Те, кого ты спас

Переодевался за перегородкой, сидя на стуле. Дважды отдыхал. Футболка зацепилась за голову, и на секунду темнота внутри синей ткани вернула меня в парк. Я сорвал её с лица резким движением, тут же получил боль в плече и замер, сердясь уже на собственное тело.

За перегородкой ждали люди. Пришлось одеться спокойно.

Потом дали хлеб, яйцо и банан. Я всегда считал банан едой для тех, кто забыл нормально поесть; теперь с удовольствием съел два, потому что сосед отказался от своего. На ногах становилось легче, пока я стоял неподвижно. Стоило пройти несколько шагов, и пол начинал слегка покачиваться.

Телефон мне одолжили у стола волонтёров. Я набрал Дэна по памяти и промахнулся в последней цифре. Попал на запись магазина инструментов. Пришлось объяснять девушке у стола, почему я слушаю часы работы в такое утро.

Правильный номер не отвечал.

Я попробовал ещё раз, потом написал сообщение с чужого телефона: «Это Хэм. Я жив. У спортзала наверху. Где ты?» Девушка сказала, что позовёт, если придёт ответ, и положила аппарат экраном вверх.

Я остался рядом. Люди просили зарядки, искали родственников, называли адреса. Один мужчина принёс на бумаге список соседей, которых видел утром. Он хотел, чтобы список кто-нибудь переписал; девушка сфотографировала лист. Мужчина посмотрел на экран и забрал бумагу обратно, явно не доверяя такой лёгкости.

Я услышал слово «Мерсер» и повернулся так быстро, что пришлось ухватиться за стол.

Двое обсуждали нижний проезд. Одного я узнал: он возил в мастерскую маленький красный грузовик с вечно отклеивающимся зеркалом. Сейчас он держал куртку под мышкой и щурился одним глазом.

— Дэн там? — спросил я.

Он посмотрел на меня, на тесные кеды, снова на лицо.

— Хэм? Чёрт. Ты откуда вылез?

— Дэн в мастерской?

— Был. Утром. Людей у себя держит, пока машины собирают. Сказал, воротами можно пользоваться с западной стороны. Дальше проход завален.

— Он цел?

— Ходил. Кричал. Похоже, цел.

Человек пошёл дальше, а я ещё держал край стола. Мне не сразу удалось разжать пальцы. Девушка спросила, всё ли нормально, и я ответил совершенно честно: теперь да.

Рут нашла меня у выхода.

— Вы собрались уходить.

Я не стал спрашивать, почему она так решила. На мне была ветровка, пакет с остатками вещей я зажал под мышкой.

— Друг в мастерской. Там нужны люди.

— Здесь тоже нужны. Особенно способные устоять на ногах.

— Я не собираюсь тащить кого-нибудь один.

Рут посмотрела на меня чуть дольше, чем было удобно.

— Вы собираетесь именно это сделать, как только понадобится.

Я усмехнулся, но она не улыбнулась в ответ. Попросила пройти до стены и обратно. Я прошёл. На повороте пришлось замедлиться; она заметила, я заметил, что она заметила, и оба обошлись без замечания.

— Сядьте ещё ненадолго, — сказала она. — Попейте. Если снова потемнеет в глазах, сразу говорите тем, кто рядом. Не пытайтесь переждать стоя. И вернитесь, даже если решите, что всё закончилось.

Она записала на клочке бумаги своё имя и место пункта. Я убрал бумагу в пакет с ключами, отдельно от мокрых остатков бумажника.

Я посидел ещё. Это было труднее, чем пройти до стены. У двери всё время появлялись новые люди; каждый мог знать дорогу, по которой я пока не шёл. Дэн остался в мастерской. Он был жив, у него были люди и работа, и мне хотелось оказаться там до того, как он научится обходиться совсем без меня.

Ответ на чужой телефон так и не пришёл. Я вернул девушке место у стола, взял воду и вышел на крыльцо.

На солнце школьная футболка оказалась с большим оранжевым мячом на груди. Я посмотрел на него, на белые кеды и решил, что если встречу Дэна, первым смеяться буду сам.

03. Последний адрес

От спортивного зала вниз шла улица, по которой я когда-то возил шкаф. Поворот помнил хорошо: если слишком рано взять вправо, задняя дверь машины бьёт по почтовому ящику. Самого ящика теперь не было, а поворот перекрывали два школьных автобуса. В один садились люди, другой стоял с поднятым капотом.

Я спросил водителя, можно ли проехать к Милл-Флэтс.

— Мы вверх, — ответил он.

— Мне к мастерской Мерсера. Это за старой прачечной.

— Знаю, где это. Мы вверх.

Он держал над ступеньками раскрытый зонт, хотя дождя не было. Когда к автобусу подошла женщина с забинтованной головой, я понял зачем: солнце светило прямо на вход. Водитель заслонил её, дал опереться на предплечье и больше на меня не смотрел.

Я обошёл автобус. Идти было легче, если не пытаться делать обычный шаг. Ноги слушались, но отдавали в спину при каждом спуске с бордюра. Узкие кеды тоже внесли свой вклад. У левого большого пальца было такое чувство, будто его взяли в маленькие тиски и забыли, зачем.

Через два квартала заработала связь. Я узнал об этом по чужому крику: мужчина возле фургона вдруг начал объяснять матери, что не умер, и делал это всё громче, словно она могла предпочесть прежнюю версию. Дождался, пока он закончит, и попросил телефон.

Он протянул его не сразу.

— Долгий разговор?

— Если ответят — короткий.

Дэн не ответил. Голосовая почта включилась после первого гудка. Я представился, сказал, откуда иду, и зачем-то добавил, что со мной всё нормально. Мужчина стоял рядом; при нём было неудобно оставлять подробности о себе.

Вернув телефон, я спросил, откуда он приехал.

— От железной дороги. Дальше нельзя.

— Со стороны реки?

— Со стороны всего, приятель. Я туда за братом ездил. Нашёл в другом месте.

Он открыл заднюю дверцу. На сложенном одеяле сидел большой чёрный пёс, а рядом с ним — босой мужчина с детским рюкзаком на коленях. Брат поднял руку, заметив, что о нём говорят. Водитель кивнул и забрался за руль.

Вверх по улице двигались машины с включёнными фарами. Люди несли пакеты, клетки, рулоны постельного белья. Один парень вёз на офисном кресле кофейный аппарат; я подумал, что всё понял о его приоритетах, пока из-за аппарата не выглянула маленькая девочка, усевшаяся на сиденье между коленями бабушки. Сам аппарат был единственным тяжёлым предметом, за который бабушка могла держаться.

У перекрёстка две женщины натягивали верёвку поперёк тротуара. На ней висела картонка со стрелкой. Стрелка указывала туда, откуда я только что пришёл.

— Вниз есть проход? — спросил я.

Одна из женщин продолжала возиться с узлом. Другая протянула мне конец верёвки.

— Подержите.

Я подержал. Узел затянулся, картонка повернулась чистой стороной вперёд.

— Другим боком, — сказал я.

— Вот чёрт.

Мы перевернули её. С обратной стороны было написано: «Вода, медпомощь, вывоз». Я уже стоял в таком месте час назад, но теперь стрелка выглядела убедительнее, чем когда мне её показывали.

— К мастерской надо, — сказал я. — У Мерсера люди. И мой друг.

Женщина вытерла руки о джинсы.

— Через Четвёртую не идите. Там под домом провалилось. Возле магазина можно спуститься к задним дворам, потом спросите. Мы дальше не были.

— Насколько провалилось?

— Достаточно, чтобы не идти.

Это был вполне точный ответ, но мне хотелось другого. Я поблагодарил их и пошёл к магазину.

Раньше на углу продавали краску и садовые принадлежности. Теперь на стеклянной двери висел лист с номером телефона, а за дверью никто не шевелился. Сбоку к зданию была прикручена открытая лестница, ведущая на площадку второго этажа. С неё должно было быть видно нижние кварталы.

Я проверил первую ступеньку ногой, взялся за перила и поднялся. На середине пришлось остановиться. Отчасти из-за боли, отчасти потому, что дыхание сделалось слишком частым для такого пустяка. Я постоял, изображая интерес к креплению поручня, хотя смотреть было некому.

Площадка находилась не так высоко, как хотелось, но крыши уже не заслоняли друг друга. За ними виднелась река, железнодорожные пути и низкий белый корпус, в котором Дэн арендовал боксы. Саму мастерскую закрывал соседний склад. Я узнал высокую вытяжку, потом бетонную башенку с выцветшей надписью. Вытяжка стояла ровно. Это меня успокоило гораздо сильнее, чем имело право.

Дым шёл из двух мест. У ближнего он поднимался обычным серым столбом, у дальнего лежал почти горизонтально над крышами, хотя верхушки деревьев не двигались. По двору подо мной прошёл человек с ведром. В другом дворе кто-то снимал бельё. Если не смотреть левее, на заваленную улицу, город можно было принять за утренний город после очень плохой грозы.

Я выбрал полосу между двумя рядами кирпичных зданий. Достаточно широкая, без дыма, с выходом на нужный мне проезд. Сверху были видны оба края, и я мысленно уже прошёл её. Оставалось спуститься и сделать то же самое ногами.

У первой двери сидел мужчина с полотенцем на шее. Он переливал воду из маленькой бутылки в большую, проливая при каждом движении.

— Там к прачечной выйду? — спросил я.

— Выйдешь.

Я сделал ещё несколько шагов.

— Если выйдешь, — добавил он.

Пришлось вернуться.

— Что там?

Он указал бутылкой на дальний конец прохода.

— Видишь тёмное?

Я видел ровный тенистый участок между стенами. На асфальте лежало что-то блестящее.

— Труба?

— Дверная ручка. Я дверь хотел придержать. Она уже отдельно была, только я ещё не знал.

Мужчина поднял ладонь. Повязка на ней была мокрой. Я перестал смотреть вдаль и наконец заметил, что нижняя часть металлической двери рядом с ним выгнута наружу. На стене шёл широкий чёрный след, но асфальт у порога оставался чистым.

— Сейчас спокойно, — сказал я.

— Уже было спокойно.

Он произнёс это без раздражения. Наверное, я был не первым человеком, который оценивал проход с безопасного расстояния.

Я предложил помочь с водой. Мужчина придержал большую бутылку между коленями, а я медленно перелил остаток из маленькой. Потом он показал мне калитку в соседнем заборе. Через неё можно было выйти к грузовым воротам, если поднять щеколду с внутренней стороны.

— Только обратно закрой. Собака у людей.

Собака оказалась маленькой, рыжей и готовой объяснить мне право собственности. Она шла по другую сторону сетки, старательно наступая на собственный поводок. За ней из кухни вышла женщина в переднике и с фонариком на лбу.

— Не трогайте щеколду, она падает, — сказала она.

Я уже тронул. Щеколда упала.

Поднимать её пришлось вдвоём: женщина держала калитку, я пытался вставить длинный перекошенный штырь в петли. Это было обычное, понятное дело, и от него стало легче. Я поправил нижнюю петлю камнем, проверил, что штырь выходит без усилия, и наконец смог пройти.

— Воды взять?

— Есть.

Она посмотрела на пустую бутылку, которую я машинально сжимал в руке.

Я отдал бутылку.

В кухне кто-то ругался с радиоприёмником. Сквозь помехи слышались названия улиц, просьба освободить подъезд и обещание следующего сообщения. На столе стояли банки с собачьим кормом. Женщина налила мне воду из большой кастрюли и сунула в другую руку завёрнутый кусок хлеба с сыром.

— Спасибо. Я могу потом…

— Можете калитку закрыть.

На этом расчёт закончился.

За дворами начиналась стоянка бывшей прачечной. Я помнил её полную: утром люди приезжали забрать форму, днём подъезжали поставщики, вечером Дэн пользовался пустыми местами и потом спорил с владельцем о том, что значит «на пять минут». Теперь посередине стояли два грузовика, а под длинным козырьком на стульях сидели люди.

Я поел, прислонившись к холодной стене. Только после второго куска понял, насколько был голоден. От жевания тоже болела челюсть. Получалось, что организм охотно соглашался лишь лежать, а всё остальное считалось дополнительной услугой.

Один из мужчин у грузовика заметил мою футболку.

— Ты в школьной команде играл?

— Недолго. Не дали закончить выпускной класс.

Он посмотрел на меня внимательнее и рассмеялся. Потом спросил, есть ли кто у меня внизу, и, услышав имя Дэна, указал за угол.

— Его сюда привозили ночью. Он у нас взял фонари. Вернёт когда-нибудь, говорит.

— Вернёт.

— Я знаю. Поэтому и дал.

Нужный мне путь снова оказался почти прямым. Между почти и прямым лежал кусок кровли, который занимал всю ширину проезда. Под него нельзя было подлезть: с другого края выступали стальные крепления. Двое мужчин пробовали сдвинуть его за верёвку. Я положил еду в карман и взялся третьим.

Кровля пошла на ладонь, заскребла и застряла. Младший проверил край: лист надо было сначала приподнять с другой стороны. Мы подложили две деревянные распорки и передвинули его в сторону. Обычная небольшая победа заняла минут пятнадцать и оставила меня мокрым от пота.

На другой стороне проезда была ограждённая лентой площадка. В центре стояла перевёрнутая металлическая тележка с почерневшими колёсами. Воздух над ней дрожал — или мне так казалось после усилия.

— Здесь теперь можно? — спросил младший у человека возле ленты.

— Не заходи. Мы ещё смотрим.

— Так перестало же.

— С утра перестало. А я сказал, что можно?

Человек записал что-то в блокнот. Рядом с ним лежал длинный шест с обугленным концом. За тележкой, на расстоянии нескольких шагов, бумажный стакан стоял целый и белый.

Я спросил, что именно перестало.

— Жар, — ответили мне. — Ночью сюда приблизиться нельзя было. Теперь вот.

— Остынет, значит?

Человек пожал плечами.

Мне захотелось принять это движение за согласие. По крайней мере, не всё становилось хуже. Какие-то места успокаивались, люди устраивали вывоз, кто-то продолжал чинить калитки. Дэн мог просто ждать, пока появится дорога. В его характере это было: объявить себя последним человеком, который уйдёт, а потом злиться, что остальные ему мешают собираться.

Я пошёл вдоль ленты. За поворотом послышался короткий автомобильный гудок, потом женский голос:

— Если ещё раз скажешь мне «выверни левее», я выйду и дам тебе руль.

Серый пассажирский фургон стоял поперёк въезда. Правое заднее колесо почти касалось низкого бетонного блока. Слева было достаточно места, но передние колёса упирались в обломок бордюра. Женщина за рулём смотрела в зеркало. Возле задней двери парень в рабочей куртке пытался одновременно держать створку и объяснять ей траекторию рукой.

— У тебя колесо, — сказал я.

— Я знаю про колесо.

— Переднее. С той стороны.

Она повернула голову и наконец посмотрела на меня.

— Тогда иди с той стороны и скажи, сколько до него.

Я обошёл машину. Под передней осью лежал короткий кусок бетона с торчащей проволокой. Если продолжать выворачивать, шина села бы прямо на неё.

— Назад на пол-ладони. Прямо.

Женщина отпустила тормоз. Я придержал блок подошвой, но понял, что не сдвину его так, и убрал ногу.

— Есть монтировка?

Парень принёс короткий лом. Мы работали вдвоём: он подал обломок вверх, я вытащил его за край, стараясь не коснуться проволоки. После этого фургон вышел без всякого искусства вождения.

Женщина заглушила двигатель и открыла дверь.

— Спасибо.

— Мне к Мерсеру. Вы туда?

Она кивнула в сторону бокового проезда.

— Мне сначала туда.

В открытой задней двери виднелся подъёмник. На ближайшем сиденье женщина держала клетку, накрытую кухонным полотенцем; из-под полотенца торчала зелёная лапа. Второй пассажир, очень худой мужчина, пытался снять с шеи запутавшуюся лямку сумки.

— К мастерской через двор можно пройти? — спросил я.

— Пешком, наверное. Мы не прошли.

— Что мешает?

— Мне? Два человека, которых ещё нет в машине.

Она показала на дом за погрузочным проездом. Там, в тени подъезда, стояло кресло на колёсах, а рядом кто-то махал нам белой кепкой.

— Джесс, — позвал худой пассажир. — Он опять собирается сам спускаться.

Женщина закрыла свою дверь, забрала у парня лом и сунула ему связку ключей.

— Следи за задней створкой. И больше не говори мне про левее.

Потом повернулась ко мне.

— Ты спрашивал, что мешает. Пойдём, покажу.

04. Последний рейс Джесс

Белой кепкой махал мужчина в кресле. Рядом стояла женщина с большой спортивной сумкой. Подъезд был приподнят над тротуаром всего на две ступени, но пандус, который обходил их сбоку, исчез под кирпичами. Кто-то уже расчистил половину. Другая половина начиналась за провисшим кабелем.

— Я же сказала ждать, — произнесла Джесс.

— Я ждал.

— Внутри.

— Внутри плохо пахнет.

Она принюхалась, перестала сердиться и заглянула в открытую дверь. Оттуда доносился тяжёлый сладковатый запах нагретого пластика.

— Давно?

Женщина с сумкой показала на соседнюю квартиру.

— Когда стена треснула. Мы к вам звонили.

— У меня только что снова появилась связь.

Джесс присела перед креслом и положила ладонь на его переднее колесо.

— Будем сходить здесь. Но сначала я поставлю машину ближе. Куда вы поставили ноги, туда их пока и оставьте, хорошо?

Мужчина посмотрел на меня.

— Это она со мной так всегда.

— Значит, вам повезло, — сказал я.

— Посмотрим.

Джесс оглянулась на него уже от машины.

— Слышу.

Парень, помогавший с фургоном, принёс две доски. Одна была слишком короткой; конец едва держался на нижней ступени. Я показал ему. Он кивнул и унёс её без спора, а я поднял оставшуюся доску и провёл рукой по ребру. Под краской шла старая трещина.

— Эта тоже не пойдёт.

— Я знаю. Она нам не под колёса. Под край.

Он вернулся с широким щитом, снятым с низкого столика. Доску подложил под середину, чтобы щит не прогибался на ступенях. Я посмотрел на него внимательнее. Худой, светлые волосы слиплись у виска, из кармана торчат клещи и маленькая отвёртка. Лет двадцать с небольшим. Выражение лица такое, какое бывает у человека, которому сегодня уже пять раз объяснили его собственную работу.

— Оуэн, — представился он, перехватив мой взгляд.

— Хэм.

— Это имя?

— Для сегодняшнего дня хватит.

— Ладно, Хэм. Придави здесь.

Я придавил. Щит удержался. Оуэн наступил ближе к середине, потом сошёл и проверил нижний край. Мы подложили ещё короткий брусок. Только после этого он позвал Джесс.

Она поставила фургон под углом, чтобы подъёмник вышел на ровный участок, открыла задние двери и вернулась к креслу. Одну ручку взяла сама, вторую отдала Оуэну. Мне достался нижний край щита.

— Я могу сверху, — сказал я.

— Можешь здесь. Не дай этому уехать.

Кресло было тяжелее, чем казалось. Под первыми колёсами щит жалобно скрипнул, я сильнее упёрся ногой и сразу пожалел. Боль вернулась от колена к пояснице. Я удержал доску, но лицо, видимо, выдало меня.

— Стоп, — сказала Джесс.

Все замерли.

— Нормально, — выдохнул я.

Она смотрела на мою ногу.

— Брусок зафиксирован?

— Да.

— Тогда убери ступню. Он и без тебя держится.

Я убрал. Оказалось, она была права. Мы спокойно докатили кресло до тротуара, и ни одной моей кости для этого не потребовалось.

Женщина поставила спортивную сумку на землю, полезла обратно в подъезд и тут же остановилась.

— Синяя сумка. Возле окна. Там всё его.

Она показала на комнату сразу за входной дверью. До окна было несколько шагов, но по потолку шла трещина, а под ней лежала штукатурка.

— Что там? — спросила Джесс.

— Лекарства, бумаги. Зарядка от аппарата. Я схватила эту, потому что она ближе стояла.

В большой спортивной сумке лежали полотенца. Я видел их через открытый замок: аккуратно сложенные, синие и белые, не самые важные вещи в доме. Женщина тоже посмотрела на них и вдруг опустилась на край ступеньки.

— Я же сама собирала.

Джесс не стала объяснять ей, что бывает с людьми после такой ночи. Она попросила Оуэна подождать у кресла, обошла дом сбоку и посмотрела на окно.

Нижняя створка была открыта. Между подоконником и синей сумкой стоял цветочный горшок.

— Внутрь не надо, — сказал я. — Дайте щётку или что-нибудь длинное.

Оуэн принёс ручку от швабры. Я придержал её у конца, зацепил ремень и подтянул сумку к себе. Горшок упал, но женщина успела подхватить его обеими руками. Земля высыпалась ей на колени.

— Цветок тоже поедет, — сказал мужчина в кресле.

— Нет, — ответила Джесс.

Он посмотрел на неё, потом на жену с горшком.

— Ну хоть спросил.

Синяя сумка оказалась тяжёлой. Я передал её женщине, а Джесс помогла пересыпать землю обратно и поставила горшок под окно, в тень. Это заняло меньше минуты. Мужчина следил за ней, всё ещё делая вид, что недоволен.

На подъёмнике он держался прямо. Я стоял рядом, Оуэн — с другой стороны; Джесс показывала, куда переставить локоть. Когда площадка остановилась на уровне пола, пассажир вдруг сказал:

— Медленнее, пожалуйста.

Джесс сразу остановилась.

— Стоим.

Никто его не торопил. В машине тихо зашуршала клетка, зелёная лапа исчезла под полотенцем. Мужчина глубоко вдохнул, кивнул, и мы закатили кресло внутрь.

Я передавал сумки и замечал, как быстро Джесс меняется с каждым человеком. Худому пассажиру она велела убрать локоть с прохода, женщину с птицей спросила, не слишком ли дует, мужчине в кресле ничего лишнего не говорила. Проверила крепления, ремень, карман на сиденье. На всё это у неё ушло ровно столько времени, сколько требовалось; красивой спасательной позы я за ней не успевал поймать.

Пока Оуэн убирал щит, я увидел свободный проход вдоль стены. На его дальнем конце белел знакомый бок склада. Оттуда до мастерской можно было дойти за несколько минут.

— Здесь к Мерсеру? — спросил я у женщины, стоявшей у соседних ворот.

— Если вдоль забора — да. За мусорными баками направо.

Я уже поднял свой пакет с обгоревшими вещами. Джесс в это время нажала кнопку закрывания подъёмника. Площадка приподнялась и остановилась. Она отпустила кнопку, попробовала ещё раз. Послышался короткий щелчок.

Оуэн сразу вернулся.

— Опять?

— Опять. Но руками его складывать не будем. Пальцы мне ещё нужны.

Он сел на корточки, открыл маленькую боковую крышку и заглянул внутрь. Джесс стояла над ним, придерживая кабель.

— Мне можно пешком, — сказал я.

Она посмотрела на пакет в моей руке.

— Можно.

Это прозвучало совершенно спокойно. Никто не требовал остаться, никто не напоминал о благодарности. Я видел дорогу к Дэну и видел женщину в машине, которая прижимала к груди синюю сумку, уже не способная решить, куда её поставить.

— Что держать? — спросил я у Оуэна.

Он даже не поднял головы.

— Свет.

Джесс отдала мне фонарик и ушла к пассажирам.

Я светил в тесное пространство за крышкой. Оуэн проверил соединение, осторожно потянул провод и показал мне место, где оболочку придавило краем кожуха.

— Это после удара. Там крепление съехало.

Он отключил узел, вывел провод из зажима, закрепил его в стороне и поправил кронштейн. Я держал свет, придерживал крышку и приносил то, что он называл. В какой-то момент поймал себя на том, что жду от него чуда. Парень просто работал отвёрткой и время от времени просил меня не загораживать.

— Ты у неё работаешь? — спросил я.

— Сегодня — да.

— А вчера?

— В мастерской на южной стороне. Чинили электрику на погрузчиках.

— И как там?

Он перестал крутить винт.

— Пока не знаю. Я ночью отсюда выбрался. Утром встретил Джесс.

Я больше не спрашивал. По его руке было видно, что винт он уже затянул, но ещё несколько секунд держался за отвёртку.

Джесс вернулась с телефоном у уха. Слушала, щурясь от солнца.

— Нет, Уокер. Томас. Он с дочерью должен быть, Клэр. Да, я знаю, что у вас много людей. Я не прошу искать по всему городу, только в том списке, который перед вами.

Она отвернулась. Оуэн поднял глаза на меня, потом снова занялся крышкой. Мы сделали вид, что разговора не слышим, хотя он происходил в двух шагах.

— Вчера вечером она была у него, — сказала Джесс. — Он сам далеко не уйдёт. Я обычно… Да. Запишите мой номер.

Она закончила разговор и положила телефон в нагрудный карман.

— Родственники? — спросил я.

— Пассажиры.

Оуэн нажал кнопку. Подъёмник плавно сложился, встал на место и затих. Джесс потрогала край площадки, посмотрела на парня и выдохнула.

— Спасибо.

— Не бей этим углом больше.

— Постараюсь выбирать другие.

Он улыбнулся. Улыбка заметно меняла его лицо: он казался младше и одновременно увереннее, словно наконец вернулся туда, где понимал правила.

Я помог закрыть двери. На кузове возле ручки остался длинный белый след. Под ним читалось старое название компании, закрашенное серой полосой.

— Бывшая служебная? — спросил я.

— Бывшая чужая, — сказала Джесс. — Теперь почти моя.

— Почти?

— Банк ещё не согласился, что я достаточно старалась.

Она провела пальцем по царапине, достала из кармана засохший кусочек краски и бросила на ладонь.