Della Price - Похороненное Молчание

Она не вздрагивает. Имя в его голосе звучит не как обращение. Как подтверждение. Что она существует. Что он её увидел. Не функцию. Не «Дарроу». Мэйрин. — Что он имел в виду? «Не в подвале. В церкви.»

Мэйрин молчит. Три секунды. Пять. Кас считает. Как кадры. — Не знаю, Кас.

Она врёт. Он видит это. Не по глазам. По рукам. Правая рука дёрнулась к карману. К письму. И остановилась. Тело выдало раньше головы. — Но если Дэш сказал «в церкви» — значит, не в подвале.

Пауза. Капание воды. Скрип ступеньки наверху. Уна поднялась. — Иди. Пока дождь не усилился.

Кас выходит. Дверь закрывается. Щелчок. Мэйрин стоит. Слушает шаги. Мокрые. Тяжёлые. Затихают. Она не двигается. Десять секунд. Двадцать. Потом подходит к раковине. Включает воду. Горячую. Моет руки. Костяшки горят. Кожа трескается. Она не убавляет.

Подвал. Ксерокс. Мэйрин не включает его. Стоит. Смотрит на аппарат. На стекло, под которым последний лист. Копия заключения. «Сердечная недостаточность». Чьё-то имя. Не помнит чьё. Сорок три заключения. Иногда имена стираются. Не специально. Просто тело забывает.

Тишина. И тишина громче гула. Потому что в тишине слышно, как капает вода из крана наверху. Третья ступенька скрипнула. Уна пошла спать. Мэйрин достаёт письмо из кармана. Разворачивает. Почерк Дэша. Круглые буквы. Нажим на «т». «Не в подвале. В церкви.» Она складывает. Прячет обратно. Бумага шуршит. Пахнет чернилами. И чем-то ещё. Металлическим. Как кровь из пореза. Как ключ. Как то, что она не знает.

Наверху — шуршание. Карандаш по бумаге. Не скрип. Шуршание. Живой звук. Не компрессор. Не ксерокс. Карандаш. Уна рисует. Мэйрин не поднимается. Не смотрит. Знает, что там. Река. Человечки. Один лежит. Другой стоит. Третий — маленький. С жёлтым кругом.

Мэйрин выключает свет в подвале. Темнота. Капание воды. Скрип третьей ступеньки наверху. Уна легла. Мэйрин стояла в темноте. Руки опущены. Пальцы расслаблены. Впервые за семь лет — не сжаты. Не спрятаны. Просто висят. Ждут. Не знают чего. Но ждут.

Глава 3. Холодильная камера

Палец лежал на спуске. Кас чувствовал подушечкой холод металла, ребристую насечку. Мозг считал сам, как забытый калькулятор: диафрагма 2.8, выдержка одна шестидесятая, ISO восемьсот. Вспышка в лоб или под сорок пять. Макро на борозду или общий план с поддоном и руками Мэйрин на заднем фоне, размытыми. Брат лежал в полуметре от объектива, серый, с приоткрытым ртом. Мэйрин закрывала его дважды. Дважды он открылся снова. Мёртвые не держат. А Кас подбирал выдержку. Это бесило. Пятнадцать лет в зонах, где стреляют, научили: пока считаешь настройки, не думаешь о том, что в рамке. Камера была протезом. Без неё он не умел стоять. С ней — свидетель. Без неё — брат. А братом быть больнее. Он не нажимал. Пока не нажал — это ещё не доказательство. Ещё просто тело. Ещё можно думать: Дэш спит. Дэш устал. Дэш сейчас перевернётся, скажет «ты чего снимаешь, идиот», и всё вернётся. Пока затвор не щёлкнул, время не пошло.

За спиной шумела вода. Мэйрин стояла у раковины. Не оборачивалась. Мыла руки. Кас слышал: струя бьёт в металл, плещет на кафель, стекает в слив с бульканьем. Вода горячая — он видел пар, тонкий, едва заметный в белом свете ламп. Её пальцы двигались методично. Семь лет обмывала чужих. Знает, где кожа тоньше, где суставы жёстче, где шея поддаётся, а где нет. Сейчас она не думала о борозде. Кас видел это по плечам — ровные, опущенные. Она думала о воде. О том, что вода должна быть тёплой, не горячей, иначе кожа стягивается и потом не разгладишь. Руки помнили. Голова догоняла потом. Иногда через день. Иногда через неделю.

Кас надавил. Затвор дрогнул. Щелчок. Вспышка. Белая, резкая, как пощёчина. Озон ударил в ноздри — металлический, сухой, как воздух после грозы, когда стоишь на крыльце и пахнет не дождём, а электричеством. Мэйрин щурится. Не оборачивается. Продолжает тереть костяшки. Кожа на них красная, стянута, в трещинах. Кас снимает шею. Макро. Края борозды в фокусе. Обрывки волокон — фиолетовые, синюшные, вдавленные. Вспышка. Ещё одна. Щелчок. Ещё. Три. Четыре. Пять. Палец нажимает сам. Камера щёлкает, и каждый щелчок — как глоток воздуха. Пока снимает — не чувствует. Перестаёт — чувствует. Поэтому снимает. Шесть. Семь. Восьмой кадр. Кас не помнит, зачем восьмой. Пальцы крутят кольцо фокусировки. Резкость уходит, Кас ловит её заново. Он видит борозду через стекло видоискателя. Увеличенную. Подробную. Чужую. Через стекло — чужую. Без стекла — брата.

Гул компрессора шёл через зубы. Не через уши — через челюсть, через корни моляров, через кости черепа. Низкий, ровный, на грани слышимости. Кас чувствовал его скулами. Холод был не на коже. В костях. В запястьях. В фалангах пальцев, которые сжимали корпус. Ботинок жал левый мизинец. Купил вчера в Миссуле, не разносил. Теперь мизинец ныл. Глупая мысль. Но она держала. Не давала думать о другом.

Из соседней комнаты тянуло кофе. Остывшим. Тем самым, который стоит на плите с шести утра и к обеду превращается в бурую плёнку. Кас почувствовал запах и подумал: гадкий. Такой же, как у Гарланда. В этом городе весь кофе гадкий. Мысль была нелепая. Брат лежал на поддоне с бороздой от верёвки на шее, а Кас думал о кофе. Но мысль была. Живая. Бытовая. И за неё можно было держаться.

Он опустил камеру. Мэйрин вытирала руки. Бумажным полотенцем. Тёрла сильно, с нажимом, как будто смывала не воду, а что-то въевшееся. Полотенце шуршало в тишине. Грубое. Серое от тонера. Кожа на костяшках красная, в мелких трещинах. Кас смотрел на её руки. На то, как она трёт. Как сжимает бумагу в кулак. Как разглаживает. Снова трёт.

— Ты знала.

Голос вышел усталый. Плоский. Не обвинение. Констатация. Как человек, который говорит «дождь идёт» и не злится на небо. Кас не хотел ругаться. Не сейчас. Не здесь. Ругаться — значит кричать. А кричать при Дэше было нельзя.

Мэйрин бросила полотенце в ведро. Не обернулась.

— Знала.

Пауза. Компрессор гудел зубами. Капнула вода из крана. Одна. Кас смотрел на брата. На серый профиль. На рот, который снова приоткрылся, пока он снимал. На руки, сложенные на животе. Правая. Въевшееся пятно чернил между средним и безымянным пальцем. Дэш всегда так держал ручку. Не между указательным и средним, как нормальные люди. Между средним и безымянным. Кас помнил. Помнил, как в детстве мать доставала фотоаппарат на днях рождения, и Дэш нырял за шторку. Прятался. Говорил: «Я не для этого». Мать смеялась. Доставала его за ухо. Он вырывался.

— Он не любил, когда его снимают, — сказал Кас. Тихо. Не Мэйрин. Себе. Брату. Воздуху.

Мэйрин перестала тереть руки. Полотенце замерло в пальцах. Неподвижное. Она не обернулась. Но Кас видел: плечи чуть опустились. Она слышала. Тишина. Капание. Гул.

— Кофе хочешь? — Мэйрин сказала это в раковину. Не оборачиваясь. Голос ровный. Бытовой. Как спрашивают «хлеб взять?» в магазине.

— Плохой. Но тёплый.

Кас посмотрел на неё. На тело брата. На её спину. На то, как она стоит — ровно, чуть наклонившись к крану, руки под струёй. Семь лет. Иначе не выжить.

— Нет.

— Ладно.

Она налила. Из чайника, который стоял на полке над раковиной. Кружка. Эмалированная. С отбитым краем. Глоток. Поставила. Вернулась к раковине. Включила воду. Снова мыла руки. Кас не знал, который раз за вечер.

— Кто его нашёл?

Мэйрин не обернулась. Вода шумела.

— Логан Кейн.

Пауза. Кас ждал. Мэйрин закрыла кран. Вода перестала течь. Тишина стала громче.

— Он всегда находит.

Кас не понял, что это значит. Не переспросил. Но запомнил. Как запоминают кадр: свет, угол, деталь, которая не влезает в композицию, но остаётся в памяти. Логан Кейн. Всегда находит.

Шаги в коридоре. Медленные. Тяжёлые. Подошва по линолеуму — липкий, чавкающий звук, как будто пол не отпускает. Кас услышал раньше, чем увидел. Мэйрин замерла. Перестала дышать. Или дышала тише. Кас не понял. Но увидел: её пальцы над раковиной остановились. Вода текла. Пальцы — нет.

Дверь открылась. Меррит. Без формы. Мятая рубашка, воротник расстёгнут, одна пуговица отсутствует. Под глазами — тени, глубокие, как синяки. Он не смотрел на Каса. Смотрел на стол. На поддон. На борозду. На камеру в руках Каса. Потом перевёл взгляд на Мэйрин. Долго. Как человек, который видит одну и ту же картину десятый раз и устал удивляться.

— Опять.

Меррит стоял у стола, глядя на борозду.

— Опять.

Он подошёл к столу. Не торопясь. Не крадучись. Просто подошёл. Посмотрел на борозду. Долго. Наклонился. Выпрямился. Посмотрел на Мэйрин.

— Ты знаешь, что я должен.

— Знаю.

Меррит молчал. Секунду. Две. Кас считал. Не кадры. Секунды. Привычка.

— Но не сегодня.

Пауза. Меррит смотрел на Мэйрин. Не на глаза. На руки. На красные костяшки. На трещины.

— Двадцать четыре часа.

Повернулся. Пошёл к двери. Не объяснил. Не извинился. Не сказал «мне жаль». Четыре фразы. Хватит. Больше не мог. Или не хотел. Кас не знал. Когда Меррит проходил через дверной проём, Кас увидел: из заднего кармана рубашки торчит уголок бумаги. Белый. Не ордер. Не бланк. Что-то другое. Меррит прижал его ладонью. Быстро. Машинально. Как прижимают то, что не должны видеть. Кас не разглядел. Не успел. Но жест запомнил. Пальцы на бумаге. Ладонь, которая прижимает. Тело, которое прячет. Кадр в голове. Средний план. Фокус на руке. Записать. Не сейчас. Потом.

Шаги стихли. Линолеум чавкнул в последний раз. Дверь закрылась. Мэйрин выдохнула. Кас услышал. Не увидел. Услышал. Долгий, тихий выдох, как из проколотого мяча. Он не смотрел на неё. Смотрел на Дэша. На брата. На пятно чернил между пальцами. Но слышал.

Кас собрался. Камера на плечо. Рюкзак. Молния застегнулась с сухим щелчком. Он кивнул Мэйрин. Не прощание. Не благодарность. Просто: я ухожу. Она кивнула в ответ. Не обернулась. Вода снова шумела. Костяшки снова красные.

Коридор. Линолеум лип к подошвам. Свет мигнул один раз и стабилизировался. Белый. Больно глазам после полумрака холодильной. Кас шёл быстро. Камера билась о грудь. Ботинок жал мизинец. Телефон в кармане — заряд почти на нуле. Надо зарядить. Надо позвонить. Надо. Надо. Надо.

Он вышел из холодильной. Из коридора. Из подсобки, где Уна рисовала на полу и не подняла головы. Из приёмной с жестяной вывеской. Толкнул дверь. Логан стоял в коридоре. Не за спиной Меррита. Не в дождевике. В рабочей куртке. Серой. Потёртой на локтях. Руки в карманах. Не улыбался. Не махал. Просто стоял. Смотрел. Кас сделал два шага и только потом увидел. Остановился. Логан не протянул руку. Не сказал «соболезную». Посмотрел на Кас так, как смотрят на человека, которого ждут. Не с нетерпением. С привычкой. Как ждут автобус, который всегда опаздывает.

— Дорогу размыло, — сказал Логан. Голос ровный. Бытовой. Как сводка погоды. — До среды не уедешь.

Кас молчал. Не понимал, зачем это. Зачем говорить о дороге человеку, у которого брат на столе в трёх метрах. Логан смотрел. Ждал. Не торопил.

— Если понадобишься, — Логан чуть повернул голову, — я в гараже. За школой.

Развернулся. Ушёл. Не обернулся. Шаги по линолеуму. Чавкающие. Ровные. Потом тишина. Кас стоял. Смотрел ему в спину. В серую куртку. В руки, которые не вынимал из карманов. Зачем он здесь. В морге. В три часа ночи. Не к Дэшу. Не к телу. Просто здесь. Просто стоит. Просто говорит про дорогу. Кас не спрашивал. Некому было спрашивать. Мэйрин за спиной молчала. Уна рисовала. Компрессор гудел зубами.

Он вышел. Дождь. Мелкий. Злой. Глина чавкала под ботинками. Камера билась о бедро. Кас шёл по обочине. Не к дому Мэйрин. Просто шёл. Ноги несли. Ботинок жал. Телефон — заряд почти на нуле. Кофе в пабе был гадкий. В этом городе весь кофе гадкий.

Он обернулся. Один раз. В окне морга горел свет. Силуэт. Не Мэйрин. Другой. Шире в плечах. Стоит неподвижно. Не двигается. Не наклоняется. Просто стоит. Кас не видел лица. Стекло было мутным от конденсата. Не уверен, что видел. Может, показалось. Может, тень от стеллажа. Может, куртка на крюке. Может. Кас отвернулся. Пошёл дальше. Глина чавкала. Дождь висел в воздухе мелкой взвесью. Ботинок жал мизинец. Камера билась о грудь. Живой звук. Механический, но живой. За спиной, в мутном окне, силуэт не двигался. Или двигался. Кас не обернулся второй раз.

Глава 4. Ключ в подкладке

Левый ботинок жмёт в мизинец. Купил вчера в Миссуле, у автовокзала, в лавке, провонявшей резиной и чужим потом. Продавец сказал — разносите. Кас не разносил. Надел сразу. Пошёл. Теперь мизинец горит, ноготь упирается в кожу, и каждый шаг отдаётся тупой болью от стопы до колена. Глупая мысль. Но она держит. Пока мизинец горит — не нужно думать о борозде. О верёвке. О серой глине лица на поддоне.

Глина под подошвами чавкает. Не чмокает — чавкает, как жующий рот. Ботинки вязнут. Каждый раз, когда Кас выдёргивает ногу, подошва издаёт короткий выдох. Камера бьётся о бедро. Ремень врезался в плечо ещё в морге, на куртке останется вмятина. Кас поправляет ремень. Камера снова бьётся. Он перестаёт поправлять.

Дождь не бьёт. Висит. Мелкая взвесь, которая не летит, а оседает. Ресницы мокрые. Кас моргает часто. Со стороны — плачет. Не плачет. Просто ресницы. Просто взвесь. Просто Монтана в ноябре, когда небо лежит на крышах и не поднимается до марта.

Сосны по обочине. Кора шершавая, пахнет смолой и гнилью. Хвоя под ногами бурая, скользкая. Кас наступает на ветку. Она трещит. Тонкий, сухой, неуместный звук.

Телефон в кармане — двенадцать процентов. Сети нет, долина легла в туман, вышки не добивают. В пабе розетка была занята — Гарланд сушил в неё фен для стаканов, или что-то в этом роде. Кофе в пабе был гадкий. Кас выпил два глотка и оставил. В этом городе весь кофе гадкий. Или у него рецепторы сбились после автобуса. Шесть часов. Виски. Дождю всё равно.

Церковь. Кас видит её раньше, чем хочет. На холме, справа. Окна тёмные. Дверь заперта, на дверях табличка, которую не прочитать с обочины. Слишком далеко. Слишком мокро. Он останавливается. Стоит. Смотрит. Голосовое в голове, хриплое, быстрое, на ходу: не в подвале. В церкви. Кас не понимает. Не сейчас. Не здесь, на обочине, с горящим мизинцем и камерой, которая бьёт по бедру. Он идёт дальше. Оборачивается один раз. Церковь стоит. Тёмная. Запертая. Окна не горят. Может, там и не было света никогда. Может, она всегда так стояла. Молча. Ждала, пока кто-то придёт и спросит. Никто не приходит. Кас идёт дальше.

Мэйрин открывает после второго стука. Кас стучал неуверенно. Два раза. Пауза. Третий. Она открывает на третьем, как будто ждала не стука, а паузы между вторым и третьим. Не удивляется. Не спрашивает. Просто отступает. Вбок. Плечом к косяку. Руки в карманах халата. Всегда в карманах. Костяшки сухие, кожа на пальцах стянута, ногти обкусаны коротко, до розового. Она не подаёт руку. Не кивает. Просто отступает. Это её способ сказать: входи.

Кас входит. Внутри пахнет воском. И яблочным шампунем. Кас чувствует это сразу, на первом вдохе, как удар. В морге — формалин и остывший кофе. Здесь — воск. Тёплый, плотный. Свечи? Полироль для мебели? Не важно. И яблоко. Дешёвое. Из бутылки с отклеивающейся наклейкой. Детское. Кас стоит в прихожей, мокрый, с камерой на плече, и нюхает воздух, как собаку привели в чужой дом. Тело сбивается. Семь часов формалина, и вдруг — яблоко. Ноздри не знают, куда деться. Горло сжимается коротким спазмом.

Уна на полу. В коридоре, между кухней и гостиной. Сидит на линолеуме, ноги под себя. Лист большой, А3, плотный. Карандаш мягкий, 6В, тёмный, жирный. Линия толстая, с нажимом. Уна не поднимает голову. Не смотрит на Каса. Рисует. Карандаш шуршит по бумаге. Тихо. Постоянно. Как мышь за стеной.

Кас стоит над ней. Не знает, куда деть руки. Камера болтается. Он садится. Не рядом. В метре. На корточки. Колени мокрые от линолеума. Смотрит. Река. Жирная, в три слоя, размазанная мокрым пальцем. На берегу фигурка. Лежит. Контур размыт. Над ней вторая. Стоит. В руке длинная линия. Не палка. Кас смотрит. Линия с нажимом. Грифель впился в бумагу. Крошится. Уна не замечает. В углу третий человечек. Маленький. Рядом жёлтый круг. Мягкий карандаш, 2В. Не давит. Просто проводит. Жёлтый. Яркий.

Мэйрин стоит у плиты. Греет воду. Чайник старый, со свистком, который не свистит, а шипит, как проколотая шина. Она не объясняет рисунок. Не говорит: это река, это Дэш, это тот, кто держал. Просто греет воду. Кас не спрашивает. Смотрит. Понимает. Или думает, что понимает.

Уна рисует дальше. Карандаш шуршит. Не ломается. Шуршит. — Ты всегда на полу рисуешь? — спрашивает Кас. Голос звучит чужим в этой кухне, где пахнет воском и яблоком. Уна не поднимает головы. Карандащ ведёт линию. Река изгибается. — На столе буквы плывут. На полу нет. Пол ровный. Буквы не убегают.

Кас открывает рот. Закрывает. Не знает, что ответить. Мэйрин ставит чайник на плиту. Говорит, не оборачиваясь: — Не на обоях, Уна. — Это бумага. Не обои. Обои отклеиваются. Я их не трогаю. Мэйрин открывает рот. Закрывает. Не находит.

Кас смотрит на Уну. Уна смотрит на бумагу. Уголок рта Каса дёргается. Не улыбка. Почти. Не до конца. Мышца на щеке, и всё.

Уна рисует. Кас сидит на корточках. Колени затекли. Он переступает. Линолеум скрипит. Уна не поднимает головы. Карандаш шуршит. Чайник на плите начинает шипеть. Тихо. Не кричит. Шипит. Как мышь. Как кто-то маленький, который не хочет, чтобы его заметили.

— Где его вещи? Мэйрин не вздрагивает. Кивает в сторону прихожей. Вешалка. Серая парка. Мокрая. Тяжёлая от воды. Кас снимает её с крючка. Ткань холодная, скользкая. Пахнет рекой. Не химией. Органикой. Ил. Глина. Гниль. Что-то живое, которое умерло и не ушло.

Кас кладёт куртку на пол. Садится рядом. Не режет. Не ищет нож. Пальцы. Подкладка. Внутренний карман. Шов грубее, чем остальные. Не заводской. Кто-то зашил. Неаккуратно. Спешно. Нитка торчит. Кас цепляет ногтем. Тянет. Нитка гнилая. Рвётся. Но не сразу — ткань промерзла, пальцы не слушаются, вторая нитка лопается с сухим треском. Из щели — бугорок. Пальцы лезут внутрь. Кожа на подушечках цепляется за ткань. Кас нащупывает. Холодное. Нет. Тёплое. От трения. От его собственных пальцев.

Ключ. Латунный. Тяжёлый для своего размера. Кас крутит в пальцах. Надпись на головке. Не гравировка. Нацарапано. Чем-то острым. Ножом. Ногтем. Буквы неровные, глубокие, с зазубринами на металле. C. H. U. R. C. H. Не «церковь». Английское. Как будто Дэш царапал для себя. Не для другого. Для себя. Чтобы не забыть. Чтобы пальцы помнили, даже если голова откажет.

Голосовое. Хриплое. Быстрое. Не в подвале. В церкви. В голове вспыхивает кухня. Дэш держит нож. Не для хлеба. Для картона. Пальцы белеют на рукояти. Кас сжимает ключ. Зубцы впиваются в ладонь. Боль настоящая. Не та, что в мизинце от ботинка. Другая. Острая. Кас держит. Не разжимает. Смотрит на буквы. Church. Шесть букв. Одна царапина на перемычке. Дэш давил. Сильно. Как забивал гвоздь. Кас помнит, как брат держал ручку. Между средним и безымянным. Ручка скрипела. Мэйрин говорила: не продави стол. Дэш говорил: стол переживёт.

Мэйрин стоит в дверях кухни. Смотрит на ключ. Не на Каса. На ключ. Её пальцы в карманах халата сжимаются. Кас видит: ткань натянулась. Ногти в ладонь. Кожа лопается. Не кровь. Слишком сухая. Просто трещина. Она не чувствует. Или чувствует. Не показывает. Голова догоняет потом. Руки решают сейчас.

— Ты знаешь, что это, — говорит Кас. Не вопрос. Голос ровный. Но ключ в ладони сжат так, что костяшки побелели. — Знаю. — Ты знаешь, что там.

Мэйрин молчит. Чайник шипит на плите. Уна в коридоре рисует. Карандаш шуршит. Кас считает секунды. Не нарочно. Просто считает. Пять. Шесть. Семь. — Я знаю, что он там был, — говорит Мэйрин. Голос тихий. Ровный. Как диагноз, который ставят в третий раз. — Не знаю, что нашёл. Пауза. Она смотрит на чайник. На пар, который поднимается из носика. И не хочу знать. — Я хочу.

Мэйрин поворачивает голову. Смотрит на него. Не на глаза. На руки. На ключ. На то, как он его держит. Как будто если отпустит — потеряет. Не ключ. Что-то другое. — Знаю. Поэтому ты здесь. А не в Миссуле. В тёплой кровати. С горячим кофе.

Кас не отвечает. Она права. Кофе в Миссуле тоже гадкий, но там кровать. Там горячая вода в кране без привкуса. Там нет реки, которая пахнет илом и глиной. Там нет ключа, который впивается в ладонь. Там нет девочки на полу, которая рисует верёвку и не объясняет.

Он кладёт ключ в карман куртки. Бумага шуршит. Ключ тяжёлый. Тянет ткань вниз. — Завтра, — говорит Мэйрин. Не смотрит на него. Смотрит на чайник. Выключает конфорку. Шипение прекращается. Тишина становится громче. В тишине слышно, как Уна рисует. Карандаш. Бумага. Шуршание. Живой звук. — Завтра, — повторяет Кас. Не спрашивает: куда. Не спрашивает: зачем. Ключ в кармане. Голосовое в голове. Церковь на холме с тёмными окнами. Завтра.

Мэйрин закрывает дверь. Кас слышит щелчок замка. Стоит на крыльце. Дождь висит. Мелкая взвесь. Ресницы мокрые. Мизинец горит. Камера на плече. Ботинок чавкает. Он делает два шага. Останавливается. На ступеньке. Окурок. Свежий. Не размок. Дождь не успел. Табак. Кас наклоняется. Поднимает. Нюхает. Не определяет марку. Но запах знакомый. Из паба. Из-за стойки. От рук, которые протирали стаканы. От Меррита. Или не от Меррита. Кас не думает. Просто замечает. Сует окурок в карман. Рядом с ключом. Не знает зачем. Пальцы чувствуют: бумажный фильтр тёплый. Совсем чуть-чуть. Кто-то курил здесь. Недавно. Пока Кас сидел на полу и смотрел, как девочка рисует реку.

Он идёт. Обочина. Глина. Сосны. Хвоя скользит под подошвами. Кас не оборачивается. Не на дом Мэйрин. Не на церковь на холме. Просто идёт. Ботинок жмёт. Мизинец горит. Ключ в кармане бьёт по бедру при каждом шаге. Тихо. Металл о ткань. Тихо. Как мышь за стеной. За спиной, в окне второго этажа, горит свет. Жёлтый. Тёплый. Кас не видит. Не оборачивается. Но знает. Знает, что там девочка сидит на полу и рисует. И карандаш шуршит. И буквы плывут. А линии — нет. Линии стоят. Крепко. Навсегда.

Окурок в кармане остывает. Кас не замечает. Идёт дальше.

Глава 5. Ночные копии

Шлёп. Пауза. Жужжание. Шлёп.

Мэйрин не помнила, когда начала считать. Может, с первого листа. Может, с тридцатого. Тело считало само, без разрешения головы, как считают шаги в темноте, когда не хотят думать, что наверху.

Шлёп — тридцать семь. Шлёп — тридцать восемь.

Лист выползал тёплый, пах палёной пылью и горячим пластиком. Тонер. Единственный запах в этом подвале, который не напоминал о работе наверху. Не формалин. Не остывший кофе. Просто палёная пыль, как будто кто-то гладил синтетику утюгом и забыл выключить.

Она прижала следующий лист к стеклу. Большой палец упёрся в край крышки. Костяшка в пластик. Боль маленькая. Знакомая. Большой палец помнил этот упор. Семь лет. Каждый раз, когда ставила печать на заключение, большой палец упирался в край стола. В дерево. В пластик. В металл. Не в вину. В упор. Физический. Костяшка в поверхность. Тело запоминало не выбор. Тело запоминало позу.

Шлёп. Тридцать девять.

Пальцы в тонере. Подушечки серые, въевшиеся, не отмываются. Мэйрин пробовала хозяйственное мыло, пробовала ацетон, пробовала просто воду, горячую, почти кипяток, как мыла руки после смены. Не помогало. Тонер жил в коже. Семь лет. Кожа на костяшках сухая, стянута, трескается на сгибах. Она не мазала кремом. Крем оставлял плёнку, и пальцы скользили по бумаге. А бумагу нужно было чувствовать. Каждый лист. Его вес. Его температуру. Тёплый из ксерокса. Как живая кожа.

Мэйрин клала лист на стопку. Тёплый. Следующий. Тёплый. Как будто копирует не документы. Кого-то. Кого-то, у кого ещё есть температура.

Дождь наверху. Приглушённый. Как через подушку. Как через семь лет. Мэйрин не различала, идёт он или кончился. Тело не различало. Семь лет дождь. Семь лет ксерокс. Семь лет одно и то же.

Шлёп. Шлёп. Шлёп.

Если бы на эти копии был бюджет, она бы купила новый аппарат. Этот кашляет. Буквально. На сороковом листе начинает дёргаться, как старый курильщик, который пытается втянуть воздух и не может. Ещё год — и сдохнет. И она вместе с ним. Мысль не была смешной. Но Мэйрин дёрнула уголком рта. На миллиметр. Потому что если не дёрнуть — закричишь. А кричать нельзя. Уна наверху. Спит. Или не спит. Или рисует под одеялом фонариком. Мэйрин не знала. Не поднималась проверить. Не сейчас. Сейчас шлёп. Сейчас счёт. Сейчас руки делают, а голова догоняет потом. Иногда через год.

Шлёп. Сорок.

Ксерокс кашлянул. Выплюнул лист криво. Мэйрин поправила. Положила заново. Свет бьёт под стеклом. Озон. Короткий, металлический, как после грозы. Лист выползает. Тёплый. В коробку. Четвёртая коробка. Три уже под полом. Мэйрин не думала: я храню правду.

Шлёп. Сорок один. Шлёп. Сорок два.

Голова догоняет потом.

Она закрыла крышку. Выпрямилась. Спина хрустнула. Позвонки щёлкнули, как костяшки. Мэйрин постояла. Посмотрела на стопку. Ровная. Аккуратная. Руки сделали. Голова не участвовала. Голова была где-то наверху, в кухне, где остывал суп, который Уна не доела. Томатный. Из банки. Уна не любила томатный. Ела. Не жаловалась. Мэйрин грела всё равно. Потому что другой не было. Потому что на этой неделе не было.