Кудинова через час. Он чинил церковную книгу и был без манжет. Фёдор Рожков разгружал дрова на другом конце города. У обоих были свидетели. Ни один не был светловолосым.

— Значит, имя выдумано, — сказал Воронцов.

— Или Алексей Фомич защищает настоящего, — ответила Дарья.

Они стояли под навесом во дворе переплётной. Дождь усилился. Внутри Кудинов ругал ученика за слишком густой клей. Обычная работа продолжалась в комнате, где четыре дня назад умер человек.

Дарья не могла привыкнуть к этому быстрее, чем высыхала кровь под половицами.

Корнеев вынес им старую папку заказов.

— Тарханов бывал здесь весной, — сказал он. — Приносил часы и бумаги. Часы Павел не любил.

— Почему?

— Говорил: у часов хотя бы стрелки признаются, что движутся. А бумага делает вид, будто всегда была такой.

— Что за бумаги?

— Купчие, письма. Иногда пустые листы из разобранных книг.

— Зачем пустые?

— Подклеивать утраты.

— Или писать новое старым, — сказал Воронцов.

Корнеев посмотрел на него.

— Можно. Только мастер увидит.

— Павел увидел?

— Наверное.

— Что случилось после?

— Они поссорились.

— Когда?

— В четверг. Тарханов сказал, что Павлу платят не за проповедь. Павел ответил, что ему платят за происхождение вещи, а оно ведёт в тринадцатый год.

— Ты слышал цифры?

— Да. Ещё подумал — в каком тринадцатом? Потом Павел сказал: «В тысяча девятьсот тринадцатом вы были моложе, но не честнее».

Дарья и Воронцов переглянулись.

— Что ответил Тарханов?

— Очень тихо. Не разобрал. Потом ушёл.

— С угрозой?

— Нет.

— Вернулся в воскресенье?

— Я ушёл до семи. Не знаю.

Кудинов появился в дверях.

— Он не возвращался при мне.

— Вы были до которого часа?

— До половины девятого.

— А Селезнёв умер позже или раньше, пока не установлено точно, — сказал Воронцов.

Кудинов вытер руки о фартук.

— Вы хотите, чтобы я вспомнил шаги четырёхдневной давности. Здесь весь дом ходит.

Дарья спросила:

— Синий пакет с книгой вы видели?

— Нет.

— А папку номер тринадцать?

Корнеев поднял голову.

— У Тарханова?

— Почему решили, что у него?

— Павел называл её «тринадцатой». Говорил, там начало всей истории.

— Что в ней?

— Не показывал. Сказал только, что настоящая вещь внутри одна.

— Грамота?

— Нет. Бумага.

— Какая разница?

Корнеев осторожно закрыл книгу, которую держал.

— Для переплётчика большая. Бумага может быть настоящей. То, что на ней написано, — нет.

Воронцов записал слово в слово.

Дарья посмотрела на пустое место у шкафа. Синий пакет оставался за тяжёлым шкафом, в нескольких пальцах от чужой руки, но они этого не знали. Они видели только след на полу и отсутствие.

— Павел говорил, кто сделал надпись?

— Нет. Один раз сказал: «Антиквар продал не вещь. Он продал ей возраст».

— Кому?

— Не знаю.

Снаружи кто-то пробежал по двору. Воронцов обернулся раньше всех.

Это был Миша.

Он промок насквозь и прижимал к груди хлеб, завёрнутый в ткань.

— Мама велела домой, — сказал он Дарье.

— Мне?

— Нет. Мне. Но я сначала сюда.

— Зачем?

Он протянул маленькую квитанцию.

— Павел Андреевич дал в субботу. Сказал, если с ним что-нибудь случится, отнести в музей. Я забыл.

— Почему вспомнил?

— Мама нашла в кармане, когда сушила куртку.

На квитанции значился заказ камеры хранения на Курском вокзале. Срок истекал сегодня вечером.

Воронцов взял мальчика за плечи.

— Ты никому не показывал?

— Маме.

— Ещё?

Миша покачал головой, потом замер.

— Один человек спросил, что у меня в руке.

— Где?

— У ворот. Я сказал — хлеб.

— Какой человек?

— Без шляпы. Светлые волосы.

Тот, кто ушёл из лавки, уже знал, что мальчик несёт что-то от Селезнёва.

До закрытия камеры хранения оставалось сорок минут.

7. Камера хранения

Они не стали ждать автомобиль.

Воронцов остановил извозчика, посадил Мишу между собой и Дарьей и назвал сумму, после которой лошадь внезапно вспомнила молодость.

Дождь резал лицо. Трамвай застрял на перекрёстке. Извозчик свернул в переулок, едва не снёс тележку с капустой, выслушал проклятия и ответил ещё точнее.

— Он видел, куда ты пошёл? — спросила Дарья.

— Я побежал через двор.

— Ты уверен, что оторвался?

— Нет.

Честность мальчика пугала сильнее уверения.

У вокзала толпа двигалась сразу во все стороны. Громкоговоритель хрипел о задержанном поезде. На плитах блестела вода, пахло углём, мокрой одеждой и дешёвым табаком.

Камера хранения находилась в боковом зале. Перед окошком стояли шесть человек. Воронцов показал удостоверение. Трое возмутились, один уступил, двое сделали вид, что не заметили.

Служащая взяла квитанцию.

— Ящик семьдесят четыре.

Она ушла за перегородку.

Миша дёрнул Дарью за рукав.

— Там.

Светловолосый мужчина стоял у выхода. Без шляпы. Узкое лицо, мокрые виски. Увидев мальчика, он повернулся.

— Воронцов.

Следователь уже двигался. Мужчина толкнул носильщика, перескочил через чемодан и побежал к платформам.

Воронцов — за ним.

Дарья хотела последовать, но за перегородкой что-то упало. Служащая вскрикнула.

Она метнулась внутрь.

Дверь в кладовую была открыта. Второй человек в рабочей куртке тащил с полки плоский деревянный ящик. Увидев Дарью, он бросил его.

Ящик ударился углом о пол. Крышка треснула.

Человек рванул к служебной двери.

Дарья схватила его за куртку. Ткань выскользнула. Он ударил локтем, попал ей в плечо. Она отшатнулась, но успела подставить ногу. Мужчина упал на колени, вскочил и вылетел в дождь.

Миша появился в дверях с деревянной шваброй.

— Стойте!

— Назад!

Он не послушался. Замахнулся слишком широко. Мужчина перехватил древко, дёрнул на себя. Миша полетел вперёд.

Дарья ударила нападавшего дверью. Его кисть оказалась между створкой и косяком. Он заорал, выпустил швабру.

Подбежали двое носильщиков. Один прижал его к стене, второй вывернул целую руку.

— Миша?

Мальчик сидел на полу и смотрел на содранную ладонь.

— Я не плачу.

— Вижу.

Он плакал молча.

Дарья опустилась рядом, проверила пальцы, локоть, голову. Всё двигалось. Кровь шла только из ладони.

Служащая вернулась с железным совком, который держала как оружие.

— Это он меня толкнул.

— Закройте наружную дверь.

Мужчина перестал вырываться, когда увидел удостоверение прибежавшего милиционера.

— Я за своим ящиком.

— С квитанцией на имя Селезнёва? — спросила Дарья.

— Перепутал.

— Номер знали точно.

Он замолчал.

Воронцов вернулся через несколько минут один. Дышал тяжело, на щеке была грязь.

— Ушёл на путях.

Он увидел задержанного.

— Зато второй остался.

В ящике лежали не грамота и не книга получателей. Там были четыре пачки писем, счётные карточки и старый кожаный футляр без содержимого.

Сверху — записка Павла:

«Если я ошибаюсь, верните Тарханову. Если нет — сначала установите, кому он это показывал».

— Что именно? — спросил Воронцов.

Дарья открыла первую пачку. Письма касались покупок старой бумаги, пустых листов из повреждённых книг, копирования почерков и состава чернил. Даты шли от 1912-го до весны 1914 года.

Вторая пачка содержала счета. Третья — фотографии частных собраний. В четвёртой лежали письма людей, просивших Тарханова подтвердить благородное происхождение семейных реликвий.

Кожаный футляр подходил по размеру к часам из лавки.

Нина, добравшаяся позже на автомобиле, осмотрела треснувшую крышку ящика, потом письма.

— Здесь нет самой вещи, — сказала она.

— Есть происхождение, — ответила Дарья.

На дне лежал лист с французским заголовком. Почерк был знаком по письму из брошюры. Текст описывал «русскую грамоту хранителей Света», якобы составленную после Вильгельмсбада. Дата — 1782 — была вписана над строкой. Рядом карандашом: «Слишком прямо. Нужна частная, не общественная легенда».

Ниже стояли инициалы: «Г. А.».

Воронцов прочитал записку Павла ещё раз.

— Он вынес бумаги от Тарханова?

— Или Тарханов дал их на исследование, — сказала Дарья.

Задержанный вдруг засмеялся.

— Всё равно поздно.

Воронцов повернулся.

— Для чего?

— Глеб Аркадьевич уничтожит остальное.

— Он вас послал?

Человек понял, что сказал слишком много, и закрыл рот.

— Как зовут?

— Фёдор.

— Фамилия?

— Какая вам нравится.

Миша перестал смотреть на ладонь.

— Это не тот.

— Кто?

— У ворот был другой. Светловолосый.

Задержанный был тёмным.

Двое в лавке. Двое на вокзале. Один уводил погоню, другой шёл к ящику.

Случайное бегство превращалось в действие, подготовленное заранее.

Воронцов отдал распоряжение усилить пост у лавки.

Дарья подняла лист с датой.

Теперь 1782 год имел цену, черновик и людей, готовых ударить ребёнка ради бумаг о его происхождении.

Но всё ещё не имел доказанного автора.

8. То, что не купили

Марию нашли в приёмном покое.

Она сидела рядом с Мишей, пока фельдшер промывал ладонь. Мальчик морщился, но не издавал ни звука. Мария не сводила глаз с пальцев фельдшера и всё теснее сжимала ручку сумки.

— Ты должен был идти домой, — сказала Мария.

— Я пошёл.

— Через вокзал?

— Через Дарью Сергеевну.

— Это не место.

Миша посмотрел на Дарью с надеждой, что она объяснит взрослую географию. Она не стала.

— Он принёс важную квитанцию, — сказала она.

— Я вижу, что важную.

Мария не дотронулась до повязки. Посмотрела ему в лицо, встала и отошла к окну.

— Павел всё делал так, будто людям станет легче, если они не знают опасности.

— Он хотел защитить вас.

— От чего? От человека, который спрашивает ребёнка у ворот, что у него в руке?

Дарья не нашла ответа.

Мария достала из кармана четыре рубля и положила на подоконник.

— Возьмите.

— Зачем?

— Это его деньги. Из-за них нас записали.

— Вас записали не из-за денег.

— Тогда из-за чего?

— Потому что Павел считал, что помощь нельзя превращать в милость. Он вёл учёт, чтобы каждый получил столько, сколько обещано.

— А теперь этот учёт ищут.

— Да.

— Значит, бумага оказалась важнее обещания.

Миша спрыгнул с кушетки.

— Не отдавай.

— Молчи.

— Он мне книги дал.

— Кто?

— Павел Андреевич. Сказал, если учиться, потом никто не сможет решить за меня, что я должен быть бедным.

Мария закрыла глаза.

Фельдшер завязал бинт и велел беречь руку. Миша кивнул так серьёзно, будто получил должность.

Дарья взяла деньги с подоконника и вернула Марии.

— Тарханов заплатил Павлу пятьдесят рублей. Он мог купить исследование. Не мог купить то, что Павел сделал с деньгами.

— А если купил его смерть?

— Тогда мы это докажем.

— А если не докажете?

Вопрос прозвучал без вызова.

— Тогда он не станет убийцей только потому, что нам так удобнее.

Мария убрала деньги.

— Ненавижу правильные ответы.

— Я тоже.

— Они ничего не возвращают.

Миша взял мать здоровой рукой.

— Зато дрова вернут.

Мария рассмеялась и сразу заплакала. Прижала его к себе, осторожно, чтобы не задеть бинт.

Дарья вышла в коридор.

Воронцов ждал у двери. Он слышал всё и делал вид, что читал протокол.

— Мальчик не должен был ехать, — сказал он.

— Знаю.

— Вы не могли знать о втором человеке.

— Знаю.

— Это не оправдание.

— Знаю.

Он убрал протокол.

— Тогда договорились.

— О чём?

— Больше не делать из ребёнка курьера.