Изменил ведьме? Поздравляю, ты огурец! А мне достанется красавчик

— Я! — одновременно сказали мы.

Он перевёл взгляд с меня на переноску.

— Понятно. Прошу в кабинет.

На двери значилось: «Лев Берестов. Ревизор договорных узлов». Внутри всё было аккуратно, кроме одной книжной полки, которая подозрительно кренилась на левую сторону. Я невольно оценила, сколько минут потребовалось бы её подправить.

— Кто произнёс условие? — спросил Лев, усадив меня к столу.

— Он.

— Кто активировал свидетельский узел?

— Кажется, я.

— «Кажется» здесь не годится.

— Я увидела нитку, потянула за неё и получила огурец. Если у вас есть глагол профессиональнее, пользуйтесь.

Лев не улыбнулся, но перестал писать.

— Можете показать руку?

Чёрная жилка была видна даже при дневном свете. Он достал из ящика небольшую лупу, попросил разрешения приблизиться и, получив кивок, осмотрел запястье. Пальцы у него были прохладные, с тонкими следами чернил возле ногтей.

— Долг вмешательства, — сказал он. — У вас есть свидетельская способность. Необученная. Поздравляю с наследством.

— Можно отказаться?

— От дара? Не знаю. От дальнейших решений — можно всегда.

Я попыталась рассмотреть жилку через его плечо. Рука болела только когда я думала о превращении, и это само по себе раздражало.

Кирилл взобрался на край стола.

— Мне двадцать восемь дней дали. А что потом?

— Если узел не развязать, форма закрепится. Разум и гражданские права сохранятся. Растения обычно плохо переносят холод, поэтому зимовать вам придётся осторожно.

— Я вообще-то не растение!

— В регистрационном смысле, разумеется, нет. Поэтому графу «урожайность» мы вычеркнем.

Он вытащил новый бланк, без колебаний разорвал старый и написал сверху: «Условное изменение облика дееспособного гражданина». Кирилл приободрился и сразу попросил указать в особых приметах «выраженные мужские качества».

— Укажем, что вы сами в состоянии подписывать обращения, — сказал Лев. — Этого достаточно.

В кабинете стало неожиданно тихо. Мне не пришлось защищать даже человека, которого я накануне искренне хотела выставить вон. Ревизор делал свою работу, не ожидая похвалы.

— Как вернуть всё обратно? — спросила я.

Лев достал чистый лист и разделил его на три части. Нужно было назвать конкретную ложь перед тем же свидетелем, возместить полученную выгоду или вред и получить моё свободное согласие отпустить узел. Никаких волшебных слов. Никакой вымышленной любви. Три неприятных дела, которые Кирилл обычно доверял кому-нибудь другому.

— То есть мы можем прямо сейчас? — обрадовался он.

— Конечно, если вы готовы признать всё, что скрыли, — сказал Лев.

— Я ничего не скрывал.

— Тогда у вас ещё почти весь срок. Сегодня вы ничего не обязаны решать.

Он отвёз нас проверить теплицу. Секретарь дала мне временное предписание: помещение содержать в безопасности, свидетельский плющ не повреждать, в принудительные обряды не вмешиваться. За самовольное исполнение узла полагался штраф. Штраф был таким, что я автоматически пересчитала его в количество вывесок, которые ещё могла отреставрировать до пенсии.

У теплицы Лев осмотрел корни, проверил дверную раму и попросил оригиналы земельных документов.

— Их нет, — сказала я. — Пропали при расставании.

Кирилл внезапно заинтересовался собственным ботинком.

— Я получу копию в реестре, — продолжила я. — Уже запросила.

Лев достал из моей распечатки страницу с залогом, поднёс к свету и нахмурился. Я не любила это выражение: обычно оно предвещало счёт за дополнительные работы.

— Здесь печать Дома согласия, — сказал он. — Знаете эту организацию?

— Вижу её рекламу на остановках. Сегодня особенно хочется их не благодарить.

— Их печать стоит там, где собственник не оставлял подписи. Это серьёзно.

Он поднял глаза на Кирилла. Тот сделал вид, что тщательно изучает состояние манжета.

— Вы всё ещё уверены, что не оформляли никаких договоров?

— Абсолютно.

Зелёная нить, оставшаяся у плюща, тихо звякнула. Я услышала звук раньше, чем поняла, что не должна была его слышать.

Глава 3. Не мариновать!

Утренний поход за лекарствами для несуществующей медицинской категории начался с аптеки. Фармацевт, женщина лет пятидесяти, выслушала мой рассказ, внимательно рассмотрела Кирилла из-за приоткрытой крышки переноски и сообщила, что у неё есть спрей от плесени, но рекомендовать его человеку она не станет.

— Мне нужно что-то от переохлаждения, — объяснила я. — И совет по питанию.

— С питанием сложно, — сказала она, поправляя очки. — Он сам питается или его поливать?

— Я вообще-то присутствую, — вмешался Кирилл.

— Вижу. Очень сочувствую.

Она дала нам термометр, мягкий теплоизолирующий коврик и адрес частного специалиста по последствиям трансформаций. За консультацию тот просил столько, сколько я надеялась получить за реставрацию трёх старинных вывесок. Пришлось выбирать более дешёвую меру: я открыла домашнюю бухгалтерию и призналась самой себе, что деньги почти закончились.

В мастерской ждали два заказа. У одной женщины треснула свадебная тарелка, у другого клиента была табличка с фамилией семьи, прожившей в Вереске пять поколений. Я могла отказаться и остаться присматривать за Кириллом. А могла предложить ему заняться чем-то полезным, если уж он так любит выражение «партнёрство».

— Будешь отвечать на звонки, — сказала я, ставя переноску на широкий стол. — Не обещай сроков, не торгуйся и не называй меня Варюней.

— Я специалист по рекламе, — оживился он. — Мы можем поднять твою мастерскую. Сделать ребрендинг, взять наружку, запустить реферальную программу.

— Мы можем найти квитанцию на вот эту тарелку. Это сейчас важнее всех рефералов вместе.

Первые полчаса он не выдержал. Клиентке, звонившей по поводу старого чайника, Кирилл предложил новый слоган. Та спросила, почему в телефоне такой тонкий голос. Он заявил, что разговаривает с ней из командировки. Я молча забрала трубку. Когда клиентка ушла, на столе обнаружились перепутанные накладные.

— Если хочешь помогать, попробуй слушать людей, — сказала я.

— Я их слушаю.

— Женщина три раза сказала, что чайник принадлежал её отцу. Ты предложил заменить его современным с автоподогревом.

— Это было практично.

— Это было не то, за чем она пришла.

Я стала вынимать мелкие осколки из коробки, а Кирилл забрался на стопку тетрадей и примолк. Только через час, когда пришёл мужчина с жестяной вывеской и попросил сохранить царапину на букве «о», потому что её оставил его дед, бывший неожиданно уточнил:

— А если царапину не трогать, можно почистить остальное?

Клиент удивился, потом кивнул. Дальше они говорили уже без меня. Кирилл записал пожелания на клочке бумаги, медленно, с трудом удерживая карандаш. Почерк походил на следы бегущего паучка. Он дважды уронил карандаш, но не попросил, чтобы я сделала работу вместо него. Когда клиент ушёл, Кирилл протянул мне запись.

— Я уточнил. Он хочет, чтобы буква осталась кривой.

— Ты это услышал?

— Не надо так смотреть. Я не совсем идиот.

— Приходится пересматривать экспертизу.

Он фыркнул и вернулся к своему коврику. После обеда Кирилл попросил старый телефон, чтобы «хотя бы объяснить людям, что жив». Я включила голосовое управление и увеличила кнопки: обычный экран реагировал на его маленькие пальцы через раз. Телефон я дала только с условием: никаких публикаций без моего разрешения и никакого упоминания теплицы. Он кивнул слишком быстро. Через полчаса на экране у него горел незнакомый редактор видео.

— Что ты делаешь?

— Ничего. Монтаж.

— Мы договаривались.

— Мне нужно вернуть репутацию. Если все думают, что я овощ, никто не захочет подписывать со мной контракты.

Я указала на его нынешнее тело. Он с досадой махнул рукой.

— Ты понимаешь, что я имею в виду.

Я понимала. Похоже, Кирилл хотел первым рассказать смешную версию беды, чтобы никто не успел спросить о том, как она произошла. Когда я забрала телефон, он закричал, что я лишаю его права голоса. Пришлось вернуться, сесть напротив и потратить двадцать минут на объяснение разницы между правом рассказывать о себе и правом публиковать чужую собственность и чужую жизнь.

— Снимай себя, — сказала я наконец. — Только не показывай адрес и не выдумывай, будто я тебя похитила.

Он недоверчиво нахмурился.

— Правда можно?

— Это твоя история тоже. Но не только твоя.

Я отошла к рабочему столу. Десять минут Кирилл снимал видео про то, как трудно быть овощем в мире без пандусов для овощей. Ещё пять подбирал музыку. А потом ткнул в «Опубликовать». Я успела перехватить телефон прежде, чем загрузка закончилась, и сохранила ролик в черновики. На заднем плане отчётливо виднелась бабушкина теплица, а разрешения показывать её всему городу я ему не давала.

До конца рабочего дня оставалось несколько часов. Я вернулась к заказам, но спокойно поработать не успела: следующий посетитель пришёл совсем не за реставрацией.

К концу второго дня я изучила проблемы овощеводства гораздо лучше, чем мечтала. Огурцу было холодно у окна, жарко у батареи, скользко на кафеле и совершенно невыносимо в присутствии кошки. Последнее обстоятельство я понимала: Репа относилась к нему с таким интересом, с каким я изучала условия кредита.

— Мне нужна отдельная комната, — заявил Кирилл, когда я поставила у дивана низкий столик с мягким ковриком.

— У меня две. В одной я работаю, в другой сплю. Третью построишь, когда научишься держать молоток.

— Твоей бабушке принадлежал целый дом!

— Бабушке принадлежала теплица и сарай. Но мне нравится, что ты уже начал делить наследство.

Я прикрепила к столу лист «НЕ МАРИНОВАТЬ», купила небольшой увлажнитель и записала телефон дежурной Палаты. Разумеется, через час Кирилл пожаловался, что стол находится слишком близко к телевизору. Ещё через пятнадцать минут попросил зарядку для телефона.

— Зачем тебе телефон? — спросила Нина, заглянувшая после закрытия пекарни.

— Чтобы работать. Мне, в отличие от некоторых, карьеру никто не отменял.

Она присела перед ним.

— Так. Я сейчас скажу очень плохую мысль, а ты можешь отказаться. Огуречный круассан на нашей вывеске. Лицо скрыто, права соблюдены, гонорар честный.

— Нет, — сказала я.

— Я его спрашивала.

— И он скажет нет, если у него осталась хоть капля…

— Сколько гонорар? — поинтересовался Кирилл.

Нина закрыла рот ладонью. Смех вырвался наружу, как пар из сломанного чайника. Я прервала их обсуждение, объяснив, что рекламная съёмка не лучшее занятие для человека, которому необходимо разбираться с собственным превращением.

После ухода Нины Кирилл всё-таки добрался до черновика. Поставил мой телефон на коробку из-под обуви, переснял начало так, чтобы теплица будто случайно осталась в кадре, и опубликовал видео: «Думайте, прежде чем доверять женщинам. Моя бывшая превратила меня в огурец, но дух предпринимательства у неё не отнять».

За час ролик разошёлся по городским чатам. Нина обнаружила его ещё до того, как успела добраться домой: посетитель пекарни попросил «тот самый круассан, рядом с которым герой». Я узнала о славе из письма банка: «В связи с изменением рискового профиля объекта просим подтвердить вашу платёжеспособность».

— Какой ещё профиль? — спросила я у Кирилла.

Он смотрел число просмотров.

— Варя, это шанс. Я могу монетизировать свою беду.

— А я могу монетизировать твой пиджак. До сих пор лежит в коридоре.

— Ты всегда убиваешь инициативу.

— Особенно если инициатива пользуется моим телефоном без спроса.

Ещё через полтора часа появился представитель Дома согласия — гладкий мужчина с тонким кожаным портфелем. Он представился Антоном Моревым и говорил голосом человека, который привык сначала согласовывать фразу, а уже потом произносить её.

— Госпожа Лунина, мы готовы помочь вам снять административные претензии. Город переживает непростой случай. Думаю, никто не заинтересован в общественной панике.

— Я заинтересована в том, чтобы вы ушли с моего крыльца. Это считается общественным мнением?

Морев улыбнулся и протянул готовый договор. Там значились погашение моего кредита, освобождение от штрафа и аренда теплицы на девяносто девять лет. Пункт об аренде был напечатан шрифтом, который можно было изучать только под микроскопом.

— Вы называете это помощью?

— Взаимовыгодное соглашение.

— Для кого взаимное? Мою выгоду я вижу. А что будете делать с теплицей?

— Развивать инфраструктуру доверия.

— В Вереске и так слишком много людей, которые развивают чужое доверие.

Улыбка у него на миг исчезла. Этого мне хватило. Я вернула договор и закрыла дверь, а он ещё какое-то время стучал, предлагая бесплатную консультацию.

Около девяти вечера Лев приехал зафиксировать пломбой контрольный контур плюща, не запирая вход в теплицу: мне по-прежнему предстояло за ним ухаживать. Он увидел ролик и впервые за наше знакомство позволил себе маленькую, совершенно неслужебную улыбку.

— Смешно? — спросила я.

— Немного. Но не по той причине, по которой надеялся автор.

Он показал мне пломбу: при соблюдении режима теплица оставалась открытой для ухода за растениями, но любые новые узлы здесь запрещались до конца проверки. Когда он наклонился к корням, я заметила на его манжете свежую царапину. Он придерживал ветки рукой, чтобы не ломать, хотя мог просто срезать мешавший побег.

— У вас дома тоже всё разложено по папкам? — спросила я.

— Нет. По ящикам.

— Хоть что-нибудь вы делаете не по инструкции?

— Иногда теряю отвёртку. Это очень тревожит отдел контроля.

Перед сном я разбирала бабушкины коробки и нашла записку, написанную на обороте рецепта компота: «Варька, если вся жизнь потребует у тебя последнее слово, не отдавай его тому, кто обещает за других». Бабушка умерла весной, но в мелкой упрямой скорописи я сразу услышала её голос. Я долго сидела с бумажкой на коленях.

Ночью меня разбудил шорох у двери. Я вышла на кухню: Репа спала, Кирилл похрапывал на столике. За окном шевелилась длинная плеть плюща. Она протянулась от теплицы через двор и цеплялась за дверную ручку моего дома, как человек, которому очень нужно кое-что рассказать.

Глава 4. Ревизор с отвёрткой

Ночью после того, как плющ протянулся ко мне через двор, я вышла на крыльцо в домашних тапочках и тёплой куртке поверх пижамы. В детстве бабушка считала, что человеку, вышедшему среди ночи слушать растения, следует сначала надеть носки. Тогда я смеялась. Теперь шла по мокрой плитке и серьёзно размышляла, как часто наши предки оказывались правы в нелепых вопросах.

Плеть плюща медленно сползла с дверной ручки. На конце плети держался листок, свёрнутый трубочкой. Я расправила его. Вместо жилок по зелени бежали строчки: «Место свидетельского узла вскрывали посторонние. Ищи не того, кто клялся, а того, кто хотел воспользоваться клятвой».

— Могла бы прислать это на почту, бабушка, — прошептала я.

Лист в ответ тихо зашелестел. Я оглядела двор. В окне соседнего дома горел свет; на лавочке под липой кто-то забыл оранжевую хозяйственную сумку. Ни двор, ни соседние окна не изменились. На их фоне говорящий огурец казался почти меньшей проблемой.

Вернувшись, я постучала по переноске. Кирилл высунул голову из-под пледа.

— Чего тебе?

— Кто знал, что ты собираешься прийти в теплицу в тот день?

— Все, кому я жаловался на наш разрыв.

— То есть город?

— Не преувеличивай. Коллеги, один приятель, девушка из рекламного отдела.

— Та, с которой у тебя было «рабочее общение»?

Он спрятался глубже.

— Варя, сейчас два часа ночи.

— Спасибо, у меня уже есть часы. Ты кому-нибудь пересылал документы по земле?

— Я говорил тебе: никаких документов я не подписывал.

Из теплицы донёсся короткий металлический звон. Кирилл вздрогнул и сразу поправился:

— Никаких окончательных. Я точно не подписывал окончательных.

Я выключила свет. Перед сном написала Льву, приложила фотографию листа и попросила объяснить, что значит «вскрывали свидетельский узел». Ответ пришёл через семь минут: «Не входите внутрь до осмотра». Конечно, написала я. Я даже поставила телефон экраном вниз, чтобы эта очевидная рекомендация не раздражала меня ещё сильнее.

Утром Кирилл исчез. Я нашла его в теплице: он отправился «проветриться», а старый механизм оранжереи сам захлопнул створки. На дверях горела свидетельская печать. Чтобы открыть их, следовало произнести связующее слово, которого я не знала. Кирилл метался за стеклом и требовал немедленно вызвать спасателей.

— Я уже позвонила, — сказала я. — Теперь отойди от двери.

— Варя, тут солнце! Я жарюсь!

Я натянула на стекло мокрую простыню, чтобы перекрыть прямые лучи. Потом попробовала поддеть щеколду линейкой. Линейка сломалась; на руке зажглась чёрная жилка. Я отпустила её и едва не заплакала от злости.

Лев приехал с небольшим ящиком инструментов. Поставил его на землю, осмотрел дверь и попросил объяснить, что я уже сделала.

— Намочила простыню, сломала линейку и почти послала весь мир к чертям.

— Последнее обычно не помогает механизмам.

— Вы уже видели такое?

— Неоднократно. Надо снять верхнюю планку.

В отличие от Кирилла, который в подобной ситуации долго объяснял бы, как всё починит, Лев достал отвёртку и начал отвинчивать крепления. Я подала ему переносную лампу. Он не заметил, что это моя реставрационная лампа, дорогая и капризная, зато держал её за металлический обод, не касаясь горячего корпуса. Когда мы сняли планку, обнаружился перетёртый трос. Я дала ему тонкую медную проволоку из своего рабочего чемоданчика.

— Подойдёт, — сказал он. — Хорошая мысль.

Я уставилась на его затылок. Обычно мужчины начинали комплименты с моей внешности, а заканчивали просьбой перенести тяжёлую мебель. Похвала проволоке оказалась неожиданно приятной.

Кирилл между тем не бездействовал.

— Я всё слышу, — кричал он. — Если собираетесь флиртовать, пожалуйста, сначала спасите заложника!

— Заложник, — ответила я, — сдвинь горшок. Мы открываем окно.

— Он тяжёлый.

— Он пустой!

— Мне сложно оценивать мир в новой комплектации!

Окно поддалось. Лев просунул руку внутрь, опустил рычаг и открыл дверь. Я тут же перенесла Кирилла в тень и дала воды. Бывший принял заботу как должное, потом попросил компенсацию за моральные страдания. Я написала на листке «счёт за воду — один рубль» и протянула ему. Он смял листок, насколько позволяли пальцы.

Лев тем временем осматривал корни плюща. Несколько ростков были надрезаны так ровно, как не бывает от случайной поломки. В земле я заметила маленькую ямку размером с лесной орех.

— Здесь что-то было, — сказала я.

— Семя отказа. Очень редкое. Должно появляться только после добровольного освобождения узла.

— Бабушка их выращивала?

— Судя по корневой структуре, да. Кто-то забрал одно до нашего приезда.

— Ваша бабушка иногда работала с Палатой, — сказал он, осторожно перекладывая лист в бумажный конверт. — Последние годы неофициально. Ей не нравилось, что свидетельские места превращают в имущество компаний.

— Она мне говорила, что у нас в городе закон способен заставить чайник не остывать, но не может заставить человека вовремя вымыть его.

Лев одобрительно кивнул.

— Похоже на неё.

— Вы были знакомы?

— Заочно. Я изучал её отчёты. Она никогда не соглашалась с ответом, если он красиво звучал, но не объяснял действия.

Мы стояли возле открытого люка под столом теплицы. Внутри темнел старый привод, ещё пахло машинным маслом. Лев просил не касаться зачарованных корней до окончания осмотра, поэтому я занялась механикой — осторожно снимала ржавчину с петли, которую он уже разобрал.

— Почему вы всё время чините вещи руками? — спросила я. — Вы же умеете магию.

— Умею. Она очень хороша для свидетельств. Для старого винта лучше отвёртка. Особенно если винт не давал согласия на колдовство.

Я подняла голову. Ни тени улыбки.

— Это вы пошутили?

— Не исключено.

Мне пришлось отвернуться, чтобы он не увидел улыбку. Через минуту он попросил у меня тонкую кисть. Я дала не ту, и он не стал читать лекцию, просто показал, как добраться до узкой канавки рядом с корнем. Работать с ним вдвоём было неожиданно удобно: никто не лез поверх локтя и не объяснял мне мою же работу. Когда Лев потянулся мимо меня за тонкой кистью, его рукав скользнул по моему предплечью. Он тут же отодвинулся, оставив между нами прежнее расстояние. Я же ещё пару секунд слишком внимательно смотрела на канавку в металле и злилась на себя за то, что вообще заметила это прикосновение.

Когда мы смыли остатки земли возле пустой ямки, у корня открылась едва заметная царапина. Лев попросил меня показать место, где я увидела волшебную нить в первый раз. Я положила ладонь на стеклянную раму. Чёрная жилка на запястье отозвалась уколом. Под верхним слоем почвы блеснул тонкий серебристый обломок оболочки — меньше ногтя.

— Это могло остаться от того семени? Плющ ночью пытался предупредить именно о нём? — спросила я.

— Возможно. Но пока это ваша догадка. Мы зафиксируем её отдельно от того, что можем доказать.

Я покосилась на ревизора. В иных обстоятельствах меня взбесила бы его правильность. Теперь он не отнимал у меня надежду, а просто делал её пригодной для суда.

Он упаковал образец почвы в бумажный пакетик, поставил дату и предложил сделку. Палата не будет закрывать теплицу, если я разрешу официальное исследование растений и пообещаю — он поправился: письменно подтвержу — что не стану больше трогать чужие узлы самостоятельно.

— Только при мне, — сказала я. — Никаких тихих раскопок. И опись каждого горшка.

— Согласен.

— Ещё никаких подмен слов в тексте. Я буду читать договор сама.

— Рассчитывал на это.

— Вы сейчас издеваетесь?

— Совсем немного.

Мы сели на перевёрнутые ящики составлять опись. Кирилл носил нам карандаши, постоянно уточняя, оплатят ли ему работу. Я сперва отмахивалась, потом выдала ему два бумажных рубля из старой настольной игры, найденной в коробке. Он внимательно рассмотрел их и сказал, что при нынешней инфляции денег хватит на половину разговора.

Через два часа Лев собирался уходить. Я вышла за ним к воротам.

— Вы говорили про три условия, — сказала я. — Я могу не соглашаться отпускать узел?

— Можете. Ваше согласие — отдельная вещь. Никто не вправе заставить вас простить ложь.

— А если он выполнит первые два?

— Тогда у вас останется право решить. Только учтите, — он закрыл ящик, — решение удержать человека в чужой форме тоже имеет цену.

Он не уговаривал меня быть хорошей. Эти слова попали неприятно точно. Я молча кивнула.

Позже пришли результаты предварительного анализа: в земле обнаружили остатки семени отказа, украденного из зарегистрированной коллекции. Документ был подписан двумя печатями — Палаты обещаний и Дома согласия. Одна означала проверку; другая выглядела как чужая рука у меня на пороге.

Глава 5. Самая честная ложь

Кирилл признался на третий день. Не во всём, конечно. Во всём он признавался только когда ему удавалось представить признание собственной заслугой. После истории с заевшей оранжереей мы сели за поздний завтрак, и он наконец перестал делать вид, что рекламный договор появился без его участия.

— Я подписал черновик рекламного договора, — сообщил он за завтраком. — Но это вообще не считается.

Я держала чашку двумя руками. Так меньше хотелось её бросить.

— Что именно ты рекламировал?

— Концепцию стабильных отношений.

— Отличный выбор человека для проекта.

— Мы тогда ещё были вместе, Варя. Не начинай.

— При чём здесь мы? Как договор связан с бабушкиной землёй?

Он долго ковырял ногой край салфетки. Сидеть за кухонным столом теперь приходилось в самодельном стульчике из перевёрнутой мыльницы, который я обтянула тканью. Было у этого положения одно преимущество: Кирилл не мог эффектно уйти, хлопнув дверью, не попросив сначала помочь ему спуститься.

— Никак, — наконец сказал он. — Проект отдельно, земля отдельно.

Я показала ему извещение о залоге. Он отвернулся к окну.

В полдень приехал Лев с результатами экспертизы почвы. Семя отказа относилось к разновидности «освободитель»: растение могло вырасти только там, где обещание снимали добровольно, без угроз и покупного согласия. Последнюю известную партию зарегистрировали два месяца назад на городском рынке.

— Я пойду с вами, — сказала я, когда Лев стал складывать бумаги.

— Это служебный выезд.

— Семя украли из моей теплицы.

— Поэтому я и собирался предложить вам присутствовать. Но не советую хватать незнакомые растения.