Прежние жильцы

— А что?

— Ищу Нину Белову. Раньше жила в сорок седьмой.

Женщина сильнее сжала руку ребёнка.

— Не знаю такую.

Мальчик потянулся к стеклянной двери медицинского кабинета.

— Мам, а тётя Нина, которая конфеты давала?

Женщина побледнела не от страха — от злости на случайность.

— Это другая тётя Нина.

Она наклонилась, застегнула сыну куртку и быстро повела к выходу. Лев не пошёл следом. В детской комнате осталась воспитательница, полная женщина с короткими волосами. Она собирала кубики в пластиковый ящик и делала вид, что не слышала разговора.

— Ребёнок мог перепутать, — сказал Лев.

— Конечно.

— А вы?

— Я на работе.

— Как вас зовут?

— Зачем?

— Чтобы не записать вас как безымянного свидетеля.

Женщина выпрямилась.

— Не записывайте меня вообще.

На стене за ней висели фотографии с праздника двора. Дети рисовали дом, сажали рябину, держали бумажные фонари. В первом ряду стояла Ксения с лопатой. На другой фотографии она вручала воспитательнице конверт и грамоту.

— Зарплату платит управляющая? — спросил Лев.

— Родители платят.

— Через управляющую.

— Через кассу клуба.

— Клуб арендует помещение у «Бережного сервиса».

Воспитательница швырнула последний кубик в ящик.

— Вы хотите, чтобы я лишилась комнаты? Здесь двадцать восемь детей по очереди. В муниципальный сад некоторые третий год попасть не могут. Закроют нас — вы им место найдёте?

— Нет.

— Тогда не ходите и не спрашивайте, кому дети махали во дворе.

— Они махали Нине?

— Я этого не говорила.

— Не говорили.

Лев записал её точные слова уже в машине. Если бы он хотел красивой истории, получилось бы: ребёнок опознал Нину, воспитательница подтвердила. Но ребёнок мог знать другую женщину, а воспитательница не подтвердила ничего. Её цена была не личной. За её молчанием стояли двадцать восемь семей, и потому оно казалось ей не трусостью, а обязанностью.

У служебной стоянки он увидел белый микроавтобус «Бережного пути». Водитель курил у открытого капота. Льва он узнал позже, чем остальные, — только когда тот назвал фамилию.

— Карелин? Который с хозяйской дочкой жил?

— Жил.

— Тогда чего вам пропуск не открывают?

— Теперь не живу.

Водитель рассмеялся и спрятал сигарету в банку из-под кофе. Его звали Павел. На ветровом стекле лежал маршрутный лист: станция, поликлиника, рынок, Бережный. Поездки для жителей включали в ежемесячный платёж, но записываться нужно было у диспетчера.

— Нину Белову возили в поликлинику? — спросил Лев.

Павел перестал улыбаться.

— Я фамилии не проверяю.

— Женщина около шестидесяти, невысокая, седая. Жила в сорок седьмой.

— Много таких.

— У неё суставы болят. Ходит медленно, правую ногу ставит боком.

Лев помнил, как Нина шла к технической двери. Тогда он решил, что она споткнулась о ковёр. Сейчас движение вернулось целиком: правая ступня наружу, ладонь на стене, короткая остановка перед порогом.

Павел опустил капот.

— Может, возил. Может, нет. Четыре года — срок.

— Маршрутные листы хранятся?

— Месяц.

— Запись по фамилии?

— У диспетчера.

— А вы получаете список?

— На день. Потом сдаю.

— Кому?

Павел кивнул на технический дом.

— Если я покажу фотографию, узнаете?

— Не надо.

Лев всё же достал телефон, но экран не включил.

— Почему?

— Потому что мне кредит ещё два года платить.

— Автобус принадлежит фирме?

— Автобус принадлежит банку. Работа принадлежит фирме. Мне принадлежит только долг.

Павел открыл водительскую дверь.

— И дочка у вас здесь живёт, — сказал Лев, заметив на панели детский рисунок с номером третьего корпуса.

— Бывшая жена с дочкой. Квартиру она получила по служебной скидке. Если меня уволят, скидку пересчитают. Теперь достаточно причин?

— Достаточно.

— Тогда забудьте, что подходили.

— Не забуду. Но ваше имя никому не назову без согласия.

Павел задержался на подножке.

— Списки не месяц хранят, — сказал он, глядя в салон. — Месяц у водителя. В диспетчерской дольше, потому что по ним считают льготные поездки. Только там номер квартиры, не фамилия.

— Сорок седьмая ездила?

— Я ничего не помню.

Дверь закрылась. Микроавтобус отъехал к воротам.

К одиннадцати у Льва было три разговора и ни одного показания. Каждый человек сообщал ровно столько, чтобы собственное молчание не казалось ему соучастием. Магазин мог передавать пакеты без имени. Дети могли видеть Нину. В диспетчерской могли храниться списки поездок по номеру квартиры. Из этих «могли» нельзя было построить заявление. Зато стало понятно, почему просьба просто рассказать правду здесь звучала как требование отдать ключи, работу или место ребёнка.

Михаил приехал на старом фургоне без фирменных наклеек. Обычно на дверях был его номер и красная надпись «Пожарная автоматика». Теперь остались светлые прямоугольники на выцветшей краске.

— Снял? — спросил Лев.

— Сами отклеились.

— Вчера держались.

— Значит, ночь была тяжёлая.

Михаил достал из кузова папку и термос.

— Мне позвонили из Северной рощи. Там тоже Черновы обслуживают часть домов. Сказали, конкурс на следующий год отменён, продлят старого подрядчика.

— Тебя?

— Другого старого подрядчика. Который появился сегодня утром.

Он налил чай в металлическую кружку. Руки у него дрожали от холода или бессонной ночи.

— Сиделка сколько стоит? — спросил Лев.

— Не начинай.

— Сколько?

— Три тысячи за день. Плюс такси, если задержу.

— Я переведу.

— Тогда я уеду. Мне нужен товарищ, а не заказчик.

Лев закрыл банковское приложение.

— Что в папке?

— Копии заявок за последние два года. Свои я храню пять лет. Когда инженера зовут проверить датчик, ему часто пишут, кто не открыл дверь и у кого лежачий больной. Это нужно, чтобы второй раз приехать не зря.

Они сели в фургон. Михаил положил папку между ними и надел очки. В заявках значились корпуса, квартиры и фамилии заявителей. По сорок седьмой было две записи: «доступ через управляющую» и «жилое помещение освобождено, проверка из общего коридора». Обе подписал диспетчер. Фамилия Беловых не встречалась.

— Это подтверждает их версию, — сказал Лев.

— Это подтверждает, что меня внутрь не пустили.

— Почему ты согласился проверить из коридора?

— Потому что датчик в квартире якобы сняли после освобождения. В общем коридоре стоял другой, я его и проверил. Вот фото.

На распечатке был потолок перед дверью №47. Дата — два года назад. Дверь выглядела так же, как в ночь показа, только коврика не было.

— Посмотри на нижний угол, — сказал Михаил.

Из-под двери выходила тонкая полоска ткани.

— Тряпка?

— Или край половика. Тогда не обратил внимания.

— Этого недостаточно.

— Знаю.

Михаил перелистнул страницу. В заявке было указано: «Жалоба жильца сверху на запах приготовления пищи через вентиляционный стояк». Номер квартиры заявителя закрашен копировальной машиной, но Михаил поднял оригинал к стеклу. Под чёрной полосой проступали две цифры.

— Пятьдесят один, — прочитал Лев.

— Над сорок седьмой.

— Кто там живёт?

— Узнаем.

— Нет. Сначала решим, что мы можем просить у человека. У нас уже трое, которых легко оставить без заработка.

— А нас легко оставить без времени.

— Это не делает их расходным материалом.

Михаил снял очки.

— Красиво говоришь. Когда сам водил покупателей, тоже спрашивал у продавцов, кого можно оставить без времени?

Лев посмотрел на заявку. В углу стояла дата — через два года после официального выезда Беловых.

— Нет, — сказал он. — Поэтому теперь и спрашиваю.

В пятьдесят первой жила Раиса Павловна, вдова железнодорожника. Она открыла после третьего звонка, не снимая цепочку. Из квартиры пахло жареным луком. Узнав Михаила, впустила обоих, но дверь оставила открытой.

— Если про датчик, он опять пищит ночью, — сказала она.

— Про старую заявку, — ответил Михаил. — Вы жаловались на запах еды из вентиляции.

— Каждый жалуется. Вытяжку сделали как попало.

— Указывали, что пахнет из сорок седьмой.

Раиса Павловна поставила на плиту чайник.

— Не помню.

— Это было два года назад, — сказал Лев. — После официального освобождения квартиры.

— Значит, ошиблась номером.

— Вы видели, кто там жил?

Она достала три чашки, затем одну вернула в шкаф.

— Вас двое.

— Видели Нину Белову?

— Нина уехала.

— Когда?

— Давно.

— Кто вам сказал?

— Все знали.

Чайник ещё не закипел, но Раиса Павловна выключила его.

— Мне пересчитали плату за отопление, — сказала она. — Михаил знает. У меня угловая квартира, зимой было пятнадцать градусов. Три месяца ходила, пока Ксения Сергеевна не распорядилась сделать скидку. Если решат, что скидка ошибочная, я пенсию отдам за долг.

— Скидка оформлена решением комиссии, — сказал Михаил. — Её не могут отменить за разговор.

Раиса Павловна посмотрела на него почти с жалостью.

— Ты умный мужчина. Тебе потому и трудно. Бумагу отменять не надо. Надо в январе два дня не прислать слесаря. Я потом сама попрошу прощения за любой разговор.

Лев убрал журнал в карман.

— Мы не будем спрашивать о Беловых.

— Уже спросили.

— Тогда спросим о вашей заявке. Вы сами её подавали?

— Сама.

— Запах был из вентиляции?

— Был.

— Вы знали, из какой квартиры?

— Нет. Диспетчер записала сорок седьмую, потому что так решила.

Это звучало как спасительная поправка. Лев не спорил.

— У вас сохранилась копия обращения?

— Зачем бы?

Раиса Павловна проводила их до двери. Когда Михаил уже вышел, она удержала Льва за рукав.