За гранью эволюции: кровь на снегу

— И что вы хотите от меня?

— Ты возглавишь экспедицию, — сказал Маркус. — По спасению. Два месяца назад туда улетела группа Генри. Они не вернулись. Не отвечают. Мы думаем, что это — они. Их сигнал.

Йен замер. Генри. Тот самый. Который исчез. Который знал всё. Который — был. И — не было. Генри, который смеялся, когда другие плакали. Генри, который шёл вперёд, когда другие отступали. Генри, который — жил. И — умер. Может быть. Йен смотрел на Маркуса. На — всех. И думал: «Почему я? Почему — снова? Почему — всегда?»

— Почему я? — спросил он.

— Потому что наёмники не справились, — ответил Юлис. — Пусть идут учёные. И — ты. Ты знаешь острова. Ты знаешь динозавров. Ты — один из немногих, кто выжил.

Йен усмехнулся. Горько. Устало. Усмешка вышла кривой — как трещина на стекле, которая расползается, но не разбивает.

— Я не хочу умирать.

— Никто не хочет, — сказал Маркус. — Но кто-то должен.

Йен молчал. Долго. Слишком долго. Он думал о дочери. О Октавии. О — жизни. Которая продолжалась. Назло. Вопреки. Он думал о том, что скажет ей. Что скажет, когда уедет. Что скажет, когда — вернётся. Если — вернётся.

Он думал о Генри. О его глазах — ярких, живых, полных чего-то, чего Йен не мог назвать. О его голосе — громком, уверенном, без сомнений. О его — смерти. Которая, может быть, была — жизнью. Может быть — спасением. Может быть — ничем.

— Хорошо, — сказал он. — Я согласен.

Слово упало в тишину — как камень в воду. Круги разошлись — и исчезли. Никто не улыбнулся. Никто не вздохнул. Никто — не почувствовал. Только Йен. Который чувствовал — всё.

---

Часть V. Маркус

Под конец смены Йен пришёл к Маркусу. Он не стучал. Просто вошёл. Закрыл дверь. Сел напротив. Молчал. Ждал.

Кабинет Маркуса был меньше, чем главный, — но такой же безликий. Стол. Компьютер. Кресло. На стене — фотография. Старая. Чёрно-белая. На ней — группа людей. Молодых. Счастливых. Живых. Йен узнал некоторых. Узнал — Маркуса. Узнал — себя. Узнал — тех, кого больше не было.

— Как мне этого избежать? — спросил он.

Маркус посмотрел на него. Долго. Внимательно. В его глазах было что-то — усталость, которая не проходила. Вина, которая не отпускала. Правда, которую он нёс — один. Слишком долго. Слишком — молча.

— Никак.

— Должен быть способ.

— Нет.

Йен сжал кулаки. Медленно. Крепко. Так, что ногти впились в ладони. Так, что боль стала — реальностью. Так, что он почувствовал — хоть что-то. Кроме страха. Кроме — пустоты.

— Я не хочу туда лететь. Я не хочу умирать. Я не хочу — снова.

Маркус вздохнул. Тяжело. Как человек, который слишком долго живёт с грузом ошибок. Как человек, который знает, что каждый выбор имеет цену. Как человек, который — платит. Каждый день. Каждую минуту. Каждую — тишину.

— Тогда тебе лучше поторопиться.

Йен не понял:

— Что?

— Без палеонтолога ты там не протянешь и часа. А ещё нужен такой палеонтолог, который не раскроет местонахождение острова. Который не расскажет миру. Который — промолчит.

Йен замер. Он смотрел на Маркуса. Долго. Внимательно. И — понимал. Он уже знал. Знал — давно. Знал — всегда. Имя всплыло из памяти — как пузырь из глубины. Как — приговор. Как — надежда.

— Конор, — тихо сказал он.

Маркус кивнул. Медленно. Молча.

— Конор.

Йен закрыл глаза. Конор. Тот самый. Который ушёл. Который — сломался. Который — молчал. Конор, который был — другом. Который был — братом. Который был — тем, кем Йен не стал. Он открыл глаза. Посмотрел на Маркуса. На — всё. И понял: выбора нет.

— Он не поедет, — сказал Йен.

— Поедет, — ответил Маркус. — Если ты попросишь.

— Почему ты так уверен?

Маркус помолчал. Посмотрел на фотографию на стене. На лица. На — прошлое. Потом — снова на Йена.

— Потому что он ждёт. Уже полгода. Может, больше. Он ждёт, когда кто-то придёт. Когда кто-то — позовёт. Когда кто-то — вернёт его. К жизни. К — себе.

Йен молчал. Долго. Слишком долго. Он думал о Коноре. О его глазах — когда-то ярких, теперь — пустых. О его голосе — когда-то громком, теперь — тихом. О его — жизни. Которая остановилась. Где-то. Когда-то. Как — у всех. Как — у него. Как — всегда.

Он встал. Пошёл к двери. Остановился. Обернулся.

— Ты знаешь, где он?

Маркус кивнул. Медленно. Молча. Он написал что-то на бумаге. Протянул Йену. Адрес. Имя. — всё. Йен взял бумагу. Посмотрел на неё. На — всё. И вышел. Не попрощавшись.

---

Часть VI. Дочь

Йен приехал домой поздно. Усталый. Мокрый. Злой. Дождь шёл весь день — мелкий, упорный, бесконечный. Он открыл дверь. Вошёл. В квартире пахло едой. Тёплой. Домашней. Живой. На кухне что-то шипело. Кто-то готовил. Кто-то — ждал.

— Пап? — голос из кухни. Молодой. Женский. Знакомый. — голос, который он слышал каждый день, но не слушал. Голос, который был — жизнью.

— Я, — ответил Йен. Снял куртку. Повесил на крючок. Прошёл на кухню. Медленно. Как человек, который идёт на суд. Как человек, который знает, что его ждёт. Как — всегда.

Октавия стояла у плиты. Спиной к двери. В фартуке — старом, с пятнами, которые не отстирывались. С ножом в руке — большим, острым, которым она резала овощи. Нарезала — ритмично, уверенно, как человек, который делает это каждый день. Она обернулась. Улыбнулась. Слабо. Едва заметно. Как человек, который знает больше, чем говорит. Как человек, который — ждёт.

— Ты поздно, — сказала она. Не упрёк. Просто факт. Просто — правда. Просто — жизнь.

— Знаю. Прости.

— Всё нормально. Я оставила тебе ужин. Садись.

Он сел. За стол — старый, деревянный, с царапинами, которые он помнил с детства. Она поставила перед ним тарелку — горячую, полную, живую. Села напротив. Смотрела, как он ест. Молчала. Ждала.

— Как дела в колледже? — спросил он.

— Нормально. Сдала сессию. На «отлично».

— Молодец.

— Спасибо.

Они замолчали. Неловко. Йен ел. Октавия смотрела. Тишина была — густой, как смола. Тяжёлой, как камень. Живой, как — память. Потом Октавия сказала:

— Пап. Что-то случилось.

Это был не вопрос. Утверждение. Йен поднял на неё глаза. В них была усталость. Та самая, глубокая. Та самая, которую он не мог скрыть. Та самая, которую она видела — всегда.

— С чего ты взяла?

— Ты не такой, как обычно. Ты — другой.

— Я всегда — другой.

— Нет. Сегодня — особенно.

Йен помолчал. Посмотрел в тарелку. На еду — которую она приготовила. Для него. Потому что — любила. Потому что — ждала. Потому что — надеялась. Потом — на неё. На дочь. На единственное, что у него осталось. На — жизнь.

— Я уезжаю, — тихо сказал он. — Завтра. На север.

Октавия замерла. Её лицо изменилось. Не испуг. Не злость. Что-то другое. Что-то, что не имело названия. Что-то, что было — болью. Тихой. Глубокой. Знакомой.

— Надолго?

— Не знаю.

— Куда?

— На остров.

— Какой?

— Аксель-Хейберг.

Она посмотрела на него. Долго. Внимательно. Как человек, который знает, что он врёт. Но не говорит. Потому что не хочет делать больнее. Потому что — любит.

— Ты вернёшься? — тихо спросила она.

— Да, — соврал он. — Вернусь.

Она не ответила. Просто встала. Подошла. Обняла. Крепко. Сильно. Живо. Так, как обнимают, когда не верят словам. Когда верят — сердцу. Когда верят — вопреки.

— Я люблю тебя, пап.

— Я тоже. Я тоже.

Он поцеловал её в макушку. Отстранился. Посмотрел на неё. На её глаза — влажные, но не плачущие. На её губы — сжатые, но не дрожащие. На её руки — которые держали его. Которые не хотели отпускать. Которые — отпускали.

— Иди спать. Завтра поговорим.

Она кивнула. Медленно. Молча. Пошла к двери. Остановилась. Обернулась.

— Пап.

— Да?

— Будь осторожен.

Она вышла. Дверь закрылась с тихим щелчком — как выстрел, который никто не услышал. Йен остался один. Смотрел на дверь. На — всё. Он вздохнул. Тяжело. Как человек, который слишком долго живёт с грузом ошибок. Он встал. Пошёл к двери. Взял куртку. Ключи. Вышел. В ночь. В дождь. В — никуда.

---

Часть VII. Поиск

Йен сел в машину. Завёл двигатель. Достал телефон. Набрал номер Франка. Гудки. Долгие. Тягучие. Как смола. Как кровь. Как — смерть. Потом — сброс. Йен выругался. Громко. Зло. Он набрал снова. Сброс. Он ударил по рулю. Раз. Другой. Третий. Больно. Хорошо. Живо.

— Ладно, — сказал он. — Ладно.

Он набрал другой номер. Эван. Гудки. Долгие. Тягучие. Как — всё. Потом — ответ.

— Алло?

Голос был женским. Тихим. Усталым. Йен замер. Он знал этот голос. Знал — давно. Ещё с острова. Ещё с — прошлого. Лора. Та самая. Которая сломалась. Которая не могла говорить о динозаврах. Которая — была. И — не было.

— Эван?

— Нет. Это Лора.

Йен помолчал. Лора. Та самая. Которая сломалась. Которая не могла говорить о динозаврах. Которая — была. И — не было.

— Я знаю, кто ты, — сказала она. — Ты — Йен. Геолог. Тот, который работал с Франком. Тот, который теперь работает на «Феникс».

— Да.

— Зачем ты звонишь?

— Мне нужен Конор.

Тишина. Долгая. Тягучая. Как смола. Как кровь. Как смерть.

— Зачем?

— Мне нужно узнать его мнение. В документах — неувязочка. Я хочу понять.

— Врёшь.

Йен замер.

— Что?

— Ты врёшь. Я слышу это по голосу. Ты не просто хочешь узнать его мнение. Ты хочешь, чтобы он поехал с тобой. На остров. На тот самый. На Аксель-Хейберг.

Йен молчал. Долго. Слишком долго. Он смотрел на телефон. На имя Лоры. На — всё. И думал: «Она знает. Она всегда знала. Она — видит».

— Я не могу тебе этого сказать.

— Тогда я не могу тебе помочь. Я не позвоню Конору. И он никуда не полетит.

Она сбросила. Йен остался с телефоном в руке. Смотрел на экран. На имя Лоры. На — всё. Он вздохнул. Тяжело. Как человек, который слишком долго живёт с грузом ошибок. Он завёл машину. Поехал. В ночь. В дождь. В — никуда.

---

Часть VIII. Кафе

Он ехал долго. Час. Два. Три. По трассе — пустой, тёмной, бесконечной. По просёлочным дорогам — грязным, узким, забытым. По — никуда. Он остановился у придорожного кафе. Маленького. Старого. С вывеской, которая мигала через раз — то красным, то белым, то — ничем. Он вошёл. Внутри пахло кофе. Жареным мясом. Жизнью.

За стойкой стояла женщина. Повариха. Усталая. С добрыми глазами. С руками, которые знали работу. С лицом, которое знало — всё. Йен сел. Заказал кофе. Спросил:

— Вы не знаете, где тут живёт Конор Торл?

Женщина посмотрел на него. Долго. Внимательно. Потом — на кассиршу. Та кивнула. Медленно. Молча. Как человек, который знает — но не говорит. Как человек, который — боится.

— Этот сумасшедший отшельник? — спросила повариха. — Он живёт в трёх километрах отсюда. В фургоне. В лесу.

Йен замер.

— В фургоне?

— Ага. Он там уже полгода. Ни с кем не разговаривает. Только приходит раз в неделю за продуктами. Странный он. Говорят, он — учёный. Но выглядит как бомж.

Йен кивнул. Медленно. Молча. Он встал. Бросил на стол деньги — больше, чем нужно. Вышел. Сел в машину. Завёл двигатель. Поехал. В лес. В темноту. В — прошлое.

---

Часть IX. Фургон

Он нашёл его через десять минут. Фургон стоял в лесу — старый, ржавый, с занавесками на окнах, с дверью, которая скрипела на ветру. Йен подошёл. Постучал. Тишина. Он постучал снова. Громче. Тишина. Он ждал. Долго. Слишком долго. Он уже хотел уйти, когда дверь открылась.

Конор стоял на пороге. Он изменился. Сильно. Он стал старше. На десять лет. Может, на двадцать. Морщины стали глубже — не те, что от смеха, а те, что от боли. Волосы — седее, почти белые. Борода — длинная. Неопрятная. Он выглядел уставшим. Помятым. Как человек, который слишком долго живёт с грузом ошибок. Как человек, который — сдался. Как человек, который — ждал.

— Йен? — тихо сказал он. Голос был хриплым. Слабым. Как будто он давно не говорил. Как будто он разучился. Как будто он забыл. Как — всё.

— Привет, Конор.

— Зачем ты приехал?

Йен помолчал. Посмотрел на него. Долго. Внимательно. Потом — на лес. На — всё. На — прошлое. Которое стояло перед ним. Живое. Дышащее. Сломанное.

— Нам нужно поговорить.

Конор смотрел на него. Молчал. Долго. Слишком долго. А потом — отступил в сторону. Пропустил.

— Проходи.

Йен вошёл. Дверь закрылась за ним. В фургоне пахло сыростью. Старостью. Одиночеством. На столе — бумаги, карты, фотографии. На стенах — вырезки, схемы, рисунки. На полу — книги, журналы, пустые бутылки. Конор сел на стул. Йен — напротив. На другой стул — шаткий, скрипучий. Они смотрели друг на друга. Молчали.

— Ты знаешь, зачем я здесь, — сказал Йен.

Конор кивнул. Медленно. Молча.

— Аксель-Хейберг.

— Да.

— Ты сошёл с ума.

— Может быть.

— Ты хочешь, чтобы я поехал с тобой. На остров. К динозаврам. К — смерти.

— Да.

Конор усмехнулся. Горько. Устало. Усмешка вышла кривой — как трещина на стекле, которая расползается, но не разбивает.

— Почему я?

— Потому что ты — лучший. Потому что ты — знаешь. Потому что ты — нужен.

Конор молчал. Долго. Слишком долго. Он смотрел на Йена. На его глаза — усталые, но живые. На его руки — сильные, но дрожащие. На его — жизнь. Которая продолжалась. Назло. Вопреки.

— Я не хочу, — тихо сказал Конор.

— Знаю.

— Я не могу.

— Знаю.

— Я — сломался.

— Знаю.

Конор закрыл глаза. Сжал кулаки. Медленно. Крепко. Так, что ногти впились в ладони. Так, что боль стала — реальностью. Так, что он почувствовал — хоть что-то. Кроме страха. Кроме — пустоты.

— Хорошо, — сказал он. — Я поеду.

Йен смотрел на него. Долго. Внимательно. И — не верил. Не верил — словам. Не верил — себе. Не верил — ничему. Но — кивнул. Медленно. Молча.

— Спасибо.

Конор открыл глаза. Посмотрел на него. На — всё. И улыбнулся. Слабо. Едва заметно. Как человек, который знает больше, чем говорит. Как человек, который — ждал. Как человек, который — жив.

— Не благодари. Мы оба знаем, что это — не спасение. Это — выбор.

Йен кивнул. Медленно. Молча. Он встал. Пошёл к двери. Остановился. Обернулся.

— Завтра. В шесть. У офиса.

Конор кивнул. Медленно. Молча. Йен вышел. Дверь закрылась за ним. В фургоне остался Конор. Один. Смотрел на дверь. На — всё. И думал: «Почему я? Почему — снова? Почему — всегда?»

---

Продолжение следует…

Глава 3

Глава 2. Сделка

Часть I. Фургон

Конор не предложил ему сесть. Не предложил кофе. Не предложил ничего. Он просто стоял посреди фургона — сгорбленный, как человек, несущий на плечах невидимый груз, — и смотрел на Йена так, будто перед ним был призрак. Может, и был. Может, для Конора все, кто пришёл из того мира, были призраками. Может, он и сам был призраком — человеком, который давно перестал быть частью живого мира и существовал лишь в промежутке между воспоминаниями и кошмарами.

В фургоне было тесно. Тесно от бумаг, от книг, от карт, разложенных на каждом свободном сантиметре. На столе — старый ноутбук с треснувшим экраном, рядом — чашка с окаменевшим кофе, рядом — рисунок. Углём. На рисунке — ящер. Не тот, что в учебниках. Тот, что в кошмарах. Йен узнал его. Знал его. Видел его — вблизи. Слишком вблизи. Он помнил запах его дыхания — тёплый, влажный, с металлическим привкусом крови. Он помнил звук его шагов — тяжёлых, ритмичных, будто кто-то бил молотом по могильной плите. Он помнил его глаза — жёлтые, холодные, умные. Глаза, которые смотрели на него и видели не человека, а добычу.

В фургоне пахло старой бумагой, застоявшимся табаком и чем-то ещё — кислым, затхлым, будто здесь давно не открывали окон. Стены были увешаны вырезками из газет, фотографиями, схемами. На одной из фотографий — группа людей в полярных комбинезонах. Улыбающиеся. Живые. Молодые. Йен узнал некоторых. Знал, что с ними стало. Знал, что от них осталось. Ничего.

— Ты пил, — сказал Йен. Не вопрос. Констатация. Как врач, который видит симптомы, но не хочет называть диагноз.

— Ты тоже, — ответил Конор. — Только я — из чашки. А ты — из гордости.

Он сел. Медленно. Как старик. Хотя был моложе Йена. Может, на пять лет. Может, на десять. Время в этом фургоне шло иначе. Здесь оно не лечило. Здесь оно — грызло. Оно въедалось в кожу, в кости, в душу. Оно оставляло шрамы, которые не заживали. Оно делало людей стариками раньше срока.

Конор был худым — слишком худым. Его лицо осунулось, скулы заострились, глаза впали. Под ними — тёмные круги, будто кто-то нарисовал их углём. Волосы — сальные, нечёсаные, с проседью. Борода — клочковатая, неухоженная. Он выглядел как человек, который давно перестал смотреть в зеркало. Как человек, который давно перестал заботиться о себе. Как человек, который давно перестал — жить.

— Зачем ты пришёл, Йен? — спросил Конор. — Только не говори, что соскучился.

— Соскучился.

— Врёшь.

— Вру, — согласился Йен. — Мне нужен палеонтолог.

Конор усмехнулся. Криво. Без тепла. Усмешка была как трещина на стекле — резкая, острая, опасная.

— В мире есть другие палеонтологи. С дипломами. С работой. С — жизнью.

— Мне нужен тот, кто был там. Кто видел их. Кто — знает.

— Знает что? — Конор поднял голову. В его глазах было что-то — не пустота, как думал Йен. Что-то живое. Больное. Живое. Как огонь, который почти погас, но ещё тлеет под пеплом. — Что они убивают? Что они не боятся нас? Что мы для них — еда, которая сама приходит?

— Что они думают, — тихо сказал Йен. — Как двигаются. Где спят. Где едят. Где — не едят. Ты знаешь их. Я — нет. Я читал камни. Ты читал — их.

Конор молчал. Долго. Он смотрел на рисунок. На ящера. На — прошлое. Потом сказал:

— Я не читал их, Йен. Я смотрел, как они убивают. Это не одно и то же.

— Для меня — одно.

Конор встал. Подошёл к окну. За окном — лес. Тёмный. Мокрый. Живой. Он смотрел на него. Молчал. Йен ждал. Он умел ждать. Научился. На острове. В аду. Он ждал, когда Конор заговорит. Ждал, когда он сдастся. Ждал, когда он — вспомнит.

— Сколько? — спросил Конор.

— Два месяца назад туда улетела группа Генри. Не вернулись. Сигнал. Слабый. С Аксель-Хейберга.

Конор обернулся. Медленно. Его лицо изменилось. Не испуг. Что-то другое. Что-то, что Йен не мог назвать. Что-то среднее между яростью и болью. Между ненавистью и — надеждой.

— Генри.

— Да.

— Генри, который говорил, что я — трус?

— Да.

— Генри, который смеялся, когда я не мог спуститься в ущелье?

— Да.

Конор усмехнулся. Горько. Долго. Смех был как кашель — сухой, рвущийся, болезненный.

— И ты хочешь, чтобы я поехал спасать человека, который считал меня — ничем?

— Нет, — сказал Йен. — Я хочу, чтобы ты поехал спасать людей, которые — как ты. Которые — там. Которые — ждут. А Генри... Генри — просто имя. Как моё. Как твоё. Как — всё.

Конор отвернулся. Смотрел на лес. На — тьму. На — ничего. Его плечи опустились. Его руки повисли. Его тело — сжалось. Как у человека, который несёт слишком тяжёлый груз.

— Я не могу.

— Можешь.

— Я не хочу.

— Знаю.

— Я — сломался, Йен. Ты не понимаешь. Я не могу смотреть на них. Я не могу слышать их. Я не могу — быть там. Я — не могу.

Йен встал. Подошёл. Встал рядом. Не касаясь. Просто — рядом. Он чувствовал тепло Конора — слабое, болезненное. Он слышал его дыхание — рваное, тяжёлое. Он видел его руки — сильные, но дрожащие. Он знал, что тот чувствует. Знал — слишком хорошо.

— Я тоже сломался, — тихо сказал он. — Полгода назад. Может, больше. Я не сплю. Я не ем. Я не — живу. Я существую. Как ты. В фургоне. В квартире. В — нигде. Но кто-то должен. Понимаешь? Кто-то должен пойти. И если не мы — то кто? Кто-то, кто не знает? Кто-то, кто умрёт в первый час? Кто-то, кто не вернётся — и не скажет, что там?

Конор молчал. Долго. Слишком долго. Он смотрел на лес. На — тьму. На — себя. Его дыхание было тяжёлым. Его руки — сжатыми. Его глаза — закрытыми. Он думал. О прошлом. О настоящем. О будущем. О — ничего.

— Ты просишь меня умереть, — сказал он наконец.

— Я прошу тебя — жить. По-настоящему. Не в фургоне. Не в прошлом. Не в — страхе. А там. Где страшно. Где больно. Где — жизнь.

Конор закрыл глаза. Сжал кулаки. Медленно. Крепко. Так, что ногти впились в ладони. Так, что боль стала — реальностью. Так, что он почувствовал — хоть что-то. Хоть что-то, кроме пустоты. Хоть что-то, кроме страха. Хоть что-то, кроме — ничего.

— Я боюсь, — тихо сказал он. — Я боюсь, Йен. Не смерти. Я боюсь — себя. Того, кем я стану там. Того, что я — вспомню. Того, что я — увижу. Того, что я — сделаю. Я боюсь, что я — не вернусь. Не телом. Душой.

Йен молчал. Он не мог сказать, что понимает. Он понимал — слишком хорошо. Он не мог сказать, что всё будет хорошо. Он знал — не будет. Он мог сказать только правду.

— Я тоже боюсь, — сказал он. — Каждый день. Каждую минуту. Каждую — ночь. Но страх — это не то, что нас останавливает. Страх — это то, что нас — ведёт. Если мы позволим. Если мы — сможем.

Конор открыл глаза. Посмотрел на него. Долго. Внимательно. И — кивнул. Медленно. Молча. Как человек, который принял решение. Как человек, который — сдался. Как человек, который — выбрал.

— Хорошо, — сказал он. — Я поеду.