Изменил ведьме? Поздравляю, ты огурец! А мне достанется красавчик

— Меня всего один раз подвела нитка.

— Последствия вы возите в переноске.

На рынок мы ехали трамваем. Трамвай был старый, обещал «своевременное прибытие» при помощи серебряного значка свидетеля и потому останавливался на каждой станции точно по расписанию, даже когда внутри случалась драка за свободное место. Лев держался за поручень, глядя в папку. Я разглядывала его серьёзное лицо и пыталась понять, бывает ли у него отпуск. На резком повороте меня качнуло в проход; он поймал меня за локоть, удержал ровно столько, сколько требовалось, и отпустил раньше, чем помощь успела превратиться в объятие. Запомнилась именно эта аккуратность — сильнее, чем запомнилось бы эффектное объятие.

— Когда вы в последний раз смеялись? — спросила я.

— Сегодня утром.

— Не заметила.

— Не всякий смех требует свидетелей.

Рынок магических растений находился между старым вокзалом и торговым центром, где продавали одинаковые телефоны с разными наклейками. На входе висел плакат «Растениям запрещено вступать в политические споры». Под ним пожилая фиалка громко возмущалась стоимостью парковки. Продавщица поливала её из лейки и не обращала внимания.

В кармане у меня лежала копия экспертизы: последняя зарегистрированная партия семян отказа прошла именно через этот рынок. Лев попросил меня не показывать документ продавцам без необходимости. Я согласилась, хотя слово «без необходимости» у нас с ним уже успело получить два разных толкования.

Адик торговал со складного стола, заваленного горшками и бумажными пакетами. По виду ему можно было доверить починить велосипед, но не вырастить на подоконнике даже кактус. Он носил кожаный жилет, тяжёлые ботинки и смешной значок «Меня здесь нет».

— Не надо подходить втроём, — предупредил он, увидев нас. — Палату вижу сразу. У ревизоров лицо особенное.

— Какое? — спросила я.

— Как у человека, который не покупает траву без сертификата.

Лев поднял с края стола небольшой горшок.

— У вас у драцены поражён корень. Если сейчас не пересадить, через неделю потеряете растение.

Адик осторожно забрал горшок.

— Только не при покупателях. У меня репутация опасного человека.

Я присела возле ящика с тонкими серебристыми ростками. На каждом висела миниатюрная бирка. Одни подтверждали знакомство, другие свидетельствовали обмен, третьи записывали отказ от подарка. Покупатели спорили о цене, нюхали землю, приносили пустые банки для пересадки. Магия здесь выглядела не величественно, а почти трогательно — люди таскали домой маленькие растения, потому что хотели, чтобы кто-то услышал их слова.

Женщина с мальчиком выбирала цветок для отца, который обещал научить сына рыбачить. Мальчик хотел самый большой куст, чтобы папа точно не забыл. Мать объясняла, что напоминание не заменит присутствия. Я задержалась возле них на минуту дольше, чем следовало. Раньше я тоже верила: если сделать важное желание достаточно красивым, другой человек обязательно исполнит его.

— Вам каталог зачем? — спросил Адик, когда мы вернулись к прилавку.

— Ищем происхождение одного семени. Оно не должно было оказаться в чужой земле, — ответила я.

— Вы же понимаете, что я не веду список незаконных покупателей?

— Значит, покажете обычный.

— А я что получу?

Я раскрыла сумку, вынула небольшой терракотовый черепок с голубой глазурью. Это была декоративная деталь от старой печи, одну из которых я собиралась использовать для учебных образцов. Адик увидел клеймо и даже перестал играть в опасного продавца.

— Настоящая вересковская мастерская? — спросил он.

— Угадали. Есть ещё такой же, но его я не отдам.

Он провёл ногтем по краю.

— Мне нужно восстановить чашку деда. Краску подобрать не могу. Предлагаете обмен?

— Предлагаю вам консультацию и этот фрагмент. Каталог посмотрим при вас, ничего не забирая.

Лев хмыкнул.

— Ваша профессия опять побеждает мои полномочия.

— А вы не ревнуйте к черепку.

Адик оглядел нас с интересом, которому я предпочла бы не давать повода.

— Молодые люди, если вы тут свидетели любви, у меня отдельная линейка товаров. Без гарантии возврата средств, но с красивой упаковкой.

— Мы по работе, — одновременно сказали мы.

Он расплылся в улыбке.

Каталог оказался толще, чем телефонная книга, которую я помнила из детства. Рядом с датами закупок были адреса пунктов выдачи, печати муниципальных служб и пометки о возвратах. Лев сразу нашёл три одинаковые подписи, поставленные разными днями. Я заметила другое: бумагу под последними строками будто нагревали, и волокна в нескольких местах стали желтоватыми.

— Кто у вас делает исправления? — спросила я Адика.

— Какие исправления?

Я повернула к свету страницу. Проявились слабые очертания старого адреса.

— Здесь раньше была улица Лесная. Потом её перекрасили на Садовую. Видите, у буквы «д» хвост длиннее остальных?

— У меня отличная память, — обиделся Адик. — Я бы не перепутал улицы.

— Я и не говорю, что вы перепутали.

Лев не стал тянуть к себе книгу. Он дождался, пока я закончу фотографировать страницу, и попросил Адика назвать последнего курьера. Тот долго мялся, затем признался: коробку забрала женщина с пропуском Дома согласия. Его покупателями были разные люди, но с тех пор у каждой спорной партии один и тот же отправитель.

Перед тем как закрыть каталог, я заметила в правой колонке фамилию: «Кошелева Т. Л.». Тамара Львовна, наша соседка, которая воевала за дворовую лавочку уже двенадцать лет. Я видела, как она почти каждый день сидит под липой, но до этой минуты не думала, что её упрямство может быть связано с обязательством.

— И почему вы молчали? — спросил Лев.

— Потому что у меня мама живёт в квартире, которую компания застраховала. Они пообещали ей, что с ней ничего не случится. Теперь она уже год не разрешает мне менять дверь: гарантии будто бы нельзя нарушать. Вы думаете, я не понимаю, что всё не так?

Тут мне впервые захотелось перестать спорить с рынком и просто посидеть рядом. Адик заметил моё выражение и поспешно сунул черепок под прилавок.

— Только без сочувствия. Лучше найдите того, кто обещал за неё. А дверь я сам поменяю, когда можно будет.

Он вернулся с книгой и указал на запись, где штрих-код был почти стёрт. Я сфотографировала его, стараясь не задеть соседние страницы. Домой мы ушли с уликой и с обещанием принести Адику образец глазури. Своё обещание я записала на ладони ручкой. Хотелось, чтобы хоть одно простое слово в этот день никому не навредило.

На обратном пути Лев купил у уличного торговца два печёных каштана и отдал один мне. Чек он аккуратно сложил пополам, потом ещё пополам. Это было странно трогательно. Я с трудом удержалась от вопроса, хранит ли он чеки от каждого съеденного каштана.

Когда я вернулась, Кирилл встретил меня обиженным молчанием. Я поставила перед ним миску с нарезанным яблоком.

— Ешь. Завтра будем выяснять, почему Тамара Львовна не выходит со двора.

— Ты провела весь день с этим Берестовым?

— Я провела день на рынке.

— Он же на тебя смотрит.

— У него есть глаза. Для ревизора удобно.

— Я просто предупреждаю. Мало ли что у него в голове.

— Спасибо, Кирилл. От специалиста по скрытым мотивам особенно ценно.

Глава 6. Лавочка, на которой держится мир

Соседка Тамара Львовна всегда считала, что главное зло нашего века — отсутствие нормальных общих собраний. Когда я была маленькой, она вела во дворе кружок «Практическое сопротивление неудобствам». Там учили писать заявления, прикручивать скамейки и не поддаваться на фразу «так положено». Бабушка приносила на занятия чай и горшки со свидетельской мятой. Тогда я полагала, что это кружок для взрослых, которые слишком любят сидеть на улице.

На четвёртый день после превращения, перед встречей с Тамарой, я заглянула к Нине за булочками. Она училась работать с новым поставщиком, и лицо у неё было такое, будто весь сахар в мире предал её лично.

— Ты опять из тех, кто несёт новости вместо денег? — спросила подруга.

— Я принесла деньги за два стакана кофе.

— Положи на стойку. Теперь рассказывай.

Я пересказала запись из каталога: адрес Тамары, городской контракт и следы старой правки. Нина достала два бумажных пакета и сунула в один булочки, в другой — запечённые груши.

— Для Тамары. Она вечно делает вид, что не любит сладкое, а потом заказывает самую большую порцию.

— Скажи, ты когда-нибудь устаёшь всех кормить?

— Да. Особенно когда все считают, будто это означает, что у меня нет собственной жизни.

Она посмотрела на меня поверх открытой кассы. Я собиралась попросить её оставить у себя Кирилла на несколько часов, но промолчала.

— Варь, просить нормально, — сказала Нина. — И мне нормально иногда говорить «не сегодня». Договорились?

— Ты пугаешь меня своей независимостью.

— Я её недавно нашла между тестом и бухгалтерией.

У Тамары во дворе уже было двое посетителей. Почтальон пытался вручить ей квитанцию за коммунальную услугу «сохранение устойчивости дворовой среды». Соседка спорила, что лавочка и без дополнительной платы стоит устойчиво. Почтальон не возражал, но уйти не мог: система отмечала обязательство неоконченным. Только когда Тамара приняла бумагу и вслух заявила, что будет оспаривать её, он облегчённо зашагал дальше.

Пока мы ждали Льва, Тамара заговорила про правнука. Рассказ получился длинный и сердитый. Дочь давно уехала к морю, внук жил неподалёку от неё, а теперь появился мальчик, которого прабабушка видела только на экране. Почему она сама к ним не ездит, Тамара сперва объяснять не захотела — только поправила пакет с грушами у меня в руках и сказала, что некоторые дворы умеют держать крепче родственников.

— Вы пытались хотя бы оформить поездку? — спросила я.

— Пыталась оформить много чего. Устно, письменно и в красивом отделе, где мне предложили терапию принятия последствий. Я спросила, умеют ли они принять моё заявление. Не понравилось.

Пока мы говорили, мимо прошли трое детей с самокатом. Один остановился у лавочки и попытался заехать на неё, разогнавшись. Тамара привычно пригрозила отнять колёса. Мальчик убежал, но его приятель задержался и спросил:

— Баб Тамара, а вы правда никогда не выходите со двора?

— Когда-нибудь выйду, — сказала она. — Только сперва взрослых научу не писать глупости.

Когда подошёл Лев, Тамара Львовна всё ещё сидела под липой и вязала носок ярко-зелёного цвета. Почтальон уже ушёл, дети укатили дальше. При виде ревизора она отложила вязание с видом человека, у которого спор подготовлен заранее.

— Что вы хотите? — спросила она, едва увидела нас с Львом. — Лавочку не отдам. Хоть расстреливайте.

— Мы не из управы, — сказала я. — Я Варя из дома напротив. Бабушкина внучка.

— Вижу. На неё похожа, особенно когда сердитая. А это кто? Ваш муж?

Лев представился. Тамара Львовна тщательно выслушала его должность и объявила, что Палате обещаний она уже сорок лет ничего не должна.

— Не сомневаюсь, — ответил Лев. — Но можем спросить, почему вы не ходите в магазин через дорогу?

Она перестала вязать.

— Мне и здесь хорошо.

— А зимой? — спросила я. — Когда метель, вы тоже здесь сидите. Я всё думала, почему.

— Потому что меня подлая управа с моей лавочки не сгонит.

Слово «лавочка» отозвалось тихим металлическим звоном. Возле скамейки рос свидетельский куст, в листьях которого переливалась нитка. От талии Тамары Львовны она уходила в древесину.

Я почувствовала неприятное желание срочно разорвать узел. В голове уже сложилась удобная героическая сцена: яркий свет, свободная калитка, благодарная соседка. Тамара Львовна разрушила её одним движением — показала мне руки. Кожа была тонкая, с выступающими венами. Пальцы дрожали после бессонной ночи.

— Мне и страшно, Варенька, — призналась она. — А вдруг выйду за калитку, а лавочку потом снесут? Обещала же. Вдруг окажется, что я зря все эти годы тут сидела?

Тогда я поняла, что ей недостаточно просто открыть ворота. Нужно было разрешить себе изменить жизнь, не предав ту любовь, ради которой она когда-то здесь осталась.

Пятнадцать лет назад, рассказала соседка, молодому чиновнику понадобилось место под парковку. Она пообещала, что «не покинет лавочку, пока та стоит во дворе». Соседи тогда подписали письмо, лавочку отстояли, а обещание стало городской легендой. Позже Дом согласия выкупил у управы права на толкование муниципальных обязательств. Теперь каждый раз, когда Тамара пыталась выйти за ворота, ноги разворачивали её обратно.

— Ночью пробовала через дыру в заборе, — призналась она. — Бесполезно. Соседка воду носит, продукты тоже. Я не жалуюсь.

— Почему вы не подали заявление? — спросил Лев.

— Подала. Мне ответили, что сама обещала. Я бы их всех…

Она оборвала фразу и посмотрела на куст. Впервые мне пришло в голову, сколько несказанного может быть у человека, который боится собственных слов.

Я увидела нить так отчётливо, что захотелось перерезать её пальцами. Рука отозвалась болью.

— Я могу снять, — начала я.

Лев повернул голову.

— Варя.

— Спросить надо сначала, — поправилась я и присела перед соседкой. — Вы хотите уйти с этой лавочки? Хотя бы до аптеки?

— Конечно хочу, дурочка. У меня внучка родила. Я правнука только по телефону видела.

Слова вышли не громко, но взгляд у неё стал совсем другим: больше не свирепым, а уставшим.

Официальная процедура называлась «уточнение объёма обещания при живом свидетеле». Для неё требовалось не меньше пяти дворовых подписей. Мы позвали соседей. Через двадцать минут вокруг лавочки собрались двенадцать человек, две собаки и мужчина, который пришёл спорить только потому, что ненавидел собрания без своего участия.

— Лавочка — общественное имущество! — заявил он.

— Речь о женщине, — сказала я.

— И женщина тоже общественная? — осторожно переспросила Тамара Львовна.

Кто-то захохотал. Мужчина покраснел и настоял, что его неверно поняли. Пока Лев готовил протокол, соседи по очереди рассказывали, как скамейка служила им для ночных разговоров, кормления младенцев и тайного курения после отказа от сигарет. Стоило снять клятву, и соседи заговорили уже не о Тамаре Львовне, а о том, как сохранить саму лавочку.

— Я обещала её не бросать, — сказала Тамара. — Но не обязана стареть на ней, если все вы готовы иногда за ней присматривать.

Лев кивнул. Я подержала её руку — только чтобы подбодрить, никаких нитей. Она произнесла уточнение. Куст зашуршал, и из-под листьев выпало крошечное серебристое семя.

— Можно? — спросила я.

— Оно ваше, если я теперь правда свободна.

Тамара поднялась. Сделала шаг, второй, остановилась возле калитки. За ней начинался тротуар, до которого было два метра. Столько лет уместилось в этих двух метрах, что я не смогла подобрать даже смешную мысль. Женщина медленно перешла границу двора, и только тогда соседи зааплодировали.

— Ну, — сказала она и поправила жилет, — теперь кто-нибудь довезёт меня до правнука. А то разошлись тут, будто концерт окончен.

Лев вызвался отвезти её после оформления бумаг. Я держала на ладони семя, похожее на каплю матового стекла. Чёрная жилка на запястье побледнела, но полностью не исчезла.

— Вы почти вмешались без спроса, — негромко заметил Лев.

— Но остановилась.

— Это и было самым трудным.

Я открыла рот для колкости и закрыла. Чужая правота царапала, но спорить было не с чем.

У ворот стоял мужчина в сером пальто и фотографировал нас телефоном. Когда я подняла голову, он убрал устройство и зашагал к остановке. Лев успел записать номер машины, в которую тот сел.

— Дом согласия? — спросила я.

— Почти наверняка.

Из моего кармана звякнул телефон. Нина сообщила, что из банка звонили ещё раз, а из Дома согласия прислали приглашение на личную встречу с Элеонорой Затонской. Внизу письма стояла фраза: «Рады, что теперь мы говорим на одном языке».

Глава 7. Акт приёма-передачи бывшего

На следующее утро в приёмную Элеоноры я собиралась как на свидание с налоговой инспекцией: взяла все бумаги, надела приличную рубашку и спрятала под каблуком пластырь, чтобы не хромать от новых ботинок. Кирилл настоял на своём присутствии. Он хотел, по его словам, защищать интересы семьи. Семья в его понимании имела широкие границы и обычно заканчивалась там, где приходилось мыть посуду.

— Семьи у нас больше нет, — напомнила я, укладывая его в мягкую сумку с вентиляционными отверстиями.

— У нас всё ещё общие юридические проблемы.

— Это не то же самое, что семья.

Он принял замечание с обиженным достоинством. В автобусе попросил закрыть сумку плотнее, потому что две школьницы обсуждали огурцы для масок. Я честно объяснила ему, что разговор шёл не о нём. Он мне не поверил.

Дом согласия встретил нас стеклянными дверями и ароматом дорогого кофе. На стене висели фотографии людей, которые улыбались в одинаковых белых рубашках. Под ними крупными буквами было написано: «Ваше решение — наша забота». Ниже, почти у плинтуса: «Вопросы пересмотра обязательств рассматриваются в индивидуальном порядке».

— И где здесь написано, сколько длится индивидуальный порядок? — спросила я девушку за стойкой.

— В зависимости от категории решения, — мягко ответила та. — Но у нас высокий процент счастливых клиентов.

— А несчастные клиенты дают согласие на публикацию статистики?

Девушка улыбнулась ещё шире, будто репетировала перед зеркалом.

Пока мы ждали, подошёл мужчина в форме городской службы. В руках он держал папку и букет. Он смотрел то на цветы, то на дверь кабинета.

— У вас свидание? — спросил Кирилл из сумки.

Мужчина подпрыгнул.

— Не совсем. Жена подала заявление на освобождение от обещания жить со мной всю жизнь. Мы оба хотим развестись, но страховка запрещает.

Мне вдруг стало не до шуток. Мужчина рассказал, что они с женой давно спокойно обсудили расставание. С детьми договорились, квартиру поделили. Проблемой оставался купленный когда-то пакет «Нерушимая семья». Он гарантировал, что партнёры не примут решения, способного разбить брак.

— А зачем вы принесли цветы? — спросила я.

— Ей нравятся белые астры. У неё сегодня тяжёлый разговор с консультантом. Я хотя бы это могу сделать по своей воле.

Он заметил, как я посмотрела на букет, и смутился.

— Я её уважаю. Даже если мы больше не вместе.

После его слов мне особенно не понравилось, что за стеклянной перегородкой сотрудницы обсуждали «индекс сохранённых союзов». Люди здесь измерялись не счастьем, а количеством неразорванных ниток.

Элеонора Затонская принимала в кабинете без единого лишнего предмета. Даже цветок на подоконнике был подстрижен так ровно, будто подписал обязательство расти по линейке. Сама она носила тёмно-синее платье и обыкновенные серьги, говорила спокойно, не повышая голоса. От этого её предложение купить мою теплицу казалось ещё опаснее.

— Мне жаль того, что произошло с вашим бывшим партнёром, — сказала она. — Таких инцидентов было бы меньше, если бы люди пользовались надёжными гарантиями.

— Вы хотите сказать, что человек не превратился бы в огурец, если бы вовремя купил вашу страховку?

— Я хочу сказать, что система должна защищать от необдуманных слов.

Лев сидел рядом и записывал. Кирилл, оставленный за дверью кабинета, предварительно потребовал, чтобы его права представляла международная юридическая комиссия. Я пообещала передать это Элеоноре и сдержала слово.

Она улыбнулась в первый раз за встречу.

— С вашей теплицей связан уникальный свидетельский материал. Мы могли бы погасить долг по земле, выкупить права аренды и обеспечить вам собственное помещение под мастерскую. Вы талантливый реставратор. Я видела ваши работы.

Комплимент польстил и тут же насторожил: меня уже успели изучить. Одна часть души хотела попросить показать, какие именно работы; другая приказала первой помолчать.

— Теплица принадлежит моей семье, — сказала я.

— Я понимаю эмоциональную ценность. Но долг реален. Ваша мастерская тоже зависит от банка. Есть предложения, от которых разумно не отказываться.

— Мне нужно увидеть полный проект договора.

Она подвинула папку. На последней странице красовалось слово «СОГЛАСИЕ», а ниже несколько пунктов о передаче исключительного права толковать мои будущие обязательства. Я прочитала дважды.

— То есть если завтра пообещаю Нине испечь пирог, ваши юристы смогут решить, обязана ли я печь его до конца жизни?

— Вы упрощаете.

— Пока стараюсь не усложнить себе жизнь.

Элеонора убрала папку без раздражения.

— Предложение действительно до конца недели. Советую подумать.

После беседы я задержалась у автомата с водой. Лев ждал возле выхода, листая служебный планшет. Я успела рассказать ему про мужчину с астрами, пока аппарат наливал воду в бумажный стаканчик, не переставая желать мне гармонии.

— Я понимаю, зачем люди к ним идут, — сказала я. — Но почему потом нельзя просто сказать: «Я передумал»?

— Потому что гарантию продали не человеку, — ответил Лев. — После подписи уже система решает, что ему можно менять, а что считается нарушением.

— Разве такое можно подписать законно?

— Именно это я и пытаюсь выяснить.

Мы вышли на улицу. Кирилл высунулся из сумки и потребовал объяснить, что Элеонора предложила за теплицу. Я рассказала. Он задумался, потом осторожно произнёс:

— Ты могла бы погасить кредит. Знаешь, сколько времени это тебе сэкономило бы?

— Знаю. Я умею считать.

— Тогда почему сразу нет?

Я остановилась у перехода. Машины ехали быстро; у светофора хрипло пищал сигнал. Рядом пожилая женщина поправляла ремень хозяйственной тележки, а парень в наушниках спорил по телефону с матерью. Обычная улица, где сотни людей имели право решать, что делать дальше.

— Потому что она хочет купить не землю, — сказала я. — Она хочет купить возможность говорить за всех, кто туда придёт.

Кирилл поглядел на меня с непонятной досадой. Может быть, он хотел возразить. Но светофор загорелся зелёным, и нам пришлось перейти дорогу, пока город ещё разрешал делать это по собственному желанию.

К вечеру мы оформили теплицу как место официального расследования. Для этого потребовалось перечислить каждую грядку, полку и хозяйственную ёмкость. Кирилла записали отдельным пунктом как «дееспособного участника, временно изменившего биологические характеристики».

— Слова какие-то неуважительные, — сказал он.

— Напишем «временно выдающийся огурец», — предложила Нина.

— Смешно, смеётся вся семейка.

Он устроился возле окна и внезапно заговорил о Празднике честного слова, который должен был пройти через двадцать три дня. Выяснилось, что Кирилл разрабатывал рекламную кампанию для нового сервиса Дома согласия. По его словам, там собирались раздавать бесплатные гарантии счастливых отношений и защищённых обещаний.

— Бесплатных гарантий не бывает, — заметила Нина. — Кто платит?

— Спонсоры, муниципалитет. Вы ничего в рекламе не понимаете.

— Ты тоже, судя по твоей последней работе.

Кирилл отвернулся. Колкость вертелась на языке, но меня занимало другое. Человек, который утверждал, что не имеет отношения к земельному залогу, прекрасно знал планы организации, поставившей на нём печать.

В архиве Палаты нам выдали электронный перечень обращений по теплице. Я пролистала имена и даты. Среди старых актов мелькнула фамилия Берестов. Я ткнула пальцем в строку.

— Это вы?

Лев посмотрел, закрыл страницу и убрал планшет.

— Старое дело. К нынешнему происшествию напрямую не относится.

— «Напрямую» — чудесное слово. Можно им назвать всё, что не хочется объяснять.

— Варя, мне нужно проверить контекст.

Я открыла рот, чтобы спросить ещё, но он уже передавал мне бумагу о регистрации теплицы. На ней значилось, что проверки станут ежедневными. Мы оба посмотрели на печать, и я подписала согласие только после чтения всех страниц. Вот тебе и моя первая взрослая победа над красивым обещанием.

Глава 8. Оставьте свои гарантии себе

До того дня, когда пироги в Нининой пекарне стали одинаково кислыми, я считала её место самым устойчивым в городе. Пекарня называлась «Слой снаружи», потому что Нина не верила в рекламу с хрупкими обещаниями нежного сердца и верила в хорошее слоёное тесто. За стойкой работал студент Митя. Он путал имена постоянных покупателей, но безошибочно запоминал, кому нельзя корицу. В углу у окна читали газеты двое соседей, которые ссорились из-за политики и одинаково любили пироги с грушей.

На следующий день, в четверг, я пришла к открытию, собираясь забрать для Кирилла хлеб с мягкой корочкой. Если бы мне сказали месяц назад, что я стану выбирать бывшему пищу по принципу «как бы не навредить овощу», я посоветовала бы человеку хорошего врача. Теперь врач был нужен скорее мне — бессонница не красила никого.