Берег, которого больше нет

Глава 4. Место для дома

В марте Варвара впервые увидела землю, на которой ей предстояло жить. На земле лежал снег. Три кола торчали наружу, четвёртый Яков долго искал, разрывая ногой серую корку.

— Тут? — спросила она.

— Тут.

— Что ж вы раньше не принесли? В голом виде бы посмотрели.

Муж выпрямился. На отвороте его сапога набился снег; он выколотил его о другой сапог и снова наклонился. Рядом стоял Михаил, державший под мышкой Павликов узел. Брат отдал ему узел со словами «только не потеряй» и сразу занялся более важным делом: палкой проверял, насколько глубоко проваливается снег возле будущего дома.

В Рыбинск Соколовы приехали накануне. Нина не поехала: сидела над заказами, отказывалась тратить лишнее и слишком усердно убеждала мать, что ей сейчас не до прогулок. Дома она осталась одна впервые на несколько дней. Варвара до самой дороги вспоминала, всё ли сказала: когда выгребать золу, где стоит мука, кому не отдавать без расчёта готовую рубаху. Яков посоветовал вернуться и сказать ещё раз. Она обиделась, хотя сама понимала, что теперь Нина смеётся над ней вместе с соседкой.

Четвёртый кол оказался сломанным. Яков вытащил обломок, поставил на место и прижал ногой. Лицо у него было сосредоточенное и довольное, как при начале хорошей работы. Его не смущали ни чужой берег, ни редкие дома вокруг, ни полоска серого неба, которая сразу за ними обрывалась к Волге.

Варвара огляделась. Это был Слип. Отсюда Рыбинск находился по другую сторону реки; пока они добирались, Михаил дважды объяснил, что так удобнее для отцовской работы и что здесь будут многие свои. Варваре нравилось только последнее. Удобство, ради которого нужно всякий раз попадать на другой берег, казалось сомнительным.

Неподалёку человек колол дрова. Топор стучал густо, иногда отскакивал с сухим звоном. Возле поленницы стояла маленькая девочка в мужской шапке; от каждого удара она вздрагивала, но не уходила. В окне ближайшего дома белела занавеска. Варвара посмотрела на неё и почувствовала зависть: чья-то женщина уже повесила чистое, уже знала, откуда дует и где по утрам появляется солнце.

— Передом сюда, — сказал Яков. — Сени с той стороны. Ветер будет сбоку.

— Ты откуда знаешь, какой будет?

— Сегодня такой.

— Сегодня я тоже вижу.

Михаил улыбнулся. Муж посмотрел на сына, будто попросил не поддерживать мать хотя бы в этом. Варвара плотнее запахнула пальто. Поездка была задумана всерьёз: посмотреть землю, расспросить человека, уже переехавшего из Мологи, решить, можно ли приниматься за приготовления. Она хотела увидеть решение, а перед ней были три целых кола и один сломанный.

Павлик встал на дальнем краю.

— Тут моя кровать?

— Тут курица будет гулять, — ответил Яков. — Ты дальше дома ушёл.

Мальчик возвратился на несколько шагов.

— А тут?

— Тут, может, кровать.

Павлик поставил свою палку вертикально. Снег под ней продавился, упёрся во что-то твёрдое. Варвара уже хотела сказать, чтобы не тыкал в землю лишнего, но Яков позвал их к себе.

— Отсюда вход. Кухню там. Передняя сюда смотрит. Видишь?

Она видела. Длинная полоса снега сделалась передней комнатой; справа возникла глухая стена спальни, у левого плеча — печь. На несколько мгновений стало возможно поверить, что здесь всё устроится. Только огород уходил не туда, калитку следовало поставить с непривычной стороны, а соседние окна смотрели почти прямо на то место, где Яков предлагал кухонное.

— Близко, — сказала Варвара.

— У нас тоже соседи.

— У нас я знаю, когда они в окно смотрят.

Михаил отвернулся, пряча улыбку. Варвара видела, что смешно сказала, и сама чуть улыбнулась; от этого снег не перестал быть чужим, но ноги заныли менее обидно.

— Дом целиком встанет? — спросила она.

Яков кивнул.

— С сараем?

— Сарай ещё посмотрим.

— Опять посмотрим. Корову на крышу поставишь?

— У нас нет коровы, мам, — напомнил Михаил.

— Так я вижу. Я про место.

Муж вытащил из кармана шнур, сложенный в несколько петель. Варвара помогла расправить. На шнуре были узлы; дома он мерил стены, а теперь хотел перенести мерку на снег. Михаил взял один конец, Яков другой. Павлик устроился посередине и принялся командовать, чтобы держали выше.

Варвара осталась у кола. Зимой весь участок казался ровным; весной, когда снег сойдёт, могла обнаружиться любая яма. Она вспомнила отцовский огород, где каждое сырое место знала на ощупь. Яков уже прошёл вдоль будущей стены. Миша отступил, натянул шнур. С той стороны доносился всё тот же стук топора. Варвара дождалась, пока мужчины перестали двигаться, и шагнула внутрь намеченного прямоугольника.

На месте кухни снег был особенно глубокий. Она провалилась почти до колена, выругалась и дёрнула ногой, но сапог зацепился за что-то твёрдое.

— Яша!

Муж обернулся. По голосу понял, что она не об участке спрашивает. Подошёл, взял за локоть и потянул к себе. Варвара попыталась вытащить ногу, но сапог держался так крепко, что пришлось опереться на Яково плечо. На глазах у сыновей это было нелепо: Варваре шёл сорок второй год, а она стояла в снегу на одной ноге и сердито требовала не тянуть её слишком высоко.

Михаил уже шёл с палкой. Яков велел не трогать, просунул руку под снег, ощупал ледяной край.

— Канава. Занесло.

— А ты кухня, — сказала Варвара.

— Так и будет кухня. Засыпать надо.

Яков шагнул ближе, обхватил её под мышками и приподнял. Сапог наконец вышел из канавы; Варвара встала на обе ноги, стряхнула с голенища мокрый снег. Павлик смотрел на мать со страхом, который пытался выдать за любопытство.

— Ты не провалилась? — спросил он.

— Стою же.

— Совсем чтобы.

— Не провалилась. И ты туда не суйся.

Яков проводил её к протоптанной дорожке. Варвара шла осторожно, чувствуя, как вода проникла под голенище. Он держал её за локоть дольше, чем требовала дорога, и отпустил только возле поленницы.

Человек с топором оказался Семёном Гавриловичем Елисеевым, Яковым знакомым. Варвара видела его прежде в Мологе, но там он ходил в пальто, а здесь был в расстёгнутой телогрейке, с мокрой шеей над воротником.

— Ну, посмотрели? — спросил он.

— С ног до головы, — ответила Варвара.

Елисеев засмеялся и крикнул в дом, чтобы открывали. Девочка в мужской шапке подхватила маленькое полено, поволокла к крыльцу. Михаил поднял его за другой конец. Она посмотрела на незнакомого мужчину с негодованием, потом всё-таки позволила помочь.

В доме пахло печью, мокрой шерстью и кислой капустой. Варвара сразу заметила стену: в одном месте между брёвнами ещё светлела свежая пакля. Возле окна лежала свёрнутая тряпка, с наружной стороны стекло побелело от мороза.

Жена Елисеева, Дарья, заставила гостью снять сапог. Варвара сопротивлялась недолго. Носок оказался влажным, к пятке прилип снег. Дарья принесла сухую портянку, поставила рядом валенок.

— Мужнин. Другого нет. Я сапог тебе возле печки поставлю, только далеко, чтобы не повело.

— Да я так. Просохнет.

— Сиди, просыхай. У нас тут всем место.

Место нашлось на лавке между корзиной белья и стоявшей ребром доской. Варвара села, расправила юбку, не зная, как благодарить и сколько ей здесь оставаться. Дарья сунула девочке щепки в руки, велела отнести отцу и принялась наливать чай.

У Елисеевых было двое своих детей и жила Дарьина мать. Младший спал за занавеской; о его существовании Варвара узнала, когда он кашлянул. Дом они привезли раньше Соколовых, поставили не так, как собирались, и теперь Семён обещал весной переделать сени. Варвара слушала и разглядывала шкаф. Ручки были мологские, знакомая работа, на одной из них висело полотенце. Такой шкаф мог бы стоять у неё, и стало легче спрашивать.

— А вода далеко?

Дарья подняла глаза.

— Не под рукой. Пока нанесёшь, устанешь.

— Колодец?

— Дойдёт очередь и до нас. Мужчины обещают.

Елисеев, расслышав, заглянул в дверь.

— Ты уж с порога не пугай людей.

— Я из кухни пугаю, — отозвалась Дарья. — С порога у нас ты встречал.

Варвара засмеялась. Муж тоже улыбнулся; Михаил потянулся за чайником. Павлик в это время исследовал взглядом дом. В углу стояла деревянная лошадь без одной ноги, возле печи висели детские штаны. Девочка сняла шапку, показала короткую туго заплетённую косичку и села напротив. Павлик отодвинул узел подальше от неё.

— Первую зиму сильно тянуло, — сказала Дарья уже тише. — Сошлось не всё. Потом забивали. Вон отец и теперь тычет, где дует.

— Нормально соберёшь — не будет, — ответил Яков.

Дарья посмотрела на него без улыбки.

— У нас тоже нормально собирали. Ты потом с детьми поживи, когда ветер всю ночь.

Варвара ожидала, что муж начнёт объяснять, как следует конопатить, но он промолчал. Отпил чаю и наконец спросил, кто у них печь ставил. Елисеев назвал человека; Яков знал имя, и разговор стал длиннее. Варвара слушала только вполуха. Важнее было, как Дарья перекладывает мокрое полотенце под окном, как вздрагивает при кашле за занавеской, как смотрит на мужа, когда тот обещает всё исправить к следующему холоду.

Девочка подвинулась к Павлику.

— А у вас тоже дом будет?

— Наш, — ответил он.

— Этот тоже наш.

— Я знаю.

Они смотрели друг на друга, не находя продолжения. Потом Павлик вынул из своего узла краюшку хлеба, которую мать положила в дорогу. Отломил, протянул девочке. Та взяла и сразу спрятала за спину. Варвара сделала вид, что не видит.

Ей вдруг захотелось спросить Дарью о самых обычных вещах: где берёт соль, кто торгует молоком, хорошо ли пропекается хлеб в новой печи. Если ответы существуют, значит, здесь уже живут. Не ждут, пока начнётся жизнь, а вешают мокрое, выслушивают детский кашель, сердятся на мужей. Варвара взяла чашку, согрела ладони.

— А капусту вы сами солили?

— Сами.

— Хорошая. Хрустит.

Дарья обрадовалась похвале так заметно, что Варвара смутилась: будто пришла проверять чужой дом, а хозяйке нужно было сдать экзамен.

— Огурцов сейчас дам, — сказала Дарья.

— Куда же ещё.

— Да вы попробуйте.

Она ушла к сеням. Варвара сняла чужой валенок, проверила пятку: уже согрелась. Яков придвинул к ней её сапог, осторожно, не прерывая разговора. Варвара коснулась его руки. Муж посмотрел, кивнул и снова повернулся к Елисееву.

* * *

Домой возвратились с сырой землёй на сапогах, с именем печника и с маленькой банкой огурцов. Нина встретила их у порога. В доме было прибрано так усердно, что Варвара сразу поняла: до последнего дня беспорядок стоял страшный.

На столе лежал готовый подол, на стуле — её старый передник. Нина подала матери полотенце и сразу начала рассказывать про заказы, никого не дожидаясь. Яков прошёл к печи, Павлик побежал в переднюю проверять свой ящик. Варвара остановила дочь за плечо.

— Ты как?

— Хорошо.

— Ела?

— Нет, сидела и ждала вас с воскресенья.

— Вот язык.

Она отпустила Нину, сняла пальто. В кухне стоял знакомый запах, тёплый, плотный. За несколько дней чужого воздуха Варвара успела соскучиться даже по тёмному месту над печной дверцей, которое давно хотела побелить. В новой печи это место будет чистое, и никто не станет помнить, как Нина в детстве решила сама растопить и напустила в дом дыма.

— Ну что? — спросила дочь.

— Землю видели.

— И как?

Варвара поднесла к окну банку огурцов. На дне лежал укропный стебель, возле стекла застрял чесночный зубок.

— В снегу.

Нина засмеялась. Яков за её спиной посмотрел на жену, и Варвара поняла, что муж ждёт настоящего ответа. Не при детях: ещё немного подождёт, до вечера, пока станет возможно спокойно сесть рядом.

— Встанет наш дом, — сказала она.

Нина перестала смеяться. Дотронулась до банки.

— Целиком?

— Целиком.

Вечером Яков достал шнур, которым мерил участок. Положил на стол, растянул между двумя гвоздиками в доске; узлы лежали неровно, один немного сместился. Варвара держала край, пока он поправлял.

— Сени там лучше по-другому, — сказал муж. — Крыльцо от ветра закроем.

— Как лучше, так и делай.

Он поднял на неё глаза. Удивился лёгкости согласия, и ей стало неловко: вчера она спорила с ним из-за каждого шага, сегодня готова была уступить во всём, лишь бы он не спросил, страшно ли ей.

— Разбирать не сейчас, — добавила Варвара. — На следующую весну. В эту Нину будем устраивать. И денег соберём. Мне голым летом где жить, ты подумай.

Яков провёл пальцем по узлу.

— Подумал.

— Так скажи, что подумал. А то думаешь один, а мне потом угадывать.

Он усмехнулся.

— На следующую весну и собирался. Нижние брёвна ещё проверить надо.

Варвара привстала, заглянула в переднюю. Там Павлик показывал Нине, сколько хлеба отнёс в дорогу и какой маленький кусочек остался ему самому. Судя по смеху, девочку он уже перестал считать неприятной. В комнате было тесно от вещей: мешок у кровати, дорожный узел, мокрое пальто. Всё можно было убрать за десять минут. Варвара ещё немного постояла в двери, потом вернулась к столу.

— Яша, — сказала она, — а окно наше туда же повесь.

Муж перестал трогать шнур.

— Как туда же?

— С которого на калитку смотрим. Мне чтобы видно, кто идёт.

— Там калитка другая.

— Я знаю.

Яков поднял шнур, свернул в аккуратные петли и убрал. Варвара ждала, что он начнёт опять про ветер, про стороны и про то, как разумнее. Вместо этого муж подвинул к себе её руку, прижал пальцами ладонь. Кожа у него была сухая, с маленькой занозой под ногтем.

— Посмотрим, Варя, — сказал он.

Она не отняла руки. В этот раз слово не рассердило.

Глава 5. Зелёный ящик

Весной Витька Астахов перестал ходить в школу за три дня до конца недели. Клавдия Семёновна велела передать ему, чтобы всё-таки пришёл, сдал учебник и попрощался. Павлик взял поручение на себя, хотя к Астаховым шёл и без учительницы.

У их дома стояла подвода. На ней лежали лавка, две связки досок, свёрнутые половики. На верхнем половике сидела женщина в тёмной кофте, но это оказалась не Витькина мать, а чужая, присматривавшая за вещами. Она спросила Павлика, кого ему надо, и, не дослушав, показала во двор.

Витька был за сараем. Из дома уже вынесли почти всё; через открытые двери Павлик увидел голую стену и светлый прямоугольник, где прежде висели часы. Витькин отец снял со стены крючок, сунул в карман и тут же полез обратно, что-то забыл. Лицо у него было сердитое. Павлик прошёл тише.

— Тебя в школу звали.

Витька сидел на корточках над ящиком. На дне лежали верёвка, кривые ножницы, колесо от сломанной тележки. Он перебирал вещи и откладывал не те, которые Павлик считал лучшими.

— Скажи, некогда.

— Она учебник просила.

— Отдам.

— Когда?

— Давай ты отнесёшь.

Павлик согласился. Ему нравилось поручение учительницы и не нравилось, что Витька так легко передал его обратно. Товарищ был старше на год, умел свистеть пальцами и однажды полез на чужую крышу за голубем. Павлик не видел, как он забрался, только как слезал; этого хватило, чтобы поверить во всё остальное.

— Вы когда? — спросил он.

— После обеда.

Павлик знал, но хотел услышать другое. Если бы Витька сказал «вечером» или «ещё не знаем», осталось бы время сходить на их место у воды. Они оставили там банку с белыми камнями, прикрыли её доской. Зимой Павлик проверял: банка была на месте. Весной вода поднялась, и теперь приходилось ждать, пока можно будет подойти сухим.

— А мы завтра собирались, — сказал он.

— Сам сходишь.

— Там же твои.

— И твои.

Витька вытащил ножницы, попробовал сомкнуть лезвия. Одно уходило мимо другого, не отрезая. Он отложил их в сторону и взял колесо.

— Это тебе.

Павлик не взял.

— Оно без оси.

— Приделаешь.

— Зачем мне одно?

Витька поднял на него глаза.

— Не надо — не бери.

Павлик взял. Колесо оказалось тяжёлым, грязь в середине засохла бугром. Витька вернулся к ящику. Каждой вещи он теперь назначал будущее: везти, отдать, бросить. Делал это быстро и уверенно, как будто давно вырос из того, во что ещё вчера они играли вместе.

Дом Астаховы не везли. Витькин отец говорил, что выгоднее отдать его на разбор и уехать к родне в Углич. Мать говорила то же самое, только после её слов всегда начиналась ссора. Павлик не понимал, из-за чего: ведь оба согласны. Яков объяснил ему, что люди иногда согласны с решением, а жить с ним всё равно не хотят. Павлик тогда не спросил больше, но запомнил, что взрослые тоже могут делать то, чего не хотят, хотя никто не ставит их в угол.

— У вас там река какая? — спросил он.

— Волга.

— А ещё?

— Откуда мне знать.

Витька бросил верёвку на доску. Павлик потянул за конец, проверил узел. Завязан крепко, как они завязывали сами, чтобы не развязалось в воде. На верёвке осталась чёрная полоса от их прежнего костра.

— Эту возьми.

— Куда?

— С собой.

— Паш, у нас без неё что везти найдётся.

Из дома донёсся голос отца. Витька вскинул голову, ответил, что сейчас. Начал быстро сгребать всё, уже не разбирая. Павлик придержал край ящика, но товарищ оттолкнул его руку.

— Сам.

Они помолчали. Во дворе женщина поправляла половики на подводе. Курица, неизвестно чья, рылась под колесом и сердито отскакивала, когда доска скрипела над головой. Всё происходило при полном свете, без всякой тайны; от этого Павлику было особенно трудно понять, почему он ничего не может остановить.

— Учебник, — напомнил он.

Витька вскочил, убежал в дом. Вернулся с книгой и положил Павлику на ладонь, поверх грязного колеса. Обложка надорвалась у корешка. Павлик прижал книгу к груди, чтобы не уронить.

— Скажи, привет, — буркнул Витька.

— Кому?

— Всем.

Он забрал ящик, понёс в дом. Павлик вышел со двора, обернулся у калитки. Товарищ уже стоял к нему спиной и помогал отцу поднять узкую железную кровать.

* * *

Зелёный ящик пах краской даже через полгода. Михаил уверял, что давно не пахнет, мать говорила, что Павлик сам придумал. Он знал лучше: если засунуть нос в угол и закрыть глаза, запах был. Особенно в отделении, которое брат приделал для карандашей.

Павлик положил туда Витькин учебник, но крышка не закрылась. Вынул карандаши, попробовал по-другому. Не вышло. Тогда достал белый камень с полосой, гвозди, маленькую жестянку и сложил на кровати. Учебник всё равно не помещался: был длиннее ящика. Павлик рассердился, стукнул крышкой. Из кухни сразу крикнули, чтобы не ломал.

Он сел на пол. Колесо от тележки лежало у двери, мать не позволила нести его дальше. В учебнике следовало подклеить корешок, иначе Клавдия Семёновна подумает, что Павлик сам порвал по дороге. Он открыл книгу, отыскал Витькину фамилию на внутренней стороне обложки. Ниже чужим почерком были написаны ещё две. Учебник раньше принадлежал другим мальчикам, а те, наверное, оставили его так же просто, получили новый и забыли.

Павлик принёс из кухни немного клейстера, нашёл полосу бумаги. Работал сосредоточенно: отмерил, промазал, прижал. Бумага вылезла за край. Он хотел подрезать, но ножницами пришлось бы резать мокрое, и он оставил до утра.

Мать заглянула в комнату.

— Что у тебя здесь?

— Учебник чиню.

— А вещи на кровати зачем?

— Нельзя, что ли?

Варвара вошла, подняла гвоздь, остриём торчавший в подушку.

— Это особенно полезно. Потом лежи затылком.

Она собрала гвозди в жестянку. Павлик смотрел, как чужая рука трогает его важное. Мать не спрашивала, что для чего; сразу знала, какое убрать, какое выбросить. Он подвинул камень под колено.

— Не надо. Я сам.

— Так убери. Ты не один в комнате.

Она ушла, унося клейстер. Павлик расставил всё по местам. Камень тоже вернул в ящик, в дальний угол. Крышка закрылась легко, как всегда, только учебник оставался снаружи. Он положил его на стол сушиться.

Вечером вернулся отец. Стал мыть руки и спросил у матери, увезли ли Астаховы железную кровать. Та не знала. Павлик из передней крикнул, что увезли.

— Значит, решились, — сказал Яков.

— На что? — спросил Павлик.

Отец показался в двери, вытирая полотенцем пальцы.

— Взять. Астахов думал, не стоит, старая больно.

— Хорошая была.

— Хорошая. Тебе почём знать?

Павлик пожал плечами. Он сидел на этой кровати, прятал под неё сапоги, однажды уронил под подушку медную монету и так и не нашёл. Кровать могла оказаться негодной для взрослых, но для всего, что касалось его, была вполне годной.

Яков заметил учебник. Взял, посмотрел на влажный корешок.

— Твоя работа?

— Подклеил.

— Ладно. Подрежешь завтра — хорошо будет.

Мальчик выпрямился. Похвала оказалась такой короткой, что он не успел ею насладиться. Отец положил книгу обратно.

— А это колесо зачем?

— Витька дал.

Яков попробовал покрутить пальцем, посмотрел на грязное отверстие.

— Ось нужна.

— Я знаю.

— А второе колесо где?

— Не знаю.

Отец поставил первое у стены. Не объявил ненужным, не сказал выбросить. Павлик проводил его взглядом и дождался, пока мать перестала спрашивать про ужин.

— Пап.

— Что?

— А наш дом весь заберём?

— Собираемся.

— До последней доски?

Яков посмотрел на него внимательнее. С кухни тянуло паром, пахло варёной свёклой. Нина пела вполголоса, запиналась на одних словах и всякий раз начинала сначала. Павлик знал эту песню целиком, но не подсказывал: сестра сердилась.

— Всё, что годится, — сказал отец.

— А что не годится?

— Новое сделаем.

— Это уже не наше будет.

Яков молча потёр костяшку пальца, из которой днём вытаскивал занозу. Павлику показалось, что сейчас он опять ответит слишком коротко. Но отец сел на край кровати и подвинул мальчика к себе.

— Вон подоконник видишь? Я его позапрошлым летом вставил. Старый сгнил. Перестало наше окно быть?

Павлик посмотрел. Подоконник был знакомый, с круглым следом от цветочного горшка. В нём помещались гвозди, нужные для зимней рамы; всё подходило.

— Нет.

— Ну вот.

— Но ты же один вставил.

Яков вздохнул и потрепал его по затылку.

— Один. А остальное старое оставил. Всё разом не меняют, Паш.

Мальчик не совсем понял, что отец хотел ему объяснить. Но почувствовал под ухом его тёплую ладонь и перестал спрашивать. Яков посидел ещё немного, потом мать позвала обоих ужинать. Колесо осталось у стены, большое, чужое. Павлик сел так, чтобы видеть его из кухни.

Наутро отнёс учебник. Клавдия Семёновна долго искала свободное место в шкафу и положила книгу ребром между другими. Спросила, хорошо ли Астаховы уехали. Павлик сказал, что хорошо, потому что не знал другого ответа. Учительница провела ладонью по обложке, не похвалила починку, и он обиделся.

После уроков пошёл к воде один. Дорога к банке ещё была мокрая. Он нашёл сухую палку, поддел ею доску, вытащил край на берег. Банка стояла внизу, почти полная мутной воды; белые камни стали серыми. Павлик подтянул её палкой, вынул, слил воду. Камней оказалось девять. Он не помнил, сколько из них положил сам, а сколько Витька. По полосам можно было бы попробовать разобрать, но теперь все казались одинаковыми.

Он положил девять камней обратно и понёс банку домой. По дороге дважды останавливался: железный край больно врезался в пальцы. Возле своего дома увидел Нину. Она сидела на крыльце, держала письмо и смеялась. Мать стояла в дверях, слушала.