Берег, которого больше нет

Серёжа поздоровался. Не стал ничего спрашивать при взрослых, только всюду смотрел. Варвара усадила его возле Павлика, пододвинула миску. Отец поднял голову, спросил, из школы вместе? Серёжа ответил бойко. Мать обрадовалась, будто сын уже устроился в новом городе окончательно, привёл знакомого домой и больше ни в чём не нуждался.

Павел ел, не поднимая глаз. Серёжа поглядывал на отца, на стену, на перегородку, закрывавшую пустую пока комнату Михаила. Печь потрескивала, по трубе шумел ветер. В собственном доме хотелось говорить тихо, чтобы никто не узнал, как много из того, что Павел обещал товарищу, здесь не было.

После еды он повёл Серёжу в переднюю. Мать велела не выстудить кухню, дверь пришлось прикрыть. В комнате пахло чистым деревом, свежей побелкой и холодом. Кровать Павлика стояла иначе: теперь изголовье смотрело к перегородке, а не к окну. Ящик он сунул под постель ещё до ужина.

— Где? — спросил Серёжа.

— Заложили.

— Когда?

— Недавно.

Серёжа посмотрел на стену, на пустой угол.

— Сразу бы сказал, что врёшь.

Павел молчал.

— У тебя без него ничего. Окно большое.

Он сказал это не утешая, просто посмотрел и заметил. От такого было труднее сердиться. Павел присел, достал зелёный ящик, открыл. Серёжа сразу сел рядом. Ножницы и гвозди заинтересовали его больше, чем камни. Потом Павел вытащил из-под кровати колесо. Оси у него всё ещё не было, зато можно было похвастаться, что отец найдёт второе.

— Из этого тачку можно, — сказал Серёжа.

— С двумя это не тачка.

— Так назовёшь по-другому.

Варвара позвала их обратно к печи. Серёжа начал прощаться, мать заставила надеть варежки ещё до дверей. Павел вышел проводить. На улице сосед не спросил больше про тайный ход. Сказал, что завтра возьмёт проволоку потолще; отец дома не всё выбрасывает.

Когда он ушёл, Павел некоторое время стоял у калитки. В Мологе с этого места было видно, кто прошёл к соседям и кто идёт дальше. Здесь дорога загибалась иначе, раньше скрывала людей. Серёжа исчез быстро, и пришлось вернуться в дом, не зная, оглянулся он или нет.

* * *

Вода этой зимой стала домашней работой, от которой никто не мог уклониться надолго. Мать приносила, отец приносил, Павел носил маленьким ведром. Большое ему не давали: не донесёт, разольёт, потом ещё скалывать лёд у порога. Он однажды донёс большое сам, залил рукав, сильно озяб. Мать отругала, но вечером велела отцу посмотреть, какой сын вырос. После этого хотелось принести ещё.

У печи теперь сушилось всё сразу: варежки, валенки, носки, полотенца. Своё место нужно было успеть занять. Яков приделал ещё одну жердь, стало просторнее, зато на мокрые вещи всё время капало сверху с других. Кузьма научился протискиваться под сушилкой, не задевая ничего, и Павел считал его самым умным из жильцов.

Щели появились не везде. От этого отец сердился сильнее: видно было, что остальное держит, а здесь опять не сошлось. Он подбирал время между работой и едой, проверял рукой стену, набивал, поправлял. Варвара стояла рядом с лампой. Павел делал уроки у кухонного стола, но слышал разговор.

— Ещё отойдёт? — спрашивала мать.

— Уляжется, посмотрим.

— Ты Дарье говорил, если нормально собрать, не будет.

Отец переставал работать. Павел ждал, что начнёт сердиться, но Яков просто отводил мать вместе с лампой: не туда светит.

— Говорил, — отвечал он.

— И что?

— И делаю.

Мать замолкала. Не сразу уходила, ждала, пока понадобятся ножницы или тряпка. Иногда отец просил, иногда нет. Павел видел, как она переминается, стараясь не наступить на его работу, и хотел позвать к себе, спросить что-нибудь лёгкое из уроков. У матери с уроками получалось хуже, чем с приготовлением еды, а всё равно приятно было бы дать ей ответить.

Яков стал работать неподалёку, на ремонте. Уходил рано, возвращался с запахом мокрой древесины и дёгтя. Дома переодевался не сразу. Если за ужином клонило в сон, Варвара подсовывала под локоть сложенное полотенце, чтобы не стукнулся о стол. Он открывал глаза, делал вид, что вовсе не спал, просил хлеба. Павел смеялся, отец грозил пальцем, но не сердился.

Михаил приходил в свободные дни. Клал на стол деньги, мать убирала, потом вынимала часть и возвращала ему: свадьба весной, хватит всё сюда. Он упрямился, она тоже. Раньше это обязательно кончалось бы громким разговором. Теперь оба смотрели на Якова, который уже засыпал, и спорили шёпотом.

В один из таких дней Михаил привёл Лидию. Она сшила для Павлика тёплые рукавицы. Большие, с запасом. Он сперва разочаровался: хотелось чего-нибудь собственного, не новой одежды, которую всё равно дадут по росту. Потом надел и обнаружил, что внутри сделана подкладка, мягкая, пушистая. Оставил на руках, пока ел, и мать отняла ложку, велела не пачкать подарок.

Лидия смотрела на него с удовольствием, Михаил тоже. Павел вдруг понял, что рукавицы дарят не потому, что положено к его возрасту, а потому, что собирались, выкраивали, ждали, как он наденет. Он снял их осторожно, положил рядом. После ухода гостей сам повесил сушиться далеко от огня, хотя ещё не успел намочить.

* * *

Нина приехала перед самым концом года. Привезла мандарины, три штуки, завёрнутые в тонкую бумагу. Павел видел их раньше в продаже, но дома давно не ели. Мать начала выговаривать: на это деньги есть, а себе чулки заштопать некогда. Сестра молча достала свёрток, показала новую пару.

— Уже.

Варвара улыбнулась, рукой махнула: ну что с нею. Мандарины оставили до утра.

Ночевать сестре постелили в комнате будущих молодых. Окна к утру затянуло. Нина вышла, обмотавшись одеялом, села к столу и разделила мандарины на дольки, чтобы попробовать сразу могли все. Павел хотел почистить сам, но получил длинную пахучую кожуру и принялся сворачивать её цветком. Сестра тем временем заявила, что если б ей здесь выдали диплом, она бы до весны не смогла развернуть руки. Мать засмеялась, потом вдруг заплакала. Никакого перехода не было: смех поднялся, оборвался, Варвара отвернулась к печи и стала искать что-то в золе.

Павел замер с мандариновой кожурой в руке. Яков сидел за столом, не встал. Нина отложила чашку.

— Мам, я дура. Я пошутила.

Варвара покачала головой, вытерла щёку тыльной стороной руки. Одеяло сползло с Нининого плеча, она придержала и подошла к матери. Та отстранилась, не от дочери — от её попытки сразу помочь.

— Знаю, — сказала Варвара. — Я знаю, что пошутила.

Она пошла в сени. Нина осталась возле печи, Яков поднялся следом за женой. Павел слышал через дверь, как отец что-то спрашивает, мать отвечает: ничего, пустяки. Сестра сняла одеяло, сложила на лавку. Потом поманила его к себе.

— Ты поел?

— Да.

— Тогда показывай тетрадки.

— Чего показывать? Каникулы.

— Чтобы я увидела, как ты учишься. Вдруг стыдно будет говорить, что мой брат.

Он принёс. Нина села за стол, листала внимательно. Нашла исправление, спросила, что было не так. Павел объяснил. Пока говорил, перестал прислушиваться к сеням. Сестра взяла карандаш, заставила его сосчитать, сколько понадобится краски для двух одинаковых досок. Задача оказалась сложнее, чем школьная, потому что она забыла дать ширину.

— Ты сама неправильно, — сказал Павел.

— Значит, исправляй. Для того и пришла.

Он засмеялся. Нина подвинула к нему лист, на котором осталось несколько свободных строк. Снаружи открылась дверь, Яков ввёл мать обратно. У Варвары покраснел нос, но теперь она сердилась, что остывает завтрак. Сестра быстро отодвинула тетрадки, Павел помог собрать.

После еды Нина осталась до вечера. Носила воду, вымыла пол, нашла у матери нитки, зашила Якову карман. Не говорила, что надо отдохнуть; просто бралась за работу и спрашивала, куда положить готовое. Варвара понемногу оживилась, сама принялась рассказывать про соседей, про Тоню, которая теперь у них частый гость, про цену дров. Нина слушала и мыла ковш.

Павел вышел к Серёже. Они принесли толстую проволоку, долго прилаживали колесо. Второго так и не нашли, решили делать одноколёсное. К вечеру Яков взял у них недоделанное, посмотрел, объявил, что из такого получится только уехать в канаву, и сел помогать. Сестра стояла рядом, держала лампу. Мать ушла на кухню, но оттуда всё время спрашивала, не пора ли одеваться к дороге.

Когда Нина уходила, Варвара сунула ей в сумку хлеб и маленький узел с сахаром. Дочь попыталась вернуть, мать отняла сумку и сама завязала.

— Приедешь — ещё поешь, — сказала она. — Не думай, мы здесь с голоду не помираем.

Нина обняла её, на этот раз не отшучиваясь. Павел вышел с сестрой к калитке. Она спросила, не обижает ли его кто в школе. Он хотел рассказать про тайный ход, но сестра уже смотрела на окно, за которым отец поднимал недоделанную тачку. Яков проверял, держит ли соединение, мать стояла рядом и опять что-то говорила.

— Никто, — ответил Павел.

Нина взяла его за затылок, поцеловала в макушку.

— Выше меня станешь, уже не достану.

Он проводил её немного и вернулся. В доме было теплее. Или он просто долго стоял на морозе; Павел не стал проверять, от чего так хорошо протянуть руки к печи. Под новой сушилкой лежал Кузьма, между лапами у него торчала мандариновая кожура. Кот делал вид, что ни о чём понятия не имеет.

Глава 13. Невеста в доме

Лидия привезла свои вещи за три дня до свадьбы. Михаил пришёл помочь, увидел два узла, сундук и обвязанную верёвкой подушку. Раньше казалось, что у девушки ничего своего нет. Оказалось — есть, только всё втиснуто так, чтобы не мешать чужим.

Тётка хлопотала возле печи. Младший, которого в январе так боялись оставить больным, теперь был здоров и путался под руками. Подушку уносить не давал: нравилась верёвка, он собирался сделать из неё поводья. Лидия села перед ним на корточки, развязала, отдала конец. Мальчик тут же забыл, ради чего не пускал её замуж, и убежал.

Тётка вытерла руки.

— Приезжайте. Чего теперь станете, как чужие.

Михаил обещал. Лидия обняла её, на ухо сказала что-то, и тётка вдруг крепче прижала девушку к себе. Миша поднял сундук, вышел, чтобы им не пришлось прятать лица. На улице было сыро, март уже разобрал снег, но земля оставалась твёрдой. Подвода ждала у забора. Сундук поставили осторожно, Лидия сама проверила, не касается ли верёвка острого края.

В Слипе к приезду невесты мать вымыла дом. От этой чистоты Михаил испугался: теперь любое неловкое движение будет выглядеть неблагодарностью. Яков побелил возле печи, поправил крючок у входа. Павел утащил свои вещи в угол передней и несколько раз сообщил, что ему там даже удобнее. Самое неудобное, зелёный ящик, всё равно осталось в проходе.

Лидия вошла, огляделась и сняла платок. Больше не стояла у порога, как год назад. Сказала, что подушку нужно сразу открыть, иначе отсыреет, и попросила показать, где у них теперь полка для белья. Мать охотно показала. Михаил занёс сундук в маленькую комнату и обнаружил, что для него там приготовлена только щель между кроватью и стеной.

— Боком встанет, — сказал он.

Лидия посмотрела на щель.

— Тогда крышка не откроется.

Он попробовал и убедился. Пришлось вынести обратно. Мать предложила поставить возле шкафа; там сундук перегородил бы часть окна. Яков вышел, принёс короткую мерку, посмотрел, подвигал скамью. Решение нашлось в передней: убрали маленький столик, освободили стену. Павел перестал утверждать, что ему удобно, и молча отвёл свой ящик дальше.

Лидия присела рядом с ним.

— Я тебе доску на стол положу. Ровную, шить на ней хорошо, писать тоже.

Павел пожал плечами. Михаил ждал, что девушка начнёт уговаривать, но она поднялась и занялась бельём. Мальчик долго смотрел ей вслед, потом сам подошёл узнать, какая доска.

Мать Лидии приехала из Углича накануне. Её звали Анной Сергеевной Лукиной. Она оказалась невысокой, с густыми седеющими волосами и тяжёлым спокойным взглядом. Варвара встретила её у калитки и в первые минуты говорила за обеих: дорога, погода, вещи, ужин. Анна Сергеевна слушала, кивала, оглядывала дочкины руки. Когда Лидия наклонилась за узлом, мать коснулась её волос, поправила выбившуюся прядь и только тогда улыбнулась.

С нею была младшая сестра, Наташа. Семнадцать лет, острый нос, смешливый рот. Она успела познакомиться с Павликом раньше взрослых и за пять минут убедила его, что на свадьбе следует сидеть прямо, иначе на фотографии вырастет с чужой головой. Снимать их никто не собирался. Мальчик поверил, потом узнал и полдня не разговаривал с Наташей. Та носила ему куски хлеба с маслом, добилась примирения к вечеру.

Расписались без большого стечения народа. Михаил больше боялся забыть нужную бумагу, чем самой перемены, но когда Лидия поставила подпись, у него вдруг стало пусто под рёбрами. Её прежняя фамилия оставалась в написанном так же ясно, как новая. Она положила ручку, повернулась и посмотрела на него: ну, теперь твоя очередь перестать стоять столбом.

Он взял её за руку. Кольца не было, только тонкий след от швейной иглы возле ногтя. Михаил провёл большим пальцем, Лидия одёрнула руку: не при всех. Улыбнулась так, что он готов был забыть и бумаги, и пальто на чужом стуле.

К дому пришли вместе с гостями. Селиванов принёс свёрток и долго уверял Варвару, что его не следует сразу разворачивать: пусть сначала молодые. Она всё-таки развернула. Внутри была пара хороших чашек, обе с блюдцами. Яков заявил, что теперь можно две надбитые выбросить. Варвара ответила, что целую посуду не выбрасывают. Селиванов засмеялся, и спор оказался частью праздника, а не счётом за прежние зимы.

Нина надела тёмное платье, которое сама переделала, и спрятала иголку в маленький бумажный свёрток: Лидии подколоть край, Наташе убрать разошедшийся шов, матери вернуть петлю. Михаил сперва сердился, что сестра весь праздник работает, потом увидел, с каким удовольствием она берётся за очередное платье, и оставил в покое. Нина шутила, спорила, рассматривала чужую ткань, будто шитьё после всех жалоб снова стало её любимым делом.

Константин пришёл позже. Перед тем, как войти, долго вытирал сапоги. Яков принял его спокойно, помог поставить принесённое. Миша видел по сестре: она следила за каждым движением, не уронит ли, не скажет ли громко. Константин не оправдывал её тревоги, всё делал легко. Когда сел рядом, Нина забыла смотреть на него со стороны и сама пододвинула хлеб.

Елисеевы пришли не все. Дарья осталась с больной матерью, Семён привёл Тоню, та сразу села возле Павлика. Весь прошлый год их семья принимала Соколовых, теперь у Якова с Варварой нашёлся стол для ответного угощения. Мать несколько раз просила передать Дарье, что завтра занесёт. Семён отвечал, что передаст, но пусть завтра сама посмотрит, останется ли чего.

Ели, говорили, перебивали друг друга. За столом поместились тесно, локти приходилось убирать по очереди. Егор Лукич разрезал хлеб ровно, как отмерял доски, и после каждой ломтины искал глазами, кому ещё нужно. Наташа рассказывала что-то Константину, тот смеялся. Нина один раз посмотрела остро, потом сама включилась в разговор, пересмеяла сестрёнку невесты. Михаил узнал свою сестру и порадовался: на свадьбе всё-таки происходило то, что нельзя заранее устроить.

Потом Лидия поднялась, хотела помочь матери убирать. Варвара схватила её за руку.

— Сегодня сиди.

— Так неудобно.

— Мне ещё тебя ловить по кухне, что ли? Сиди.

Лидия села, подняла на Михаила глаза. Он понял просьбу без слов, встал сам. Взял со стола пустую миску, унёс. За ним поднялись Константин и Павел, которому захотелось быть взрослым хотя бы возле грязных тарелок. В кухне трое мужчин едва не столкнулись. Яков велел не геройствовать, поставил часть на лавку. Пока разбирались, Наташа засмеялась так громко, что из передней спросили, кто кого уронил.

Михаил вернулся к жене. Лидия сидела свободнее, ладони лежали на коленях. Он наклонился к ней, спросил, устала ли. Она ответила, что пока не очень, и прижалась щекой к его рукаву. Он замер, чтобы не отстранилась. Селиванов, увидев, хотел что-то сказать, но Нина перебила его своим вопросом. Михаил был благодарен сестре, хотя не смог поймать её взгляд.

Анна Сергеевна наблюдала с другого конца стола. Не улыбалась постоянно, как Варвара; иногда смотрела на дочь, иногда на окно. Уже собираясь на ночь, позвала Михаила к себе, спросила, где у них чистая вода. Он принёс. Женщина вымыла руки, долго вытирала своим полотенцем.

— Она терпеливая, — сказала тихо.

Михаил кивнул.

— Только если устала, не верь, что всё хорошо.

Он посмотрел на тёщу, приготовился обещать, но та уже убрала полотенце. Попросила передать Лидии, чтобы подошла на минуту. Михаил передал и ушёл помогать отцу: гостям нужно было устроиться, лишних постелей в доме не появилось.

* * *

Первую ночь всё слышали слишком хорошо. Селиванов ушёл домой, Елисеевы тоже, а родные невесты остались. Нина легла с Наташей в передней, Анна Сергеевна с Варварой устроились на большой кровати; Яков ещё ворчал за стеной, ища, куда положить часы. Павел шептался с Константином, которому по пути позволили задержаться, пока не разберут стол. Михаил стоял в своей комнате и никак не решался закрыть дверь так, чтобы не привлечь внимания.

Лидия взяла его за руку, сама прикрыла дверь. Они постояли в темноте. Свет лампы из кухни просачивался под порогом, показывал на полу узкую жёлтую полосу.

— Ты здесь? — шепнула жена.

— Куда я денусь.

Она тихо засмеялась. Положила его ладонь себе на талию, сама приподнялась, поцеловала. Михаил почувствовал под пальцами гладкую ткань, узкую застёжку, живое тепло. Всё, о чём думал, пока слушал разговоры за столом, оказалось ненужным. Держать её было просто; трудно было не спешить.

Лидия попросила помочь с крючками. Он не попал с первого раза, зацепил нитку. Жена повернулась к нему спиной, придержала волосы. Михаил поцеловал затылок, там, где прядь выбилась из косы; Лидия вздрогнула, велела не мешать самому себе. За стеной засмеялась Наташа. Оба замерли, потом Лидия прикрыла рот ладонью, чтобы тоже не засмеяться.

Когда платье наконец сняли, Михаил сложил его слишком небрежно. Жена поправила складку, повесила на спинку стула. Потом отодвинула его от стула к себе, и обо всём остальном можно было не заботиться ещё немного.

К утру он проснулся раньше. Лидия лежала, отвернувшись, край рубашки сбился на плече. Михаил осторожно подтянул одеяло. Жена поймала его руку, прижала к щеке, не открывая глаз.

В кухне зажигали печь. Варвара говорила шёпотом, но всё равно каждое слово доходило ясно: где вчера оставили ковш, почему Павлик опять бросил валенок на проходе. Анна Сергеевна отвечала ещё тише, без раздражения. В доме начинался обычный день.

Михаил собрался встать, помочь. Лидия удержала руку.

— Побудь.

Он лёг обратно. Из-за стены ещё немного позвали кого-то по имени. Не его. Михаил лежал, слушал, как дышит жена, и впервые не пытался угадать, не понадобится ли он сейчас в другой комнате.

Глава 14. Тамара

Лидия рассердилась на Михаила за то, что он не знал, чем помочь. Раньше такое не сердило. Если не знал — спрашивал, если не мог — шёл за тем, кто может. Сейчас сидел возле её постели, держал собранный узел и смотрел так, что она почувствовала себя виноватой ещё до начала настоящей боли.

— Ты отдай, — сказала она.

— Что?

— Узел. Ты его весь измял.

Михаил положил на стул. Лидия попыталась улыбнуться, не получилось. Он наклонился, спросил, что ещё, и она отвернулась к стене, потому что хотела одновременно ударить его и попросить не уходить.

Было холодное декабрьское утро 1939 года. Снаружи слышались голоса, хлопнула дверь. Лидия уже приехала в город, уже оказалась среди женщин, которые знали, что следует делать дальше, но легче от этого не стало. Варвара осталась дома. Своей матери написать успели заранее, та собиралась, если получится, приехать после рождения. До рождения всё предстояло Лидии самой, и этому никак не помогало спокойное обещание родственниц, что у каждой было так же.

Михаилу велели идти. Он послушался не сразу. Присел рядом, попытался взять Лидию за руку, получил её ладонь горячей и влажной.

— Я недалеко, — сказал он.

Она кивнула. Потом сама притянула его ближе, ткнулась лбом в щёку.

— Не зови всех сразу.

— Не позову.

— Скажешь маме, что я прошу.

— Скажу.

Он поцеловал её и вышел, наконец перестав искать дело, которым можно немедленно помочь. Лидия смотрела ему вслед. Было страшно, что дверь закрылась; ещё страшнее было бы, если бы муж остался и увидел всё, чего она сама о себе пока не знала.

Время потом перестало быть ровным. В одних промежутках удавалось оглядеть комнату, заметить пятнышко на рукаве у женщины, принёсшей чистое. В других не хватало места даже для собственного имени. Лидия цеплялась за короткие слова, которые ей говорили, делала, когда понимала, и сердилась, когда требовали ещё. Никакой особенной терпеливости, за которую любила её мать, не обнаружилось. Она плакала, отвечала резко, просила воды, потом не могла допить.

Однажды захотелось позвать Анну Сергеевну. Не мужа, не Варвару, а свою мать, которая умела убрать со лба волосы так, чтобы их больше не хотелось трогать. Лидия представила, как та сейчас возится в Угличе с чем-нибудь обыкновенным, не знает, что дочь зовёт. От обиды и страха стало хуже. Она ухватилась за ближайшую руку, не разглядела чью, попросила только остаться.

Руку не отняли. Немолодая женщина рядом сказала, что здесь, никуда не ушла. Лидия слышала её голос долго, даже когда не понимала слов.

Потом закричал ребёнок.

Крик был совсем не тот, который она ждала. Резкий, сердитый, как будто человеку уже успели сделать что-то обидное. Лидия попыталась приподняться, не смогла, увидела только чужие руки и край маленькой сморщенной щеки. Ей сказали: девочка. Она повторила про себя это слово и вдруг засмеялась, хотя губы ещё дрожали.

Девочку потом показали ближе. Лидия разглядывала её с недоверием. Нос короткий, веки припухшие, на голове тёмное. У ребёнка не оказалось никакого знакомого лица; он был собой, маленьким и непривычным. Это почему-то успокоило сильнее всякого семейного сходства.

Когда Михаил увидел дочь, он долго не мог найти, что сказать. Лидия ждала похвалы, испугалась его молчания и спросила:

— Не нравится?

Он посмотрел на неё, на ребёнка.

— Я думал, больше.

Она рассмеялась, и от смеха стало больно. Миша сразу начал извиняться. Лидия удержала его за рукав, велела помолчать, потому что теперь опять хотелось смеяться.

Домой привезли в свёртке, который все несли слишком бережно. Варвара заранее нагрела комнату. У печи висело бельё, на кровати лежало новое чистое, Павел стоял у порога и мешал пройти, не замечая. Кузьму заперли подальше, чем он был возмущён. Ребёнок спал и не проявлял благодарности ни к одному приготовлению.

Варвара взяла внучку. Лидия отдала не сразу: руки привыкли, в груди поднялся какой-то новый страх, не похожий на боль. Свекровь не торопила, только подставила ладони. Когда девочка наконец оказалась у неё, лицо Варвары переменилось. Стало растерянное и молодое; будто её саму сейчас подняли и унесли туда, куда она давно не попадала.

— Ну, девочка, — сказала она. — Ну, здравствуй.

Павел вытянул шею. Яков отошёл в сторону, потом вернулся, чтобы посмотреть через Варварино плечо. Миша стоял рядом с Лидией, обнимал за спину. Ей хотелось лечь. Хотелось увидеть, как все радуются. Хотелось, чтобы о ней самой вспомнили хотя бы раз без вопроса о ребёнке.

Яков заметил первым. Пододвинул ей скамью. Михаил помог дойти, сел рядом. Варвара подняла глаза, сразу начала распоряжаться, что нужно подать, что убрать. Лидия закрыла глаза, слушая знакомые голоса. Собственный дом встретил её как гостью, ради которой всё готовили; теперь предстояло заново научиться находить в нём место.

Назвали Тамарой. Имя выбрала Лидия ещё летом, тихо сказала Михаилу, и оба стали иногда называть так будущего ребёнка, хотя могли ошибиться и родить мальчика. Варвара предложила другое, потом второе. Миша ответил, что уже выбрали. Свекровь не спорила, но первые дни говорила только «девочка» и «внучка». Лидия замечала, ничего не напоминала. Однажды ночью услышала из кухни: «Тамарочка, ну что же ты». С той ночи перестала прислушиваться к имени так ревниво.