Тишина говорит

— Мам, смотри.

— Что?

— Дерево вниз растёт.

Она посмотрела на отражение и неожиданно рассмеялась. Миша улыбнулся: значит, всё хорошо. Детская тревога редко выдерживает, если взрослый улыбается по-настоящему. Марина присела рядом с ним прямо на корточки возле грязного снега.

— Красивое?

— Кривое.

— Почему?

— Вода двигает.

Он ткнул пальцем в отражение. Марина смотрела не на лужу, а на сына — на его сосредоточенный профиль, светлую прядь, выбившуюся из-под шапки, на глаза, которые замечали перевёрнутое дерево, но могли не услышать собственное имя. В этот момент страх впервые перестал быть предположением. Он ещё не стал диагнозом, не получил названия, не оброс врачами, аппаратами и занятиями. Но Марина уже знала: они будут проверять слух.

Вечером Сергей снова попросил не ставить диагноз до врача, но спор закончился быстро. Он встал за спиной рисующего сына и несколько раз позвал его; Миша обернулся лишь тогда, когда заметил отцовское отражение в тёмном окне. На листе было перевёрнутое дерево из лужи — ветви уходили вниз, в другой, подземный двор. Сергей сел рядом. Когда Миша спросил, почему папа грустный, тот впервые не спрятался за привычным «ничего» и признал: немного. Этого объяснения ребёнку хватило. Отец смотрел, как ветка возникает из нескольких линий, и чувствовал уже не только страх, но и почти болезненную нежность: сын жил в мире, о котором он до сих пор знал меньше, чем думал.

Сергей попытался найти объяснение в собственной семье: вспоминал позднюю речь, расспрашивал мать о слухе, цеплялся за историю деда, оглохшего уже взрослым на шумном производстве. Ничего не складывалось в удобную причину. Мать лишь попросила не винить ни Марину, ни себя — и Сергей понял, что именно этим незаметно и занимается. Позже он сел рядом с Мишей, рисовавшим поезд. Одно колесо получилось меньше остальных. На предложение начать заново мальчик отказался и превратил ошибку в часть механизма, дорисовав вокруг неё тень. Сергей улыбнулся: бумагу нельзя вернуть назад, можно только продолжить рисунок. Взрослым, вероятно, предстояло научиться тому же.

Ночью он долго не мог уснуть. За стеной тихо разговаривали родители. Отдельные слова опять то появлялись, то исчезали. Но Миша уже не старался их ловить. Он смотрел на свой рисунок перевёрнутого дерева, лежавший на тумбочке, и думал только о том, что завтра мама обещала купить новый альбом. Он ещё не знал, что через несколько дней его посадят в тихой комнате, наденут большие наушники и попросят нажимать кнопку, когда появится звук. Не знал, что впервые обнаружит существование звуков, которых для него нет. Не знал, что начнёт бояться тишины, которую прежде не замечал. Пока тишина была просто частью комнаты. Как темнота между предметами. Как белое место на листе, куда ещё ничего не нарисовали.

Глава 2. За закрытой дверью

К врачу записали на четверг. До четверга оставалось три дня, и эти три дня Марина прожила так, будто за ней всё время шли часы, которых никто другой не слышал. Она не рассказывала о тревоге ни своей матери, ни подругам, ни коллегам. Стоило назвать страх вслух, как он приобрёл бы форму, а ей хотелось до последнего оставить его расплывчатым, необязательным. Пока не было заключения, можно было говорить себе, что Миша просто невнимателен. Можно было вспоминать, как он слышит шелест пакета с конфетами из соседней комнаты, и смеяться над собственными подозрениями. Можно было надеяться, что врач посмотрит уши, пожмёт плечами и отправит домой.

До приёма оставалось два дня, и Марина почти против воли превратила обычный быт в наблюдение: услышал ли просьбу из-за спины, отреагировал ли в шуме, сколько раз переспросил. Сергей сердился не на неё, а на этот домашний экзамен и на собственный страх; он просил дождаться врача. Миша быстро заметил напряжение по лицам родителей, хотя воды в раковине и бритвы хватало, чтобы часть слов пропала. На вопрос, ругаются ли они, Сергей ответил «нет», Марина — «немного». Миша подумал и вынес приговор обоим: раз папа упрямый, а мама всё заранее знает, значит, виноваты оба. Смех на несколько минут вернул дому обычную жизнь.

В детском саду Нина Викторовна теперь тоже наблюдала. Марина попросила её не делать из этого события и ничего не говорить Мише. Воспитательница согласилась, но быть незаметной оказалось трудно. Она несколько раз специально обращалась к нему, находясь за спиной, потом подходила ближе, меняла громкость. В шумной группе картина становилась очевиднее: если дети кричали, двигали стулья, строили башню из кубиков, Миша мог пропустить даже довольно громкое обращение. Если всё вокруг стихало, он откликался гораздо чаще.

В тот день детям читали сказку. Нина Викторовна посадила Мишу в первом ряду, почти напротив себя. Он слушал лучше, чем обычно. Вернее, смотрел. Его глаза всё время находились на лице воспитательницы. Когда она поворачивалась к картинке в книге, Миша слегка напрягался; когда снова смотрела прямо, расслаблялся.

После чтения детей спросили, почему лиса обманула героя. Руки взлетели вверх. Миша руку не поднял. Он вообще не любил вопросы после сказок. Сама история могла нравиться, но когда взрослый начинал проверять, что ребёнок понял, удовольствие исчезало. Нина Викторовна всё же обратилась к нему:

— Миша, а ты как думаешь?

Он увидел, что она говорит именно с ним, но вопрос разобрал не полностью.

— Что?

Несколько детей засмеялись. Не зло. Просто слово «что?» прозвучало громче, чем нужно, а дети смеются над любым неожиданным звуком.

— Почему лиса обманула? — повторила воспитательница медленнее.

Миша пожал плечами.

— Хотела.

— Что хотела?

— Ну... это.

Он не мог вспомнить нужное слово. Кто-то сзади подсказал. Миша услышал лишь обрывок. Смех повторился. Тогда он насупился и замолчал совсем. Нина Викторовна быстро переключилась на другого ребёнка, но эпизод остался у неё в памяти. Раньше она бы решила, что Миша упрямится или плохо слушал сказку. Теперь увидела другое: он потерял нить не потому, что не интересовался, а потому что не удержал речь в общей мешанине голосов.

После тихого часа он рисовал. На листе был длинный коридор с дверями. В конце — большое окно. Нина Викторовна присела рядом.

— Это где?

Миша посмотрел на её губы.

— Здесь.

— В садике?

— Да.

— А почему окно большое?

Он пожал плечами.

— Там свет.

Она хотела спросить, почему двери нарисованы тёмными, но остановилась. Мальчик уже снова склонился к бумаге. В последние дни он всё чаще рисовал то, что находилось перед глазами, и делал это необычно для своего возраста: не украшал картинку солнцем и цветами, не добавлял улыбающиеся лица просто потому, что так принято. Он выбирал детали, которые действительно заметил. От этого рисунки иногда выглядели странно, почти пусто, зато в них было узнаваемое место.

На прогулке это проявилось иначе. Миша легко замечал жесты, направление взгляда, выражение лица и по ним понимал то, чего не расслышал. Если взрослый стоял спиной или далеко, слова становились ненадёжными; приблизившись, он часто угадывал ситуацию ещё до повторения. Нина Викторовна записала для себя простое наблюдение: дело не в том, что мальчик «не слушает». Он всё время собирает смысл из того, что до него доходит.

После прогулки Марина решила не ехать домой сразу. Они зашли в маленькое кафе возле остановки — то самое, мимо которого обычно проходили, потому что цены там казались неоправданно высокими. Внутри пахло выпечкой и кофе, окна запотели, на стекле висели бумажные снежинки. Миша выбрал булочку с маком только потому, что на ней было больше всего чёрных точек, и долго откусывал по краю, стараясь не разрушить середину. Марина сидела напротив и впервые за несколько дней позволила себе смотреть на сына без проверки. Не окликала со спины. Не шептала специально. Не следила, услышит ли он ложку, упавшую у соседнего столика. Она просто смотрела, как он ест, как языком ловит мак с губы, как прищуривается, когда за окном автобус проходит через грязный снег.

За соседним столом сидели мать и девочка примерно Мишиного возраста. Девочка говорила без остановки — быстро, звонко, перескакивая с одного на другое. Марина невольно слушала. Вот именно такого детского потока речи у них дома никогда не было. Миша говорил, когда ему было что сказать, и чаще коротко. Иногда фраза рождалась легко, иногда рассыпалась на два-три слова. До последних дней Марина считала это характером. Теперь чужая девочка действовала на неё почти болезненно. Она заставила себя отвернуться. Сравнение — один из самых бессмысленных родительских видов страдания. Всегда найдётся ребёнок, который раньше заговорил, быстрее научился читать, увереннее держится на утреннике, лучше ест овощи. Но когда появляется страх за здоровье, сравнение перестаёт быть мелкой слабостью и становится почти навязчивым: родитель ищет рядом доказательство нормы, а потом прикладывает к нему собственного ребёнка, как линейку.

— Мам.

Марина вздрогнула.

— Что?

Миша показывал на запотевшее окно.

— Можно?

— Что можно?

Он провёл пальцем по стеклу.

— Рисовать.

— Только маленько, а то нас выгонят.

Он нарисовал круг, потом два окна, крышу. Дом получился прозрачным: за линиями были видны остановка, люди и жёлтый автобус. Миша стёр ладонью кусок пара и дорисовал дерево так, что настоящее дерево на улице оказалось внутри нарисованного дома.

— Оно в комнате, — сказал он и засмеялся.

Марина тоже улыбнулась. Потом к кафе подъехала машина, водитель громко хлопнул дверью. Миша повернул голову сразу. Чуть позже официантка, стоя у него за спиной, спросила, убрать ли тарелку. Он не отреагировал. Марина увидела оба эпизода и впервые не стала мысленно ставить галочки. Завтра специалисты разберутся лучше. Сегодня у них была булочка, запотевшее стекло и ещё двадцать минут до автобуса.

На обратной дороге Миша неожиданно спросил:

— Врач будет сердиться?

— На что?

— Что я не слышу.

Марина остановилась посреди тротуара. Люди обходили их, кто-то задел её сумкой.

— Нет. Конечно нет.

— Анна Сергеевна сердится, когда я «л» не говорю.

— Она не сердится. Она хочет, чтобы получилось.

Миша задумался.

— Лицо сердится.

Марина не нашлась сразу. Возможно, логопед просто сосредотачивалась. Возможно, уставала. Для ребёнка разница между раздражением и напряжением взрослого не всегда очевидна.

— Если тебе кажется, что кто-то сердится, можно спросить, — сказала она.

— Я спрашиваю. Вы говорите «нет».

Это было настолько точно, что Марине стало стыдно.

— Тогда будем говорить честнее.

— Хорошо.

Он принял обещание без торжественности и уже через минуту заинтересовался следами собаки в снегу. Марина же несла эту короткую беседу до самого дома. Страх за слух вдруг показал ей другую, не медицинскую проблему: взрослые слишком часто требуют от ребёнка точности, сами отвечая ему удобными словами. «Ничего». «Не сержусь». «Всё хорошо». В их семье этих фраз было много.

Вечером она сказала Сергею:

— Давай договоримся: при нём не врать, что всё хорошо, если нам страшно.

— И что говорить? «Миша, мы в панике»?

— Нет. «Мы волнуемся, но разберёмся».

Сергей подумал.

— Звучит как инструкция к стиральной машине.

Марина рассмеялась.

— Придумай лучше.

— Я волнуюсь, но мама всё контролирует.

— Сергей.

— Уже хуже, понял.

Из комнаты донеслось:

— Я слышу!

Они оба замолчали, потом рассмеялись ещё сильнее. Миша не понял причину, но пришёл посмотреть. И несколько минут они втроём стояли в коридоре, объясняя друг другу шутку, которая от объяснения становилась только глупее. Это был хороший вечер накануне врача — не потому, что страх исчез, а потому, что страху снова пришлось делить место с жизнью.

Дома Миша попробовал играть с зеркалом. Он произносил без звука знакомые слова и смотрел, можно ли узнать их по губам. «Мама» получалось легко. «Папа» тоже. «Дом» — хуже. Сергей застал его.

— Что делаешь?

Миша приложил палец к губам и без голоса сказал «папа».

— Папа, — угадал Сергей.

Миша обрадовался. Потом беззвучно произнёс «машина». Сергей не понял.

— Каша?

Миша захохотал. Игра продолжилась. Через десять минут все трое сидели перед зеркалом и пытались читать губы друг друга. Марина обнаружила, что это гораздо труднее, чем кажется. Даже знакомое слово без контекста можно понять неправильно.

— Вот, — сказал Сергей. — А мы от него иногда ждём, что он всё поймёт по лицу.

Марина посмотрела на мужа.

— Никто не ждёт всё.

— Я ждал.

Это признание прозвучало спокойно. Миша уже не слушал. Он беззвучно строил гримасы в зеркале и смеялся над собой.

В тот вечер взрослые впервые попробовали его стратегию на себе — и она перестала казаться простой.

Вечером накануне приёма к ним приехала бабушка — Маринина мать, Галина Петровна. Она принесла пакет мандаринов, банку домашнего варенья и свою уверенность в том, что всё происходящее чрезмерно раздуто. Едва сняв пальто, она позвала Мишу из прихожей:

— Внучек, иди, что принесла!

Миша был в комнате и не пришёл. Галина Петровна посмотрела на дочь.

— Заигрался.

Марина ничего не сказала. Бабушка прошла до дверей комнаты.

— Мишенька!

Он увидел её и сразу вскочил.

— Баба!

— Вот. Всё слышит, — торжествующе сказала она, хотя именно этот маленький эпизод доказывал скорее обратное: Миша отреагировал, когда увидел.

Сергей ушёл на кухню ставить чайник. Марина решила не спорить. Но разговор всё равно возник сам. За столом Галина Петровна внимательно наблюдала за внуком. Миша чистил мандарин и складывал белые прожилки в отдельную кучку. Бабушка спросила, как дела в садике. Он не понял первого раза. Она повторила. Потом ещё один вопрос. Миша снова переспросил. Галина Петровна нахмурилась.

— Он всегда так много «что» говорит?

Марина посмотрела на неё.

— Вот поэтому мы идём проверять слух.

— Я не сказала, что...

— Знаю.

Бабушка замолчала. Через несколько минут сама попробовала говорить, не поворачиваясь к внуку.

— Миш, хочешь ещё мандарин?

Он продолжал рисовать пальцем по столу каплей сока. Она повернулась лицом:

— Мишенька, ещё дать?

— Да.

Галина Петровна впервые ничего не сказала о врачах. Позже, когда Миша ушёл играть, она тихо произнесла:

— Может, и правда стоит проверить.

Марина почувствовала странное удовлетворение и тут же устыдилась. Ей хотелось быть правой в вопросе, в котором лучше было ошибиться.

— Я не хочу, чтобы ты признала мою правоту, — сказала она. — Я хочу, чтобы всё оказалось ерундой.

— Конечно.

Галина Петровна взяла дочь за руку. Это был жест из Марининого детства. Когда она падала, болела, переживала экзамены, мать именно так накрывала её пальцы своими.

— Я просто боюсь за тебя тоже.

— За меня зачем?

— Потому что ты уже себя съела.

Марина отвернулась.

— Я должна была заметить.

— Ты мать, а не прибор. Что могла — замечала.

Эта простая фраза не сняла вины, но немного изменила её форму. Марина вдруг вспомнила собственное детство, когда мать тоже не всегда замечала важное вовремя, говорила не те слова, сердились друг на друга, потом мирились. Родительство никогда не было состоянием всезнания. Просто пока ребёнок маленький, он верит, что взрослый знает всё, а взрослый иногда сам начинает в это верить. Сергей сидел напротив и молчал. Его отношения с тёщей редко отличались нежностью, но сейчас он был благодарен ей за то, что Марина хотя бы перестала повторять «я должна была».

После чая Галина Петровна попросила Мишу показать рисунки. Он принёс альбом. Бабушка хвалила всё подряд — машину, дерево, кривое ухо, тёмный коридор.

— Как красиво!

Миша на третьем листе начал раздражаться.

— Не всё красиво.

— Для меня красиво.

— Этот плохо.

Он показал машину с разными колёсами.

— Ничего, зато мило.

Миша не знал слова «мило» в применении к рисунку и посмотрел на мать.

— Бабушке нравится, — объяснила Марина.

— Но колесо плохое.

— Значит, потом нарисуешь лучше.

Он подумал и согласился. Этот ответ устраивал больше, чем автоматическая похвала. Когда бабушка уехала, Сергей сказал:

— Знаешь, он уже понимает, когда его хвалят просто так.

— Дети вообще многое понимают.

— Опасная теория.

— Для родителей — да.

В следующие дни взрослые замечали, как по-разному Миша воспринимает один и тот же мир. Музыка могла доходить до него ритмом и низкими звуками, а слова поверх неё исчезали; тихая речь лицом к лицу, наоборот, оставалась понятной. Он не выглядел человеком, живущим в тишине, — просто некоторые части звуковой картины оказывались размыты. Это различие было труднее принять, чем простое «слышит» или «не слышит».

После визита к районному врачу вечер прошёл удивительно спокойно. Возможно, потому что все устали. Марина сварила картошку, Сергей открыл банку селёдки, Миша отказался есть рыбу и потребовал сосиску. Никто не говорил о направлении. Бумага лежала на холодильнике под магнитом и казалась обычным листом среди квитанций.

После ужина Миша пошёл купаться. В ванной он любил наливать воду в пластиковый стакан и переливать из одной игрушечной чашки в другую. Сергей сидел рядом на закрытой крышке унитаза и следил, чтобы вода не оказалась на полу. Миша ударил ладонью по поверхности ванны. Раздался глухой плеск.

— Слышишь? — спросил он отца.

Сергей кивнул. Миша опустил уши почти к воде и снова ударил.

— Тут громче.

— Потому что вода проводит звук иначе.

— Как?

Сергей начал объяснять про колебания, потом понял, что говорит пятилетнему ребёнку словами из школьной физики.

— Короче, в воде звук идёт по-другому.

Миша опустил ладонь на стенку ванны, пока отец постучал по ней снаружи.

— Рукой слышно!

— Чувствуешь вибрацию.

— Что?

— Дрожит.

— Да.

Он ещё несколько минут экспериментировал: прикладывал пальцы, ладонь, локоть. Для него звук никогда не был только тем, что попадает в ухо. Громкие вещи можно было почувствовать телом. Сергей смотрел и думал, что прежде назвал бы это обычной детской игрой. Теперь каждое наблюдение казалось значимым. Он боялся начать видеть симптомы там, где есть просто любопытство.

— Пап.

— Что?

— Я утону, если ухо в воду?

— Нет.

— А слышать буду?

— Попробуй, только нос не опускай.

Миша осторожно погрузил одно ухо. Сергей тихо постучал по борту. Мальчик вынырнул с восторгом.

— Там другое!

— Верю.

Сергей улыбнулся. И впервые за несколько дней перестал думать о проблеме. Он просто играл с сыном.

Позже Марина стояла в дверях ванной и смотрела, как они устраивают «подводный концерт». Вода уже была повсюду. Обычно она бы возмутилась. Сегодня только принесла полотенце.

На следующий день тема звука неожиданно вернулась в детском саду: Миша слепил собаке огромные уши, уверенный, что так она будет слышать лучше. Воспитательница не стала превращать детскую логику в урок физики. Марина тоже удержалась от лишних выводов. Для Миши различия слуха пока не были трагедией — лишь ещё одним свойством мира, которое можно проверить, нарисовать или обыграть.

В тот же день Сергей решил заранее поговорить с сыном о враче, чтобы не повторять прошлую ошибку, когда ребёнок узнавал всё в последний момент.

— Завтра будут проверять не только уши смотреть, а как ты слышишь разные звуки.

— Какие?

— Не знаю. Пищат, наверное.

— Громко?

— Разные.

— А если не услышу?

Сергей посмотрел на Марину. Она не подсказала.

— Тогда так и будет. Твоя задача не угадать, а сказать правду.

— Как сказать, если не услышал?

— Не нажать кнопку.

Миша подумал.

— Значит, молчать тоже ответ?

— В этой игре — да.

Ему понравилось. Обычно взрослые требовали ответа словами. Здесь отсутствие действия тоже считалось правильным ответом.

— Я хорошо умею молчать, — сказал он.

Сергей рассмеялся.

— В этом никто не сомневается.

Марина хотела одёрнуть мужа, но увидела, что Миша смеётся тоже.

Перед сном они договорились: после врача зайдут в кафе, если обследование затянется. Миша спросил, можно ли сырник. Сергей обещал.

— Даже если плохо нажимал?

— Тут нельзя плохо нажимать. Только честно.

Эта формулировка оказалась важной. На следующий день, когда часть сигналов исчезнет в тишине, Миша будет помнить: не услышать — не ошибка. В четверг утром Миша проснулся раньше родителей. За окном ещё не рассвело. Он пришёл к ним в спальню с одеялом в руках и забрался между матерью и отцом. Сергей во сне пробормотал что-то и подвинулся. Марина открыла глаза.

— Ты чего?

— Не сплю.

— Почему?

— Не знаю.

Он устроился рядом, положил голову ей на плечо. Марина обняла его и почувствовала тёплый затылок. Ей вдруг захотелось отменить врача. Не потому, что она передумала. Просто несколько минут хотелось жить как раньше — не выяснять ничего, не проверять, не знать. Миша водил пальцем по рисунку на её ночной рубашке.

— Сегодня куда?

— К врачу.

— Уши?

— Да.

— Больно?

— Нет.

— Точно?

— Точно.

— А укол?

— Никаких уколов.

Он помолчал.

— Тогда можно.

Сергей открыл глаза.

— Спасибо за разрешение.

Миша улыбнулся. Отец потянул его за нос, тот возмутился, и через секунду трое лежали поперёк кровати, смеясь так громко, что сосед сверху постучал по батарее. Этот смех Марина запомнила потом лучше самого визита к врачу. В нём было что-то последнее от прежней беспечности, хотя, конечно, беспечность не закончилась в один день. Она просто стала другой — теперь всегда знала, что рядом есть вещи, которые могут измениться. Районная поликлиника встретила их знакомым запахом мокрой одежды, лекарств и старого линолеума. В гардеробе скопилась очередь. Кто-то кашлял, ребёнок в дальнем конце холла плакал, металлические номерки звякали друг о друга. Для Миши всё это превращалось в густой шум. Слух не исчезал — наоборот, резкие звуки доходили до него хорошо, но речь внутри шума становилась почти бесполезной. Мама что-то сказала, наклонившись к нему. Он увидел движение губ, но разобрал только последнее слово.

— Что?

Марина повторила, теперь глядя прямо:

— Шапку снимай.

Он снял. На приём их вызвал мужчина лет пятидесяти с усталым лицом и тонкими губами. Миша сразу решил, что этого врача трудно понимать. Тонкие губы двигались мало. Он сел на стул рядом с матерью и рассматривал плакат с изображением человеческого уха. Внутри ухо оказалось удивительно сложным: трубки, маленькие косточки, завиток, похожий на улитку. Миша не мог поверить, что всё это помещается у него в голове.

— Как зовут? — спросил врач.

Миша смотрел на плакат.

— Как тебя зовут? — повторил тот.

Марина слегка коснулась его колена. Миша повернулся.

— Миша.

— Сколько лет?

Он услышал слово «лет» и догадался.

— Пять.

Врач стал расспрашивать мать. Роды, болезни, антибиотики, простуды, отиты, наследственность. Марина отвечала старательно, словно правильные ответы могли улучшить результат. Сергей сидел чуть в стороне. Он пришёл вместе с ними, хотя сначала говорил, что не сможет отпроситься с работы. Теперь молчал и всё время смотрел на сына. Врач осмотрел уши, попросил Мишу не двигаться. Прибор с лампочкой неприятно давил, но боли не было.

— Снаружи всё спокойно, — сказал врач. — Серных пробок нет, воспаления не вижу.

Марина сразу оживилась.

— То есть всё нормально?

Врач положил прибор на стол.

— Я сказал только, что наружное ухо и перепонка выглядят нормально. Это не проверка слуха.

Надежда продержалась несколько секунд.

— А как проверить?

— Аудиологическое обследование. Для ребёнка его лучше сделать в специализированном центре.

Он написал направление. Сергей впервые заговорил:

— А здесь никак?

— Базово можем. Но если есть речевая задержка и родители отмечают избирательную реакцию на звуки, я бы не ограничивался кабинетом поликлиники.

— Что значит избирательную? — спросила Марина.

— Когда одни звуки ребёнок слышит хорошо, другие хуже. Когда в тишине понимает речь, а в шуме теряет. Причин может быть много. Не торопитесь пугаться до результатов.

Последняя фраза была адресована Марине. Она почувствовала это и оттого ещё сильнее захотела плакать. Миша тем временем смотрел на схему уха. Особенно на улитку.

— Там правда такое? — спросил он.

Врач проследил взгляд.

— Правда.

— У меня тоже?

— Тоже.

— А она живая?

— Нет. Это часть уха. Просто похожа на улитку.

Миша разочарованно кивнул. Живая улитка внутри головы была бы интереснее. Врач улыбнулся. Потом повернулся к родителям и заговорил тише. Миша перестал слушать. Он заметил на столе ручку с прозрачным корпусом. Внутри плавал маленький пузырёк воздуха. Если наклонить ручку, пузырёк медленно полз вверх. Миша следил за ним, пока взрослые обсуждали обследование.