Берег, которого больше нет

— Вы ей помогли?

— Мы обе помогли, — сказала она.

— Спасибо. Куда теперь вас нести?

Нина моргнула. Он улыбнулся, указал на корзину. Тётка толкнула его в плечо.

— Ты девку не морочь. Это Соколова. Якова дочь.

— Знаю. Вы ему посреди работы не подходите, он слышит только с третьего раза.

— А ко мне подходите с первого, — сказала Нина. — Я всё слышу.

Мужчина улыбнулся шире. Капитолина посмотрела на них с одобрением, которое Нине сразу не понравилось: будто разговор уже шёл по чьему-то давнему замыслу.

— Костя у меня, — объявила женщина. — Племянник. С Ракитиных. Ты, может, малого ещё видела. Потом они в Рыбинск перебрались, а он теперь на судах.

— Не на всех, — сказал Костя.

— А мне их различать незачем.

Он присел к корзине, проверил, не разошлось ли дно. Нина собралась идти, но Капитолина вытащила из-под полотна яблоко и сунула ей в руку. Яблоко было мелкое, зеленоватое, с красным бочком. Нина поблагодарила. Костя, не поднимаясь, протянул руку:

— Мне тоже.

Тётка ударила его по ладони.

— Тебе домой припасено.

— Вот видите, — сказал он Нине. — Выгоднее быть знакомой.

— Я вам половину оставлю.

Он ещё не успел ответить, а Нина уже шла по улице, чувствуя, как тётка смотрит ей в спину. Из-за яблока обе руки оказались заняты; она переложила свёрток и улыбнулась себе. После разговора о деньгах хотелось говорить глупости, чтобы от них не зависело ничего важного.

У соседнего дома мальчишка сидел на земле, держась за разбитый нос. Двое приятелей толпились рядом, один совал ему в лицо собственную кепку.

— Не надо кепкой, — сказала Нина.

Мальчик отнял руки. Крови было больше, чем беды: она стекала по подбородку на ворот рубашки. Нина положила яблоко на свёрток, придержала всё локтем, достала из кармана чистый платок.

— На. Приложи. Не три.

— А мамка?

— Что мамка?

— Запачкаю.

— Скажешь, я велела.

Платок пришлось отдать целиком. Нина посидела рядом на корточках, пока мальчик перестал хныкать. Объяснила, чтобы домой шёл с товарищем, а не лез опять под руку: оказалось, они качались на доске, положенной на полено, и товарищ соскочил со своего конца. Товарищи сразу заговорили, каждый показывал, как тот соскочил и кто держал доску. Пострадавший слушал их с обидой. Пора было уходить, иначе игра возобновилась бы под Нининым присмотром.

Она подняла яблоко. На бочке осталась пыль, и есть его уже не хотелось. Нина потёрла кожуру о юбку и надкусила. Кислое, терпкое, почти без сока. У бабушки на рынке бывало лучше. Она всё же доела, пока дошла до дома.

Михаил чинил у крыльца Павликов ящик. Младший надзирал за работой, указывая пальцем, куда приделать перегородку. В ящике он держал свои важные вещи: проволоку, гвозди, круглый камень с белой полосой. Теперь задумал отдельное место для карандашей. Яков делал ему такой ящик два года назад; крышка разбухла, не закрывалась, зато внутри сохранился едва заметный карандашный корабль.

— Зелёную краску найди, — попросил Павлик сестру. — У тебя есть.

— У меня нитки есть. Можешь обмотать.

Миша засмеялся. Павлик, привыкший к подобным ответам, отошёл искать сам. Нина села рядом с братом на ступеньку. Солнце нагрело доску, от неё пахло смолой.

— Миш, ты узнаешь?

— Что?

— Про медицинскую школу. В Рыбинске. Когда поступать, какие бумаги.

Брат перестал строгать. На земле лежала полоска свежей стружки, такая ровная, что хотелось завить вокруг пальца.

— Ты серьёзно?

Нина почувствовала ту же злость, что у учительницы. Почему каждый раз надо было сначала доказывать, что её слова имеют вес?

— Нет, я так. Две зимы себе на потеху собираюсь.

— Узнаю. Я же не отказываюсь.

— Так не смотри.

— Как?

Она забрала у него стружку, сломала и тут же пожалела: хорошая была.

— Будто у меня кукла заболела.

Миша положил рубанок на бок. Посмотрел на сестру внимательнее, и ей захотелось отвести глаза, но она осталась сидеть прямо.

— Ты маме сказала?

— А ты, прежде чем на стройку идти, сказал?

— Это разное.

— Конечно.

Он потёр подбородок ладонью, оставив на нём древесную пыль.

— Я сегодня уезжаю. Там на неделе схожу. Напишу, что узнаю.

— Только ты сам. Не попроси кого-нибудь.

— Сам.

Павлик вернулся с банкой. Тряс её, прислушиваясь к плеску.

— Эта? Я в сарае нашёл.

Михаил поддел крышку отвёрткой. Из банки пахнуло резко, но краска внутри оказалась целой. Павлик обрадовался, будто уже получил готовый зелёный ящик. Брат велел принести палку для размешивания. Нина сидела, держа обломанную стружку в кулаке.

— А там жить где? — спросил Михаил, когда младший ушёл.

— Найду.

— Я у хозяйки на койке. К себе не возьму.

— Я не просилась к тебе.

Он посмотрел на неё, улыбнулся.

— Знаю, что не просилась. Я предупреждаю, чтобы потом не ругалась.

Нина тоже улыбнулась. Предупреждение было неприятное и полезное: дальше предстояло думать самой. Но теперь у её желания появился человек, который встанет перед дверью медицинской школы и спросит для сестры, как поступать. Она разжала кулак, стряхнула щепочки на землю.

* * *

О том, что Нина отдала платок мальчишке, мать узнала к вечеру. Мальчишка оказался сыном знакомой женщины, жившей через два двора. Женщина принесла платок выстиранным, ещё влажным, и при Варваре сказала:

— Тебе бы лечить. Мой-то на чужих орёт, а к тебе присмирел.

Нина почувствовала себя пойманной. Мать приняла платок, прицепила к верёвке возле печи и стала расспрашивать, сильно ли разбился ребёнок. Женщина охотно рассказала всё, что Нина уже знала, и многое, чего при ней не было. К уходу выяснилось, что мальчик непременно сломал бы себе голову, если бы не Нина.

Когда дверь закрылась, Варвара сняла платок и проверила швы.

— Ты ему этим нос вытирала? Жалко, тонкий.

— Его можно выстирать.

— Я вижу. Так говорю.

Миша уехал после обеда. Перед уходом обнял сестру, тихо сказал: «Узнаю». Нина с тех пор ждала удобной минуты, чтобы поговорить с матерью, и теперь минута была совсем неудобная: ещё бы чуть-чуть, и её желание показалось бы продолжением соседской похвалы.

— Я всё равно поступать буду, — сказала она.

Варвара медленно повесила платок обратно.

— Куда?

— В медицинскую. Миша узнает.

— Миша узнает.

Мать повторила без вопроса. Это было хуже вопроса. Нина ждала, пока та возьмёт себя в руки и начнёт о деньгах.

— Ты за моей спиной уже договорилась.

— Я с ним на крыльце говорила. Не за спиной.

— Не передёргивай.

Варвара сняла с плиты чайник, налила воды в таз. Нина шагнула к ней, мать протянула ей кружку, будто дочь подошла помочь. Пришлось взять.

— Я раньше собиралась. До Мишиного отъезда.

— Никто тебе не мешал.

— Ты болела.

— Так я тебе помешала?

Нина поняла, что опять выбрала неправильное начало. Сейчас мать будет говорить про свою болезнь, а ей придётся уверять, что она не обвиняет. Они обе знают, что разговор совсем о другом, и всё равно пойдут туда, откуда легче рассердиться.

Она поставила кружку на край стола.

— Я хочу учиться. Сейчас мне девятнадцать. К следующей осени двадцать будет. У меня семилетка есть, я не дурная.

— Кто тебе сказал, что дурная?

— Никто. Я сама тебе сказала, что не дурная.

Варвара улыбнулась уголком рта, но сразу спрятала улыбку.

— Заказы у тебя идут. Люди знают. Чего ещё?

Нина смотрела на платок, который покачивался от тёплого воздуха. На одном краю осталась маленькая коричневатая точка.

— Я не хочу всё время чужие руки двигать, чтобы на них рукав сел.

— А там свои двигать будешь?

— Там я буду знать, зачем.

Мать села. Нина осталась стоять, хотя теперь ей тоже хотелось сесть: колени дрожали сильнее, чем требовал разговор.

— Тебя же содержать надо, — сказала Варвара. — На Мишу и то сколько ушло. А теперь дом. На старом месте не оставят, сама слышала. Отец разбирать собрался. Чем платить будем?

Это было настоящее возражение, от которого нельзя отшутиться. Нина приготовила несколько ответов заранее, но в комнате все они показались хвастливыми: заработаю, сниму, проживу. Она ещё не знала, на что ей хватит собственных денег.

— Я до осени поработаю, — сказала она. — Возьму больше. Миша узнает, есть ли общежитие. Может, на питание дают.

— «Может» у нас в сундуке не лежит.

— А если есть?

Варвара посмотрела на дочь. Нина выдержала взгляд, чувствуя, как язык сам просится сказать какую-нибудь колкость. Если бы мать отказала прямо, было бы легче плакать и сердиться. Но Варвара сейчас считала то же, что и она: годы, деньги, место для постели.

— Узнает — тогда поговорим.

Нина не сразу поверила.

— Ты не скажешь потом, что поздно?

— Я сказала, поговорим. А не что завтра тебя отправлю.

Мать поднялась, велела принести из сеней мокрое полотенце. Нина пошла. Под зеркалом оставался её свёрток, в кармане кофты — плата за платье. Она достала деньги, отсчитала обычную долю на дом и оставила себе больше, чем всегда. Потом пересчитала заново. Убрать лишнее или вернуть не решилась.

В кухне мать уже расставляла чашки. Нина положила деньги возле хлебницы.

— Здесь пока столько.

Варвара посмотрела на них, потом на дочь.

— Убрала себе?

— Да.

Мать пододвинула деньги под блюдце, чтобы не разлетелись. Нина принесла полотенце. В груди всё ещё было тесно, но руки перестали дрожать.

За ужином Павлик объявил, что у него будет зелёный ящик с отделениями и теперь он никому ничего не даст. Яков посоветовал сперва дождаться, пока высохнет краска. Мать положила Нине кусок хлеба из самой середины, мягкий, с тонкой коркой. Нина хотела сказать, что такой любит Павлик, но прикусила язык и взяла себе.

Глава 3. Держать прямо

К концу октября Михаил научился узнавать по звуку, когда сапог выйдет из глины, а когда останется в ней. Сначала почва отпускала с коротким влажным вздохом; если слышалось тягучее хлюпанье, следовало остановиться, раскачать ногу и не дёргать. Дважды он всё-таки дёрнул. Второй раз носок пришлось отмывать в луже и надевать мокрым.

В тот день он держал рейку на краю размокшей выемки. Ветер шёл в спину, тянул за воротник. Далеко впереди, возле прибора на трёх ногах, стоял Лев Фёдорович и сердился так спокойно, что Михаилу хотелось сердиться в ответ.

— Прямее! Миша, ты спишь?

Он выровнял рейку, прижав к ней обе ладони. Казалось, теперь она стоит прямо; Лев Фёдорович всё равно махнул рукой. Михаил повернул голову, пытаясь понять, куда его посылают.

— Не головой крути! Держи!

Дерево под пальцами было скользкое, деления затекали грязной водой. Миша вытер нижнюю часть рукавом и понял, что сделал зря: глина только размазалась шире. От ветра слезились глаза. Он ждал окрика, но Лев Фёдорович уже сделал отсчёт и кивнул помощнику рядом с собой.

Снег несколько раз принимался идти и каждый раз сдавался дождю. На площадке пахло мокрой землёй, дымом и лошадьми. Всё было ещё далеко от той стройки, которую Михаил увидел на рисунке: светлый машинный зал, высокие стены, ровная вода. Здесь люди ходили по доскам, колёса увязали, кто-нибудь непременно кричал, что взяли не то и привезли не туда. Даже те, кто не ругался, говорили громко, будто сама земля была туговата на ухо.

Когда ему предложили перейти в измерительную группу, он представлял, что прежде всего будет работать головой. Теперь выходило, что и голову, и руки нужно держать часами в одном положении. Учёба не избавляла от этой работы. Лев Фёдорович разбирался в приборах и в людях, но доверял каждому по-разному: прибору — после проверки, человеку — после нескольких недель неприятных поручений.

— К нам! — крикнул он наконец.

Михаил пошёл обратно, выбирая, куда поставить ногу. Пока стоял, возле каблука натекла вода, и сапог оказался в собственной маленькой яме. Он вытащил его со знакомым звуком, удержал равновесие рейкой и опять заслужил окрик:

— Это не жердь! Береги вещь!

Стыд обжёг сильнее злости. Миша поднял рейку, донёс, поставил там, где показали. Рядом с Львом Фёдоровичем стоял невысокий человек с обветренным лицом, Селиванов. Он записывал отсчёты в тетрадь, пряча её от дождя под полой. Прибор к этому времени уже убирали.

— На сегодня хватит, — сказал Лев Фёдорович. — Завтра к этому месту вернёмся.

— Я могу ещё, — отозвался Михаил.

— Ты можешь. Я сквозь воду смотреть не могу.

Селиванов улыбнулся, не поднимая головы. Михаил взял рейку и пошёл к дощатому сараю, где держали вещи. Ему хотелось, чтобы Лев Фёдорович хоть раз сказал: хватит, ты хорошо поработал. Тогда можно было бы устать по-настоящему, без этого постоянного желания доказать, что способен ещё.

В сарае было почти темно. На гвоздях висели мотки шнура; возле стены стояли лопаты, пустая бочка, ящик с треснувшей крышкой. Михаил поставил рейку, нашёл ветошь и стал счищать глину. Лев Фёдорович вошёл следом, поставил футляр на стол и подвинул его дальше от щели в крыше.

— Сильно замёрз?

— Нет.

— Врёшь. Дай рукавицу.

Михаил не понял.

— Снимай, дай говорю.

Лев Фёдорович взял мокрую рукавицу двумя пальцами, выжал. На пол полилась вода.

— Вторую так же. И завтра возьми запасные.

— У меня других нет.

Начальник измерительной группы посмотрел на него без всякого выражения. Не удивился, не пожалел.

— Высуши эти. Возле печки не жги.

Михаил выжал вторую, сунул обе за пазуху. Чувство унижения от помощи было сильнее, чем от окриков. Лев Фёдорович тем временем достал тетрадь у Селиванова, который только что вошёл, сравнил две записи и поморщился.

— Здесь что?

Селиванов наклонился.

— Двойка.

— Похожа на семёрку.

— Двойка, Лев Фёдорович.

Михаил невольно посмотрел в тетрадь. Чернила поплыли по сырой бумаге. Селиванов назвал число, Лев Фёдорович повторил, сверил строку выше. Разговор был совсем тихий. Никто не считал его слишком простым, никто не стеснялся переспросить второй раз.

— На завтра поставь карандашом, — сказал Лев Фёдорович. — Эту точку ещё проверим.

Селиванов кивнул и заметил Михаила.

— Ты чего стоишь? Марш ужинать, пока горячее.

Он умел смеяться одним глазом: другой, прикрытый неровным веком, почти не двигался. Миша сначала думал, что Селиванов всё время подмигивает, потом привык.

— Мне до Рыбинска ещё, — сказал он.

— Тем более.

Михаил жил у хозяйки в городе и до работы добирался с другими. На площадке времён и дорог было много: сегодня отправят туда, завтра сюда, у одного есть попутная подвода, другой пойдёт к воде, третий заночует поблизости. Он пока запоминал, к кому можно пристать с вопросом и кто потом полдня будет объявлять, что выручил мальчишку. Самому себе он обещал вскоре перестать быть мальчишкой; срок каждый раз отодвигался.

Голод почувствовался, когда они дошли до еды. Ветер сделался поперечным, загонял дождь под козырёк. Селиванов пропустил Михаила вперёд. Внутри было жарко от людей и печи. Михаил снял шапку, нашёл место за столом и долго не мог расстегнуть пуговицу у ворота: пальцы плохо слушались.

Девушка в светлом фартуке поставила перед ним миску.

— Суп не выплесни. Края горячие.

Он взял слишком быстро и обжёгся, но удержал. Селиванов сел напротив, пододвинул хлеб. Михаил попробовал суп, не почувствовал вкуса, только тепло. В миске плавал кусочек мяса. Он сразу утопил его ложкой на дно, чтобы оставить напоследок.

Девушка вернулась с кружками. Одну поставила криво, та закачалась на щепке, торчавшей из стола. Михаил успел придержать. По столу разлился чай.

— Цел? — спросила она.

— Цел.

— Ну и сиди, чего вскочил.

Он ещё не успел встать, только отодвинулся. Селиванов прыснул в рукав. Девушка посмотрела на него, потом на Михаила и подала тряпку.

— Здесь вытри. Остальное я.

Она была почти его ровесница, круглолицая, с плотными тёмными бровями. Волосы убраны под косынку, у виска выбилась мокрая прядь. Двигалась без торопливости, но между столами проходила быстро, нигде не застревая. Мужчины с ней разговаривали охотно. Одному она ответила, другому не ответила вовсе, и оба приняли это как должное.

— Лидия, ещё горячего, — попросил Селиванов, когда она прошла мимо.

— Тогда кружку допейте.

— Да я бы холодное вылил.

— Сначала допейте.

Он послушался, опрокинул в себя остаток и протянул кружку. Михаил почувствовал, как по спине ползёт горячая влага: рукавицы оттаяли за пазухой, теперь рубашка намокала от них. Вынул, спрятал под стол.

Девушка заметила.

— На печке положи. Только сам забери. Мне чужое помнить некогда.

— Не сгорят?

— На кирпиче не сгорят. К железу не суй.

Михаил положил рукавицы, сел обратно. Селиванов уже доедал и явно следил за ним с удовольствием. Когда девушка отошла, он негромко сказал:

— Не женатая. Можешь смотреть.

Михаил подавился супом. Хотел ответить, что смотрит не поэтому, но получилось бы глупее, чем промолчать. Селиванов хлопнул его по спине так сильно, что Миша схватился за стол.

— Дыши. От первого раза редко помирают.

Девушка не обернулась. Михаил вытер рот и стал есть медленнее. Кусочек мяса обнаружился на дне ровно там, где он его оставил; это простое удовольствие немного вернуло достоинство.

Обратно они шли в сумерках. Дождь почти кончился. Низкое небо над водой светилось чуть дольше, чем дорога. Селиванов рассказывал о сыне, который прислал письмо с одной просьбой, написанной трижды: вышлите сапоги. Всё остальное — здоровье, учёба, приветы — умещалось между сапогами.

— Значит, нужны, — сказал Михаил.

— Нужны, кто спорит. Только он мне размер напиши, я ему вышлю. А он опять: вышлите сапоги. Будто я его ногу в глаза каждый день вижу.

У Михаила тоже была мать, способная выслать не тот размер, если долго не сообщать правильный. Он вспомнил Варвару и решил написать. На прошлой неделе сходил в медицинскую школу, узнал, когда лучше обратиться насчёт нового приёма. Записку Нине отправил, а матери ничего не добавил: не хотелось рассказывать дважды. Теперь представлялось, как сестра вскрывает конверт за столом, а мать сидит рядом и ждёт, что осталось ей.

Рукавицы он не забыл. Забыл тряпку, которую Лидия дала вытереть стол; она лежала в кармане, мокрая, тёплая, и Михаил обнаружил её только у хозяйки.

* * *

В ноябре землю наконец прихватило. Наутро у сапог образовалась твёрдая корка, и Миша, выбравшись на двор, с удовольствием наступил на первую замёрзшую лужу. Лёд треснул тонко, звонко, совсем по-домашнему. Когда-то так ходил в школу: выбирать целые пузыри и пробовать, сколько выдержат. Ему было двадцать два, рядом шли люди старше, и он всё-таки наступил на вторую.

В тот день Лев Фёдорович позволил ему постоять у прибора. Сам стал за плечом, объяснил, куда смотреть, чего не трогать. Михаил сначала увидел только светлое пятно и тонкие нити. От волнения задержал дыхание. Начальник проворчал, чтобы не вцеплялся в трубу, дал поправить положение глаза. Деления рейки на дальнем плане вдруг собрались в чёткий рисунок.

Миша назвал увиденное. Лев Фёдорович велел отойти, посмотрел сам.

— Ещё.

Второй раз вышло лучше. Третий Михаил поторопился и сказал неверно; начальник заставил повторить. Селиванов стоял рядом, не вмешивался. После короткого упражнения Миша снова пошёл с рейкой, но нёс её уже с другим чувством. Теперь он знал, что на другом конце взгляда нет никакого чуда. Там тоже человек, который может ошибиться.

К вечеру настроение испортилось. Пришлось долго ждать, потом нести лишнее, потом вернуться за футляром, который Селиванов оставил в сарае. Михаил раздражался на себя за то, что радуется малости. Прибор дали на пять минут, а он мысленно уже написал об этом домой целое письмо.

Лидия увидела его возле еды и махнула рукой.

— Нашёл?

Он не понял.

— Чего?

— Тряпку мою. Ты с нею ушёл.

Михаил почувствовал себя нелепо: за три недели успел придумать, что она его запомнила как-нибудь иначе. Достал из кармана чистый свёрточек. Он выстирал тряпку, высушил, но дважды не попал к ней и один раз постеснялся выложить при других.

— Здесь.

Лидия развернула, посмотрела.

— Постирал?

— А что, надо было грязную вернуть?

— Мне всё равно потом кипятить. Спасибо.

В голосе не было насмешки. От этого стало легче. Михаил подождал, пока она отнесёт тряпку, и спросил:

— Ты сегодня до которого?

— Пока уберу.

— Потом провожу.

Лидия остановилась. Между ними проходили люди, пришлось придвинуться к стене.

— Мне близко.

— Так недолго провожать.

— В какую сторону тебе?

— Какая разница.

Она посмотрела внимательно, с каким-то хозяйственным недоверием, и Миша опять заговорил лишнее:

— Я не для того спрашиваю, чтобы по пути было.

— Я поняла.

Он остался ждать. Селиванов, проходя, поднял бровь, но ничего не сказал. Михаил заранее приготовил ответ и остался со своим ответом один. Люди уходили, печь потрескивала, за столом в углу двое спорили вполголоса. Лидия вытирала, относила посуду, возвращалась. Миша попробовал помочь, ему велели не мешать: там горячее, тут мокрое, сюда чужих рук не надо.

Она вышла в тёмном платке и коротком пальто. Без фартука оказалась стройнее, чем он представлял; коса лежала под воротником, на щеке краснело пятно от жара. У двери поправила шнурок на башмаке.

— Замёрзнешь, — сказал Михаил.

— Идти надо, тогда не замёрзну.

Они пошли. Он начал было рассказывать о сегодняшнем упражнении, но остановился: Лидия с самого утра была на ногах, и ей, вероятно, неинтересно, что он увидел в трубу. Она сама спросила, что он замолчал.

Михаил рассказал. Без названий и чисел получилось коротко, почти бедно. Лидия слушала, опустив голову; он не понимал, скучно ей или просто смотрит под ноги.

— Значит, теперь будут больше платить? — спросила она.

— Нет. Это я учусь.

— А.

Он обиделся и тут же почувствовал, что зря. Она не сказала ничего дурного.

— Не всё же ради денег.

— Мне за прогулки не платят, а я с тобой иду, — ответила Лидия.

Михаил запнулся. Она не улыбалась; смотрела прямо, даже немного сердито. Он не сразу понял, что разговор изменился, и только после паузы решился взять её под руку. Лидия позволила, потом поправила ладонь: локоть у него выпирал, мешал ей шагать.

Дорога кончилась быстро. У небольшого дома горело окно; за стёклами двигалась чья-то тень. Лидия остановилась у калитки.

— С тёткой живу. И ещё её двое. Не стучи, если что. У меня домочадцы любят спрашивать.

— Если что — это что?

— Если надумаешь приходить.

Она высвободила руку. Михаил стоял по другую сторону калитки и смотрел, как девушка находит задвижку. Пальцы у неё были красные, с потрескавшейся кожей возле ногтей.

— Завтра? — спросил он.

— Посмотрю.

— Это я приду. Ты можешь смотреть.

Лидия засмеялась. Впервые за вечер смех вышел свободный, девчоночий. Дверь дома приоткрылась, и она сразу притихла, махнула Михаилу рукой. Он отступил в тень забора, будто ему снова было шестнадцать.

Обратно шёл быстро. На улице зажигались редкие фонари; впереди лежала дорога к ночлегу, завтра опять предстояло вставать рано. Миша не пожалел, что пришлось сделать крюк. У самого дома вспомнил письмо матери, которое всё ещё не написал, и решил: сначала умоется, а потом сядет. Пока руки тёплые, почерк получается лучше.