Окна для двоих

Лилия Романова

Окна для двоих

Глава 1. Не та женщина в окне

Женщина принесла в мастерскую собственный локоть.

Луиза поняла это не сразу. Сначала она увидела плоскую коробку, завернутую в серый платок, и две руки в перчатках, которые держали ее с такой осторожностью, словно внутри лежал маленький испуганный зверек. Потом посетительница отогнула ткань. На темно-синем бархате оказался кусок стекла размером с ладонь. Через него проходила золотистая линия, а у нижнего края начинался прозрачный рукав.

— Это я, — сказала женщина. — Вот здесь локоть. А это, если смотреть против света, браслет.

На рабочем столе Луизы лежала незаконченная дверца хлебной лавки: семь прозрачных прямоугольников, один янтарный и нарисованный углем колос. Хозяйка хотела, чтобы прохожим казалось тепло еще до того, как они войдут. Луиза вчера пыталась объяснить, что тепло будет зависеть и от того, насколько чисто стекло. Хозяйка обещала мыть его сама, а потом прислала мальчика спросить, нельзя ли сделать так, чтобы оно не пачкалось.

Луиза не умела делать непачкающиеся окна. Зато умела чинить то, что люди долго считали безнадежным. К ней несли дверцы, ширмы, небольшие портреты и старые светильники. Иногда приносили только металлический край и воспоминание о цвете. В таких случаях она говорила, что память заказчика — хорошее начало разговора, но плохая мера для готового стекла. Люди не всегда радовались.

Эта посетительница, напротив, не требовала чуда. Она сначала спросила, можно ли поставить коробку на стол, и только потом развязала узел. Луизе понравилась такая осторожность. Не с вещью даже — с чужим временем.

Луиза отложила стеклорез на деревянную подставку. Не на край стола, где он обычно оказывался к полудню, а подальше: чужие вещи нельзя было принимать над собственным беспорядком.

— Позволите?

— Для того и принесла.

Она подняла осколок за два целых края. Утренний свет лег на стекло, и золотистая линия стала медной. По рукаву прошла мягкая зеленоватая тень. Хорошая работа. Не краситель поверх прозрачной основы, а цвет, прошедший всю толщину. Луиза осторожно повернула осколок и увидела на обратной стороне мелкую, почти незаметную волну.

— Старый риденский лист. Давно сделан?

— Сорок семь лет назад.

— Тогда это не просто старый. Такую волну сейчас редко оставляют.

Посетительница сняла перчатки. На правой руке у нее было широкое обручальное кольцо, на левой — чернильное пятнышко возле ногтя.

— А я думала, вы первым делом скажете, что разбить такое — преступление.

— Я не знаю, как оно разбилось.

— Хороший ответ. Меня зовут Грета Сарвель.

Луиза назвала себя и предложила стул. Грета села, поставила сумку у ноги и только тогда огляделась. В мастерской было на что смотреть: разноцветные прямоугольники на полках, два металлических переплета, круглая рама, еще не собранная до конца, и высохшая ветка рябины в бутылке. Луиза держала ее не для украшения. Красные ягоды помогали ей замечать, когда осенний свет начинает уходить в синеву.

За перегородкой скрипнула ножка табурета.

— Брида, — позвала Луиза, — подай, пожалуйста, чистый лист.

Ученица вышла с бумагой и, увидев осколок, невольно остановилась.

— Какой теплый.

— Он холодный, — сказала Грета.

— Я про свет.

— Тогда да. В тот день было очень тепло.

Брида положила бумагу на свободную часть стола. Луиза обвела осколок, отметила края, где сохранилась оправа, и вернула его на бархат.

— Само окно большое?

— Выше меня. Не церковное, не во всю стену. Я стою слева, муж справа. Между нами закрытая створка.

— Закрытая?

— Так придумал художник. Семья как дом, который бережет свое. Тогда мне это казалось прекрасным.

— А теперь?

Грета посмотрела на свои руки.

— Теперь я хотела бы открыть окно.

Луиза ждала продолжения. Обычно люди не приходили с одним осколком, если речь шла только о ремонте. Они приносили рисунок, размеры, записку от управляющего. Или сразу начинали торговаться. Грета ничего этого не делала.

— Вы можете убрать покрывало? — спросила она.

— С портрета?

— Да. Оно над головой и спускается к плечу. Вот этот рукав из-под него. И лицо… Нет, лицо сначала оставим. Скажите про покрывало.

— Изменить изображение можно. Но это будет другая работа.

— Более дорогая?

— Не только. Восстановить сломанное и переделать целое — не одно и то же. Если это семейная вещь, нужно понимать, кто принимает решение.

— Я принимаю решение о своем лице.

Сказано было негромко. Не сердито, но так, что Брида, собиравшаяся вернуться за перегородку, замедлила шаг.

Луиза накрыла коробку платком лишь наполовину.

— Конечно. Но стекло принадлежит вам одной?

— Нам с мужем.

— Он знает, что вы хотите изменить портрет?

Грета вздохнула.

— Он знает, что я им недовольна. Это разные вещи, правда?

— Часто разные.

— Вы слишком хорошо отвечаете для человека, которого я собиралась уговорить.

Грета улыбнулась быстро и лукаво, вдруг увидев смешное в собственной предусмотрительности.

— Я не буду тайком вынимать кусок из вашего окна, — сказала Луиза. — И не стану обещать, что никто не заметит.

— А если заметят и скажут, что это я испортила?

— Тогда лучше, чтобы до работы все знали, что именно вы хотите.

— Все — это опасное слово. Когда собирается вся наша семья, мое желание к концу ужина обычно превращается в общее поздравление.

Луиза подвинула к ней чашку с чистой водой. Чайник стоял на печи, но предлагать чай значило соглашаться на долгий разговор, а сейчас ей хотелось сначала разобраться в заказе.

Грета выпила два глотка.

— Мне семьдесят, госпожа Арден. Я не прошу убрать морщины. Наоборот. На этом стекле у меня лицо девочки, которая еще не знает, что умеет спорить. Я прожила с Рудольфом хорошую жизнь. Не без сердитых дней, разумеется. Но хорошую. А на стене все еще стою, сложив руки, и жду, пока он откроет дверь.

— Вы говорили, там окно.

— Да. Видите? Даже я уже говорю о нем как о двери, через которую меня должны впустить.

Луиза посмотрела на золотую линию браслета. Сколько раз она восстанавливала лица, не задавая себе вопроса, нравится ли человеку быть именно таким? На старых панелях изображенные давно ничего не могли попросить. Живые обычно просили сделать их красивее.

Эта женщина принесла ей свой локоть и хотела вернуть себе возраст.

С улицы послышались тяжелые шаги. Дверь отворилась, зазвенел узкий стеклянный язычок над косяком. Мужчина в темно-коричневом дорожном пальто остановился на пороге, увидел Грету и прикрыл глаза.

— Мама.

— Я знала, что ты меня найдешь.

— Ты оставила коробку от стекла в прихожей.

— Значит, я еще и помогла.

Он снял шляпу. Темные волосы у висков чуть посветлели, переносица была обветрена, а на одном пальце виднелся след синей веревки. Луиза заметила это раньше, чем приятное лицо. Так выглядели руки человека, который не только расписывал перевозку на бумаге.

— Простите, — сказал он ей. — Мартен Сарвель. Я должен был сам привезти образец и поговорить о заказе.

— Мы уже поговорили, — сообщила Грета.

Мартен посмотрел на открытую коробку.

— Мне нужен осмотр всей панели. Рама цела, повреждены три участка снизу. До открытия семь недель. Перевозку мы обеспечим, у меня есть люди, которые…

— До какого открытия? — спросила Луиза.

Он замолчал.

Грета подняла глаза на сына, но ничего не сказала.

— Юбилейная выставка в Галерее живого света, — произнес Мартен. — «Утро Сарвелей» будет центральной работой малого зала. Я думал, мама объяснила.

— Ваша мать просила изменить изображение.

Пальцы Мартена сжались на полях шляпы.

— Изменить?

— Убрать покрывало, — сказала Грета. — Пока мы дошли только до покрывала.

Он сел не сразу. Сначала посмотрел на пустой стул, словно пытался вспомнить, для чего тот предназначен. Потом осторожно положил шляпу себе на колени.

— Мама, это же наша семейная вещь.

— Именно, Мартен. Наша. И я в этой семье еще жива.

Глава 2. Чужой праздник

Дом Сарвелей стоял на улице Верхних вязов, где тротуары были шире, чем требовалось двум встречным прохожим, а осенью дворники подметали едва успевшие упасть листья. Луиза пришла туда на следующий день с плоским футляром, рулоном бумаги и деревянным угольником. Мартен ждал у калитки.

— Я мог бы прислать экипаж, — сказал он, увидев футляр.

— Здесь десять минут ходьбы.

— С инструментами.

— Они привыкли.

Он протянул руку, предлагая взять рулон. Луиза отдала. Рулон было неудобно нести под мышкой, и отказываться только ради доказательства самостоятельности она не собиралась.

— Мама на кухне, — сказал Мартен. — Отец в комнате с окном.

— Панель установлена в стене?

— Нет. Отдельная рама перед настоящим окном. Так свет проходит через нее в течение дня.

— Тогда уже проще.

— Вы имеете в виду ремонт?

— Я пока имею в виду осмотр.

Он улыбнулся одним уголком рта. Кажется, привык, что другие люди обещают ему больше.

В доме пахло нагретым деревом и яблочной кожурой. У лестницы висела большая карта торговых путей; на ней были не флажки, как Луиза ожидала, а маленькие рисунки домов. Возле одного дома кто-то пририсовал собаку.

Мартен проследил за ее взглядом.

— Рина в детстве решила, что город без собаки нельзя считать настоящим.

— Рина?

— Моя дочь.

Луиза кивнула и пошла за ним в гостиную.

Первым она увидела не витраж, а Рудольфа Сарвеля. Он стоял на невысокой подставке и пытался поправить верхний крючок портьеры. Седой, широкоплечий, в домашней жилетке, он держал в зубах короткую полоску ткани.

— Отец, — сказал Мартен тем же голосом, каким накануне произнес «мама».

Рудольф снял ткань с губ.

— Я не упал.

— Я вижу.

— И не собирался.

Мартен молча придержал подставку. Отец поправил крючок, спустился, отряхнул ладони и поклонился Луизе.

— Слышал, вы не согласились сразу сделать Грету счастливой.

— Я согласилась посмотреть окно.

— Разумная женщина. В нашей семье вам будет непросто.

Он сказал это весело, без попытки пожаловаться на жену. Луиза почувствовала облегчение. Она уже приготовилась услышать историю о капризах, которую пришлось бы выслушивать из вежливости, а потом отделять от самого заказа.

Рудольф отступил в сторону.

Панель оказалась прекрасной.

Не удобной, не просто искусно выполненной — прекрасной той редкой цельностью, которая сразу заставляла замолчать. Грета стояла у закрытого окна в светлом платье, положив ладони на подоконник. Рудольф, еще темноволосый, повернулся к ней вполоборота. В стекле за его плечом было поймано раннее утро, не золотое, а почти белое, и от этого лица казались не застывшими, а только что повернувшимися друг к другу.

Луиза приблизилась.

Снизу, возле руки Греты, шла широкая трещина. Два маленьких фрагмента отсутствовали, третий был заменен картоном. Металл оправы чуть выгнулся внутрь.

— Как переносили?

Мартен показал на след на паркете.

— Вдвоем. Я и работник. Хотели отодвинуть, чтобы проверить крепление стены. Нижняя левая опора попала на складку ковра. Рама пошла в сторону, я удержал верх, но внизу уперся коленом.

— Вы сами?

— Да.

Она подняла на него глаза.

— Мне говорили, перенос был обычный.

— Обычный и был. Ошибка тоже обычная.

— Вы не пытались выправить металл?

— Нет. Я умею перевозить вещи, но не все умею чинить.

Рудольф довольно хмыкнул.

— Запишите это, госпожа Арден. Редкое признание.

— Папа.

— Уже молчу.

Луиза расстелила бумагу на столе, поставила футляр, вынула мерную ленту. Мартен придерживал край, пока она снимала размеры. Он не хватал инструментов без спроса, не подсказывал, где начинать, и не пытался ускорить осмотр. Это ей понравилось больше, чем его готовность прислать экипаж.

Она посмотрела на панель сбоку. Цвет в рукаве был неравномерным: у запястья чуть плотнее, к локтю прозрачнее. Чтобы вернуть потерянное, понадобится не один лист. Возможно, придется сделать пробный световой лист, а для этого нужен будет образец старого стекла с целым краем.

— Я не смогу сегодня назвать точную цену, — сказала она. — И срок тоже. Сначала проверю оттенок на просвет. Если попадание будет плохим, внизу появится чужая заплата.

— Сколько времени на проверку?

— Три дня.

— Хорошо.

— Это не обещание закончить за семь недель.

— Я услышал.

В дверях появилась Грета с подносом. Рудольф сразу забрал его у нее и поставил на стол, предварительно отодвинув бумаги. Луиза успела поймать край рулона.

— Простите, — сказал он. — Я с посудой осторожнее, чем с чертежами.

Грета подошла к своему изображению.

— Красиво, да?

— Очень, — призналась Луиза.

— Вот это и мешает. Если бы было безобразно, никто бы не спорил.

Мартен выпрямился.

— Мама, я не спорю с твоим правом не любить портрет. Я пытаюсь понять, почему ты говоришь об этом только сейчас.

— Я говорю третий год.

— Ты шутила.

— А как нужно было? Заплакать на семейном ужине?

Рудольф посмотрел на жену. Улыбка медленно ушла с его лица.

— Ты правда не хочешь выставки?

Грета помолчала.

— Я не хочу, чтобы мне устраивали праздник, на котором я должна снова быть двадцатитрехлетней. Ты помнишь, как я ненавидела это покрывало?

— Ты сказала, что оно тяжелое.

— Оно и было тяжелое. Но дело не только в весе.

— Мастер хотел законченный силуэт, — сказал Рудольф.

— А я хотела видеть, куда иду.

Луиза закрыла футляр. Не громко, но звук оказался очень отчетливым.

— Мне нужно зарисовать поврежденную часть с обратной стороны. Для этого придется переставить подставку. Господин Сарвель, поможете?

Она обращалась к Мартену. Он посмотрел на нее, потом на родителей и кивнул.

Они отошли к окну. Грета и Рудольф остались возле стола. Теперь их слова звучали тише, и Луиза не вслушивалась. У старых супругов было право поговорить без приглашенного мастера в качестве судьи.

Мартен придерживал подставку, пока она снимала размеры металлической полосы.

— Вы намеренно отвлекли меня, — сказал он негромко.

— Мне действительно нужна подставка.

— Но не обязательно прямо сейчас.

Луиза провела карандашом короткую линию.

— Если они хотят поговорить, я предпочитаю заниматься стеклом.

Он посмотрел через ее плечо на панель.

— Я хотел сделать им хорошее.

— Это заметно.

— Обычно после таких слов добавляют что-нибудь неприятное.

— Я не знаю вашу семью достаточно хорошо для выводов.

Мартен помолчал. Потом подставка чуть качнулась; он сразу прижал ее ногой, не заставляя Луизу прерывать работу.

— Тогда начнем с того, что вы знаете, — сказал он. — Стекло можно сохранить?

Она повернулась к свету. Грета в изображении стояла неподвижно, но оттенок ее щеки медленно менялся: солнце вышло из-за края соседней крыши.

— Да, — сказала Луиза. — Его можно сохранить.

И, прежде чем он успел облегченно вздохнуть, добавила:

— Но это еще не ответ на вопрос, где ему висеть.

Глава 3. Цена оттенка

Первый образец оказался слишком желтым. Второй — слишком веселым.

Брида нахмурилась, когда Луиза употребила это слово.

— Веселым?

— Посмотри рядом с оригиналом.

На подоконнике стояли два небольших стекла. Старое, принесенное Гретой, светилось так, словно за ним было сентябрьское утро много лет назад. Новое горело ровным медовым цветом. Само по себе оно было красивым. Рядом со старым выглядело человеком, который слишком громко смеется в тихой комнате.

— Слишком ровно, — сказала Брида.

— Уже ближе.

— Но заказчик просит такой цвет. Мы же сняли его с образца.

— Мы сняли цвет. А нужно еще понять свет.

Луиза переставила новый кусок на другую сторону подоконника. По столу скользнул желтый прямоугольник. Старый осколок дал тень сложнее: прозрачную у края и более плотную в середине.

— Толщина? — спросила Брида.

— И она. Но не только.

Ученица потерла запястье тыльной стороной ладони. На ее переднике было белое пятно, которого утром не было.

— Я, кажется, слишком рано закрыла ставню.

Луиза повернулась к ней.

— Во время охлаждения?

Брида кивнула.

— Начался дождь. Вода летела на пол, я подумала, что уже хватит. Стекло почти остыло.

— Почти — это сколько?

— Я не проверила.

В мастерской стало тихо. За стеной торговец корзинами громко предлагал кому-то корзину, в которую поместится даже плохое настроение. Брида смотрела на неудачный образец с такой ненавистью, будто он сам закрыл ставню.

Луиза заставила себя не отвечать сразу.

В сорок два года Луиза все еще помнила, как прятала испорченные пробы от своего первого мастера. Брида сейчас стояла перед ней с тем же испуганным лицом.

— Хорошо, что сказала, — произнесла она наконец.

— Хорошо было бы не делать.

— Это тоже.

Брида подняла глаза. Луиза улыбнулась.

— Но сделанного уже не отменить. Зато можно записать, почему не вышло, и не повторять. Новый образец сделаем вместе. Дождь отводят щитом, а не темнотой.

— Я потратила целую полоску.

— Полоску запишем в учебный расход.

— За мой счет?

— Нет. Я оставила тебе работу, которой ты еще не делала самостоятельно. Это и мой расход.

Брида выдохнула так заметно, что Луиза пожалела, что не сказала это минутой раньше.

Они убрали неудачное стекло на отдельную полку. Луиза не позволяла выбрасывать такие вещи сразу. Иногда через месяц в них обнаруживался оттенок, нужный для совсем другой работы. Иногда не обнаруживалось ничего, кроме хорошего напоминания. И то и другое имело цену.

К полудню приехал Мартен. На этот раз без пальто, в сером жилете поверх темной рубашки. Он принес не документы, а узкую деревянную стойку.

— Для образцов, — объяснил он. — Вчера заметил, как вы подпираете их чашкой.

Луиза посмотрела на стойку. Пазы были гладко зачищены, основание достаточно широкое, чтобы его не опрокинули локтем. Простая, полезная вещь.

— Вы сами сделали?

— У нас в перевозочной мастерской есть обрезки. Я попросил оставить мне стол на полчаса.

— Спасибо.

Она сказала это без оговорок. Мартен заметно расслабился.

— Я опасался, вы скажете, что стойка не входит в договор.

— Стойка не входит. Но чашка действительно неудобна.

Он засмеялся. У него был низкий, негромкий смех, совсем не похожий на деловой голос, которым он говорил о сроках. Луиза поймала себя на том, что ей хочется услышать его еще раз, и тут же стала искать второй образец, хотя прекрасно знала, где он лежит.

Мартен не трогал стекла. Он встал чуть в стороне, позволив ей поставить оба в новую стойку.

— Этот ярче, — сказал он.

— Слишком.

— Я бы выбрал его, если бы не видел старого.

— Именно поэтому полезно видеть старое.

Он наклонился, посмотрел на тени на столе.

— Сколько таких попыток потребуется?

— Не знаю.

— Честный ответ мне уже знаком.

— Он не становится приятнее от повторения?

— Пока нет. Но я начинаю ему доверять.

Луиза почувствовала, как теплеют щеки, и отвернулась к бумагам. Не потому, что он сказал что-то особенно смелое. Просто доверие редко произносили в ее мастерской таким голосом — будто речь шла не только о качестве припоя.

Она разложила перед ним смету предварительных работ. Осмотр, снятие поврежденных частей, изготовление проб. Отдельной строкой — возможная поездка за старым листом, если здешние образцы не подойдут. Никакого изменения портрета, никакого обещания точного дня окончательной сдачи.

Мартен прочитал внимательно.

— Галерея просит описание состояния до вмешательства.

— Получит копию моего осмотра.

— И заключение о том, не изменится ли ценность.

— Я могу описать, что заменено и каким способом. Ценность определяет не только мастер.

— Агнес будет рада услышать это.

— Агнес?

— Фальк. Куратор малого зала. Она боится, что мы превратим старую работу в новенькое украшение для гостиной.

— Тогда у нас уже есть общее опасение.

Он подписал смету. Луиза поставила рядом свою подпись, промокнула чернила и только после этого спросила:

— Ваши родители поговорили?

Мартен убрал перо.

— Да. Но я не уверен, что понял результат.

— Результат не всегда появляется за один разговор.

— Отец сказал, что любит портрет. Мама сказала, что он любит себя рядом с ней на портрете. Потом они вместе выбирали яблоки для пирога. Я решил, что это хороший знак.

— Возможно.

— Вы очень осторожны.

— Я умею судить о трещинах в стекле. Люди сложнее.

Он хотел что-то ответить, но взгляд его остановился на большом листе у стены. Луиза узнала этот взгляд слишком поздно. Ее собственный рисунок стоял лицом в мастерскую: высокая створка, распахнутая не в пейзаж, а в несколько слоев света. Пока без фигуры, без истории, только попытка сделать видимым пространство между утром и вечером.

— Это для кого? — спросил Мартен.

— Ни для кого.

— Значит, ваше?

Она взяла со стола линейку и положила ее на место, хотя та никому не мешала.

— Проба.

— Мне нравится.

— Она еще не закончена.

— Я не сказал, что хочу ее купить.

Луиза посмотрела на него. Он произнес это спокойно, без обиды, и вдруг ей стало неловко за собственную оборону.

— Я редко делаю такое, — сказала она.

— Почему?

За перегородкой Брида как раз задвинула ящик. Раздался обычный деревянный стук, и Луиза с благодарностью ухватилась за него.

— Работа, — ответила она. — Заказы. Нужно успевать.

Мартен кивнул. Он не стал задавать второй вопрос, хотя первый остался без настоящего ответа.

После его ухода Луиза подошла к рисунку. Открытая створка была неубедительной: слишком ровной, слишком правильной. В ней не чувствовалось руки человека, который решился ее открыть.

Она сняла лист со стены и положила на рабочий стол.

— Убирать? — спросила Брида, заглянув из-за перегородки.

— Нет. Пусть полежит.

И впервые за много дней Луиза оставила собственную работу там, где утром должна была начинать.

Глава 4. Свет после дождя

Галерея живого света была устроена так, чтобы человек сразу почувствовал себя недостаточно чистым.

На входе лежали светлые дорожки, у стен стояли белые скамьи, даже дверные ручки блестели с подозрительным усердием. Луиза остановилась на пороге и посмотрела на свои ботинки. С утра шел дождь. Она вытерла подошвы о решетку, потом о коврик, но ей все равно казалось, что за ней тянется след мастерской: пыль, мелкие стружки, запах нагретого металла.

— Здесь моют пол три раза в день, — сказал Мартен, заметив ее заминку. — Не принимайте это на свой счет.

— Я еще ничего не сказала.

— Вы посмотрели на ботинки так, словно готовы их снять.

— Я бы не стала. Чулки не выдержат сравнения с полом.

Он рассмеялся, и галерея сразу стала менее враждебной.

Агнес Фальк ждала их в малом зале. Невысокая женщина с короткими темными волосами и серебряной цепочкой для очков стояла возле пустой стены. На полу мелом был нарисован прямоугольник — место будущей подставки.

— Госпожа Арден, — сказала она, протягивая руку. — Я видела вашу работу в доме совета. Южное окно после прошлой зимы.

Луиза удивилась.

— Там заменено всего пять частей.

— Именно. Если бы я заметила шестую, мы бы сейчас говорили иначе.

Это была похвала в том виде, в каком Луиза лучше всего умела ее принимать: точная и относящаяся к делу.

Прежде чем сесть, Агнес провела их через соседний проход. Там уже висели небольшие работы будущей выставки: прозрачный мост, ветка с тремя плодами, лицо женщины, составленное из грубых плоских кусков. Луиза остановилась перед последним. Стекло было неровным, местами почти мутным, но лицо казалось живым.

— Новая работа? — спросила она.

— Прошлогодняя. Автору пятьдесят восемь.

Луиза посмотрела на подпись. Незнакомое имя.

— Он всегда работал с портретами?

— Он двадцать лет делал фонари для пристани. Потом принес сюда лицо жены. Первую работу мы не взяли.

— Почему?

— Потому что он пытался показать все, что о ней знает. И ничего нельзя было увидеть.

Луиза снова посмотрела на грубые куски. Здесь не было ни аккуратной гладкости, ни безошибочной симметрии, которыми она сама так дорожила. Зато была тяжелая прядь над ухом и едва заметное движение губ, будто женщина собиралась ответить, но еще решала, стоит ли.