Берег, которого больше нет

* * *

Анна Сергеевна приехала через неделю. Лидия увидела её в двери и заплакала так неожиданно, что сама испугалась. Мать не стала спрашивать, плохо ли. Сняла пальто, подошла, обняла. Тамара лежала рядом, громко протестуя против того, что взрослые занялись друг другом.

— Я сейчас, — сказала Анна Сергеевна, не разжимая рук.

Лидия уткнулась ей в плечо. На родной одежде пахло дорогой, сухим хлебом и чем-то давно знакомым из детства. Самые тяжёлые минуты уже прошли, а поплакать об этом получилось только теперь.

Варвара оставила их одних, потом заглянула с едой. Анна Сергеевна усадила дочь, взяла внучку. Девочка унялась не сразу, но бабушка терпеливо ходила с ней от кровати к окну, не делая из этого никакого успеха. Лидия ела, смотрела и чувствовала такую благодарность, что сердиться на чужие советы больше не хватало сил.

Две бабушки не поссорились. Первые два дня это удивляло всех, кто видел, как они по-разному берут одну и ту же вещь. Варвара делала быстро, Анна Сергеевна будто сначала проверяла, не следует ли оставить как есть. Одна ставила поближе, другая освобождала место. Согласие у них возникало не в словах: надо ребёнку чистое, дочери поспать, мужчинам перестать спрашивать, скоро ли ужин.

Яков однажды сам нарезал хлеб, Михаил поставил воду. Павел чистил картошку с видом наказанного, хотя никто не принуждал. Лидия лежала, слушала, как он жалуется отцу на слишком мелкие клубни, и засыпала посреди ответа. Когда открыла глаза, Тамара ещё спала, в комнате было тихо. Такого счастья она прежде не умела представить: никто сейчас ничего не требует.

Нина приехала после Нового года. Называла себя тётей с удовольствием, будто получила новую должность, которую не надо подтверждать экзаменом. Ребёнка взяла уверенно, но сразу прижала не так, Тамара закричала. Лидия протянула руки. Нина отдала, не стала доказывать, что учится медицинскому делу и умеет лучше. Села на край скамьи, попросила показать ещё раз.

Поздней осенью она вышла замуж за Константина. Поженились в ноябре, негромко; в доме Соколовых поели родные, после молодой муж увёз жену в город, к её работе и учёбе. Теперь Нина носила новую фамилию, Ракитина, но при Варваре почти не употребляла. Варвара как будто не торопилась привыкать. Лидия понимала это лучше Михаила: её собственная мать тоже до сих пор говорила, что дочка живёт у Соколовых, словно туда можно просто приехать и потом вернуться.

Нина разглядывала Тамару. На лице у неё было странное выражение — не только улыбка, с которой она вошла. Варвара принялась рассказывать, как внучка спит, что предпочитает, в кого пошла. Девушка слушала, потом спросила, сильно ли трудно было.

Лидия ответила:

— Было.

— А сейчас?

— Сейчас не то. Сейчас хочется, чтобы дали поспать.

Нина улыбнулась, посмотрела на мать. Варвара замерла, держа в руках чистую рубашку. Лидия увидела, как между ними прошло понимание, и только потом поняла сама.

— Когда? — спросила свекровь.

— Летом.

Варвара положила рубашку на стол. Села, провела ладонями по юбке. Счастье на лице появилось не сразу: сперва считала что-то, месяцы и Нинину учёбу. Потом подняла глаза на дочь.

— А ты мне почему раньше?

— Я теперь сказала.

Лидия ждала, что начнётся привычное. Не началось. Варвара подвинулась, посадила Нину рядом, дотронулась до её живота осторожно, через платье. Нина терпеливо разрешила, потом накрыла материнскую руку своей.

Тамара в этот момент проснулась. Сначала тихо зашевелилась, затем расправила лицо и закричала. Лидия забрала её со свёрнутого одеяла, прижала к себе. Нина смотрела так, словно шум пришёл не только из этой комнаты, но и из её собственного ближайшего будущего.

Вечером Михаил вернулся с работы, узнал про сестру, обрадовался. Лидия дождалась, пока он переоденется и поест, потом сказала, что больше не может: с утра мечтала лечь. Тамара долго не успокаивалась. Варвара ходила с нею, Яков пробовал заговорить, Павел прятался от плача за учебником, но слышал всё равно.

Михаил взял дочь. Лидия сначала подсказывала, поправляла, потом закрыла рот. У мужа были большие руки, он держал неуклюже, слишком старательно, но держал. Прошёл от окна к двери, вернулся. Тамара ещё покричала, потом всхлипнула и притихла.

Миша оглянулся на жену с таким торжеством, что ей захотелось поцеловать его при всех. Она только улыбнулась, легла, подтянула одеяло. Последним, что услышала, было тихое мужнино «ну вот». Не ей. Дочери.

Глава 15. Пустая постель

На последний экзамен Нина пришла в платье, которое больше не застёгивалось на все крючки. Зоя помогла с утра, велела не дышать, потом сама рассмеялась: так ведь до вечера не протянет. Пришлось переставить застёжку, положить под ворот маленькую складку. Швейная иголка перед медицинским экзаменом работала вернее всякой приметы.

Нина боялась забыть простое. Знала, что учила, отвечала на занятиях, справлялась с практикой, но теперь в голове мешались слова и обыкновенные вещи: как держать тетрадь, где поставить сумку, не откажет ли память в самом начале. Другие разговаривали возле двери. Ей хотелось, чтобы замолчали и чтобы продолжали, иначе слышно будет только собственное дыхание.

Когда вызвали, она поднялась не сразу. Живот мешал быстро встать. Кто-то подвинул стул, Нина поблагодарила с лишней сердитостью и вошла. Преподавательница посмотрела на неё, предложила сесть. Раньше Нина непременно решила бы, что ей делают поблажку. Теперь села и была благодарна.

Первую фразу сказала плохо, со сбившимся порядком слов. Остановилась, начала заново. Дальше голос стал её собственным. Задали ещё вопрос, потом попросили объяснить иначе. Нина ответила. Когда вышла в коридор, не сразу поверила, что всё уже позади.

Зоя ждала. У неё оставался свой последний ответ. Нина взяла её за руки, велела не бояться и сама поняла, до чего бесполезные слова говорит. Зоя кивнула, стиснула пальцы так больно, что пришлось не улыбнуться, а зашипеть.

— Иди, — сказала Нина. — Всё у тебя на месте.

— А у тебя нет, — ответила соседка и показала на расстёгнутый край платья.

Они засмеялись. Смех оборвался, когда за дверью назвали Зою. Девушка вошла, Нина осталась сидеть на её стуле. Домой торопиться было незачем. Константин работал, в комнате стояла приготовленная детская постель, от которой пока не было ни шума, ни тепла. Ждать подругу оказалось спокойнее.

Вернулись вместе. На улице было лето 1940 года. Нина уже жила с мужем, но по дороге зашла к Екатерине Ивановне: Зоя обещала отдать ей последнюю ненужную ткань, а хозяйке хотелось услышать, доучились ли наконец. Комната выглядела почти как прежде. У чужой теперь кровати стоял новый сундук, на столе лежала та же Зоина гармошка. Научилась она играть лучше, только Нина от постоянного соседства с инструментом отвыкла и сразу попросила не пробовать.

Екатерина Ивановна поставила чайник. Спросила, кто у Нины будет. Девушка ответила, что узнают после рождения.

— Всё умеете, а этого не знаете, — сказала хозяйка.

Нина взяла чашку. Смешно было и немного жалко собственное знание, которое любой мог проверить таким простым вопросом.

Зоя подарила ей маленькую рубашку. Сшила сама, неровно; Нина сразу заметила, где следовало бы поправить, и спрятала это выражение. Подруга видела всё равно.

— Перешьёшь. Я не обижусь.

— Не перешью.

— Перешьёшь. Я бы тоже.

Подарок был мягкий, чистый, с узкими тесёмками. Нина положила его в сумку отдельно от остального. Когда шла домой, всё время чувствовала под ладонью этот свёрток, хотя через плотную ткань ничего нельзя было нащупать.

Вера родилась в июле. Константин, которому все заранее обещали сына, увидел дочь и забыл приготовленное имя. Спросил у Нины, как теперь, она назвала. Он повторил, примерил к маленькому лицу и согласился сразу. Огорчиться тем, что вышло иначе, было некогда: девочка спала мало, ела требовательно, завладевала двумя взрослыми людьми без всякого стеснения.

Рубашка Зои оказалась велика. Нина всё-таки переставила тесёмки, но швы не тронула. Константин заметил и не понял, для чего оставлять неровное, если можно поправить за пять минут. Она ответила, что пусть будет. Муж пожал плечами, сам принёс подушку, сел рядом с ребёнком.

Он хорошо держал дочь. Нина сначала хотела поправлять его, потом увидела, как спокойно Вера лежит у него на руках, и оставила обоих. Костя разговаривал с нею о работе, о погоде, о вещах, которых она ещё никак не могла понять. Зато сам переставал говорить со взрослой осторожностью. Однажды Нина услышала, как муж признаётся дочери, что боится её уронить, а она всё вертится. Она подошла, села рядом. До того дня не знала, что он боится.

* * *

В ноябре Нина пришла к матери с чемоданом и ребёнком. Чемодан взял Константин, но на последних шагах отдал жене, чтобы самому нести Веру. Варвара увидела их из окна, вышла на крыльцо. За её спиной стоял Павел, высокий уже настолько, что можно было не сразу узнать по росту.

Тамара спала. Лидия показала рукой, чтобы тише, и Нина прошла на носках, хотя доски всё равно ответили знакомым звуком. Её собственная дочь не спала: смотрела на новое место, морщила нос, как будто заранее чувствовала, что здесь придётся делиться вниманием.

Оставить собирались до пятницы. Нина вышла на работу в больницу, Константин не мог быть дома столько, сколько требовалось маленькому ребёнку. С матерью договорились заранее. Сначала оставляли на полдня, потом на ночь; Вера уже брала бутылочку, и бабушка кормила её сама. Только теперь, когда пришлось снять с дочери тёплое, уложить в чужую постель и собрать свои руки пустыми, прежних приготовлений оказалось мало.

— Я в пятницу сразу, — сказала Нина.

Варвара проверяла рубашку на Вере.

— Сразу так сразу.

— Если Костя раньше освободится, он придёт.

— Придёт.

— Здесь пелёнки. Я подписала, чтоб с Тамариными не…

Мать подняла голову.

— Нина, ты меня впервые видишь?

Она прикусила губу. Лидия сидела неподалёку, держала на коленях подшиваемое. Коротко взглянула, вернулась к работе. Помогать предстояло и ей, только спрашивала Нина прежде всего Варвару. Теперь захотелось сказать что-нибудь невестке отдельно, поблагодарить заранее. Не нашлось, с чего начать так, чтобы не прозвучало, будто та сама согласилась за всех.

Константин вышел поговорить с Яковом. Нина осталась возле ребёнка. Вера разжала пальцы, тронула её ладонь. Дочь не знала, что за неё уже придумали ближайшие дни, и от этой простоты захотелось немедленно взять обратно всё принесённое.

Варвара подошла, встала рядом.

— Ничего с нею не будет.

— Я знаю.

— Так чего смотришь?

Нина молчала. Мать не стала забирать ребёнка сразу. Посидела с дочерью, дождалась, пока Вера сама отвернётся, заинтересуется знаком на стене. Лишь после этого взяла, подняла к плечу.

— Иди. Опоздаете.

Нина поцеловала дочь, не попала в щёку, губами задела край уха. Вера рассердилась. Пришлось уйти под её плач, не успев доказать, что сердиться не за что.

По дороге муж сказал, что привыкнет. Нина спросила, кто. Он посмотрел, не ответил. Шли какое-то время молча, потом Константин взял её за руку, хотя раньше зимой чаще предлагал локоть. В ладони было теплее.

Первый рабочий день прошёл быстрее, чем она боялась. Дело требовалось сразу, с самого прихода. Кому подать чистое, кого проводить, что записать, где спросить старшую. Нина помнила, чему училась, и всё равно заново узнавала отделение, людей, часы. Домашнее бессонное время казалось бесконечным. Здесь приходил следующий час, и прежнего уже не вернуть.

У окна лежала Полина Михайловна, пожилая женщина с короткими седыми волосами. Она называла Нину «дочка», пока та не попыталась перестелить постель. Тогда имя у неё нашлось сразу.

— Нина Яковлевна, вы меня не ворочайте. Я сама.

Женщина приподнялась, побелела, села обратно. Нина остановилась, пододвинула чистое ближе.

— Я помогу. Вам только повернуться, как скажу.

— Мне уже говорили. Я там тяжёлая.

— Здесь тоже, — ответила Нина и испугалась собственной шутки.

Полина Михайловна посмотрела на неё. Потом коротко засмеялась, но смеяться ей оказалось трудно, пришлось подождать. Старшая сестра вошла, спросила, что опять за веселье, и осталась помогать. Вдвоём справились. Нина вытянула из-под женщины последнюю складку, поправила край. Та долго лежала молча, затем попросила подать маленькое зеркальце.

Нина нашла в тумбочке. Подала, принялась убирать. Пациентка рассматривала себя, поправляла пальцами волосы.

— Вы моим не говорите, что я так неаккуратно лежу, — сказала она.

— Как — неаккуратно?

— Ну, не скажете.

Нина перестала складывать грязное бельё. В памяти встала мать, которая, даже лёжа больная, первым делом просила поправить себе волосы. Она ответила, что не скажет, и Полина Михайловна больше не попросила. Только велела поставить зеркало так, чтобы можно было достать самой.

К вечеру у Нины ныли ноги. Хотелось есть, лечь и увидеть Веру — всё одновременно, а первое приходилось выбирать по порядку. Константин ждал дома. Сварил, переставил посуду, повесил ближе к печке полотенце. Нина вошла, прислушалась и сразу поняла, чего не слышит.

Детская постель стояла у стены. Одеяло было расправлено так ровно, как никогда, когда ребёнок в нём спал. Нина подошла, провела ладонью, повернулась к мужу.

— Завтра не пойду к ней, — сказала она.

Константин кивнул, будто знал, что она собирается.

— А в пятницу пойду.

Он подвинул тарелку. Нина села, взяла ложку, начала есть. Муж рассказывал что-то, потом остановился. Она попросила продолжать. Слушать его было легче, чем сидеть рядом и всё время слышать пустую постель.

В пятницу Вера встретила её без особенной радости. Лежала у Варвары на руках, смотрела спокойно, словно мать никуда не исчезала. Нина взяла, поднесла к лицу, и дочь сразу ухватила её за щёку. Пальчики оказались тёплые, цепкие. Это было самое убедительное приветствие, какое можно получить от четырёхмесячного человека.

Тамара в своём углу ещё не спала, приподнималась, держась за край. Лидия сидела рядом с чашкой остывшего чая. Лицо было серое от усталости. Варвара рассказывала, что обе вели себя хорошо. Нина слушала, глядела на Лидию и впервые за весь вечер сама предложила унести грязное бельё домой, постирать.

Лидия подняла глаза.

— Унеси. Только верни, в понедельник опять понадобится.

Нина кивнула. Ребёнок лежал у неё на руках, бельё ещё предстояло взять, а в понедельник снова нужно было прийти к этому дому и оставить дочь. Она попросила Лидию собрать, сколько есть. До новой смены оставалось время на стирку.

Глава 16. Апрельская вода

К весне 1941 года Михаил перестал думать о стройке целиком каждый раз, когда приходил на работу. Нужно было сделать своё, вернуться, проверить, не потерялось ли то, без чего завтра опять стоять. Большое сооружение занимало слишком много мелких дней. В одном не сошлась запись, в другом не привезли вовремя, в третьем удалось закончить, и это удовольствие было вполне настоящим, хотя ни одного окна дома от него пока не зажглось.

Теперь он сам объяснял новым, как держать рейку, куда ставить футляр, почему нельзя опираться на вещь всем телом. Лев Фёдорович продолжал сердиться тем же ровным голосом. Иногда слышал собственные слова из Михаилова рта и оборачивался с таким выражением, что Миша сразу узнавал свою первую зиму.

Однажды пришлось ждать у дороги, пока пройдёт колонна заключённых. Не впервые. Михаил работал здесь достаточно долго, чтобы знать, кого привозят на стройку и кто не может уйти домой после смены. Люди двигались медленно, с одинаковой осторожностью на весенней грязи. У одного развязалась обмотка; он остановился, нагнулся, остальные обогнули. Конвойный окликнул, человек выпрямился, сделал несколько шагов, потом снова наклонился.

Михаил стоял с футляром в руке. Можно было переставить с правой в левую, разогнуть затёкшие пальцы, поскорее попасть к своему месту. Он переставил. Рядом Селиванов смотрел на дорогу, лицо не менялось. Миша не знал ни одной из этих фамилий и не мог по лицам определить, кто за что. У людей были мокрые ноги. Эта подробность была понятнее всего остального и от неё никуда не удавалось отвести взгляд.

Когда прошли, Лев Фёдорович позвал. Работа ждала. Михаил взялся за ручку крепче, пошёл за ним. Вечером дома он снял обувь, поставил возле печи, долго сидел, глядя на носки. Лидия спросила, что случилось. Ответил, что устал. Он и правда устал, только от ответа жена ничего не узнала.

В апреле начали наполнять водохранилище.

На работе к этому готовились. Говорили о воде задолго до того, как она стала прибывать, обсуждали, что требуется ещё сделать. Михаил помнил схему, которую когда-то принёс родным, но теперь за каждым её простым очертанием находилась работа и земля, которую нельзя удержать прежней. Грязная весенняя вода не выглядела торжественно. В ней шла щепа, ветки, разный мусор, и нужно было следить за тем, что мешает.

Лев Фёдорович не произнёс никакой речи. Проверил записи, велел Михаилу переписать лист: нижний край измят и потом не разберёшь. Тот переписал, отнёс, взял следующее. День кончился как многие прежние, но домой он шёл уже с новостью, которую нельзя сообщить за ужином, не изменив ужин.

У калитки его встретил Павел. Возился с тачкой, доведённой наконец до пригодного вида. Витькино колесо стояло по-прежнему немного криво, зато под нагрузкой держало. Брат вывозил землю, собирался выровнять место возле прохода. Яков помогал после работы, потом ушёл внутрь, велел сыну не делать лишнего.

— Подержи, — попросил Павел.

Михаил поставил сумку, взял ручки. Брат поднял с земли лопату, сбросил остаток, проверил, не задевает ли колесо бок. Раньше старший обязательно показал бы, куда передвинуть. Теперь видел, что Павел и сам понимает, только рук не хватает. Подержал, дождался, отпустил по просьбе.

— Новенькая, — сказал он.

— Да ладно. Вся старая.

— Едет?

Павел кивнул и тут же покатил показать. Колесо застучало по твёрдому. Тачка наклонилась на кочке, брат удержал, обернулся довольный. Михаил поднял сумку и пошёл в дом.

Тамара ходила от стола к скамье, несла ложку, не позволяя никому отнять. Вера сидела у Варвары на коленях, тянулась к ложке и сердито требовала того же. Нина была здесь, собирала дочкины вещи. Константин сидел рядом с Яковом, держал на колене свёрнутую рубаху: тесть как раз объяснял, что нужно поправить на рукаве. Косте в марте исполнилось двадцать восемь; он уже отслужил в армии, а дома после службы снова занялся речным делом. На рубаху смотрел с усердием человека, который не любит портить вещь из-за собственного неумения.

Лидия заметила Михаила, подошла, взяла сумку. Он поймал её ладонь, подержал. На лице жены отразилось удивление, потом усталое удовольствие. Тамара увидела отца и немедленно бросила ложку. Вера закричала, потому что теперь можно было бы получить желаемое, но оно упало слишком далеко.

Яков поднялся, подал ложку бабушке. Варвара убрала за спину, внучка рассердилась ещё сильнее. Дом гудел, дышал, требовал, чтобы вошедший немедленно занялся им. Михаил умылся, поднял дочь. Тамара вцепилась ему в воротник, довольно чмокнула щекой о подбородок.

— Воду пустили, — сказал он.

Мать подняла голову. Нина остановилась с завязанным узлом.

— Уже? — спросил Яков.

— Начали. Наполнять теперь будут.

— Скоро подойдёт?

Михаил покачал головой.

— Не сразу. На годы.

Он не стал объяснять дальше. Тамара попробовала потянуть за пуговицу на его вороте; Миша осторожно освободил, подставил дочери палец. Женщины молчали, только Вера понемногу переставала сердиться. Константин положил рубаху на спинку стула.

— А Матрёна? — спросил Яков у жены.

— Из Ярославля писала. Уехала.

Варвара произнесла быстро, словно боялась не успеть успокоить мужа. Письмо пришло зимой; Михаил услышал о нём только сейчас. Мать сказала, что соседка живёт у знакомых, просит писать, адрес записан у неё.

Павел вошёл, увидел их лица, перестал стучать сапогами. Мать передала Веру Нине, повернулась к печи. Поставила на стол чугунок, велела подать тарелки. Константин взял сразу две, протиснулся между Михаилом и столом. Лидия пододвинула свободное, Константин встал, чтобы не мешать. За минуту тишина оказалась разобрана на работу. Лидия забрала Тамару, усадила к себе на колени; Михаил придвинул к ним скамью.

— Я летом туда собирался, — сказал Павел.

Яков не обернулся.

— Куда?

— В Мологу. Посмотреть.

Мать остановилась с половником.

— Ты один?

— Я не сказал, что один. С кем-нибудь.

— Нечего там делать. Люди уехали.

— Я знаю.

Павел ответил резче, чем собирался. Михаил увидел, как вытянулась у него шея, как задвигалась жилка под ухом. Брат уже не спрашивал, можно ли выпустить воду обратно. Хотел поехать сам, увидеть, пока есть что видеть. Мать говорила с ним всё тем же голосом, каким когда-то велела не трогать чужой нож.

— Надо будет узнать, как добраться, — сказал Михаил.

Варвара опустила половник в чугунок так громко, что Вера замерла у Нины на руках.

— Ты мне ещё помоги.

Он посмотрел на мать.

— Я сказал, узнать.

— Знаю я вас. Один скажет, второй пойдёт.

Яков взял её за локоть, отодвинул от горячего края. Сказал, что сперва сядут есть, потом будут договариваться, кто куда собрался. Варвара послушалась. Не успокоилась, только села, поправила скатерть перед собой. Павел остался у двери. Нина позвала его, освободила место на скамье. Сел, стараясь не задеть никого, и от этого выглядел ещё длиннее.

Михаил больше не обещал узнавать при матери. Сам ещё не знал, получится ли доехать и что от города теперь доступно. До вечера его собственная новость представлялась простой: сделали следующий шаг, вода пошла. Теперь хотелось вернуться к тому месту, когда он только взялся за ручки тачки и брат ещё мог показать, как едет колесо.

После еды мужчины вышли во двор. Павел стоял рядом с Константином, рассказывал про Серёжу, который придумал укрепить бок. Яков попробовал подвигать колесо рукой, признал, что держится. Миша улыбнулся, ожидая благодарности себе за помощь, но брат уже разговаривал с отцом. Тачку Павел собрал с Яковом и Серёжей; старшему брату сегодня досталось только подержать ручки.

Когда Михаил вернулся с крыльца, Нина ещё собирала вещи. Варвара держала Веру. Девочка вытянула руки к матери, потом задела пальцем пуговицу на бабушкиной кофте и принялась её крутить. Нина взяла дочь, стала застёгивать тёплое. Вера не дала просунуть руку, плакала, отворачивалась. Мать терпеливо ждала, попробовала снова.

— Ба, — сказала девочка. — Ба-ба.

Варвара улыбнулась. Нина подняла голову, на мгновение встретилась с её взглядом. Михаил увидел с порога и захотел войти, пошутить, занять сестру чем-нибудь. Не вошёл. Нина сама взяла обе детские руки, поцеловала ладони.

— Вижу, вижу, — сказала она. — Научилась.

Дочь радостно повторила, уже ни к кому не обращаясь, просто понравившийся звук. Нина застегнула последний крючок, подняла её к себе. Константин вошёл, забрал узел. Прощались шумно, напоминая, что забыли, куда положили, когда вернут. Варвара вышла проводить до калитки, но Вера не заплакала. У Нины на руках тоже было удобно.

Михаил постоял в пустеющей кухне. Лидия мыла стол, Тамара подбиралась к её юбке, требовала внимания. Он взял дочь, понёс в комнату. Тамара заметила на стене светлое пятно, протянула руку. Из окна падало позднее солнце. Миша поднёс её ближе, и девочка приложила ладонь к дереву, пытаясь удержать то, чего нельзя было оторвать и забрать.

Он не стал объяснять. Постоял рядом с дочерью, пока пятно не ушло с её пальцев.

Глава 17. Двадцать второе

Утром Константин собирался отнести хозяину треснувшую доску. Уговорились починить ещё неделю назад: хозяин даст материал, Костя поправит, а расход потом сочтут при плате за комнату. Нина напомнила, когда муж только встал. Он ответил, что помнит, и по тому, как быстро ответил, она поняла: забыл.