Эроусмит. Англо-русская билингва

He fell into a chair and groaned: Он повалился в кресло, простонал:

- You're right. — Ты прав. I'm going to bed! Пойду спать! I'm exhausted. Выдохся. - But when Martin helped him to his feet, he jerked to the side, began to grope with his hand on the desk, and looked around suspiciously. — Но когда Мартин помог ему подняться на ноги, он рванулся в сторону, стал шарить рукой по письменному столу, подозрительно оглянулся. - I wanted to give you something. — Я хотел дать тебе кое-что. To start your studies. Положить начало твоему учению. Don't forget the old man. Не забывай старика. Will anyone remember the old man? Будет кто-нибудь помнить старика?

Doc held out his beloved magnifying glass, which he had used for years in his botany studies, in his outstretched hand. Док держал в протянутой руке свою нежно любимую лупу, которой годами пользовался в занятиях ботаникой. He watched as Martin put the magnifying glass in his pocket, sighed, tried to say something else, and silently wandered off to the bedroom. Он посмотрел, как Мартин опустил лупу в карман, вздохнул, попробовал сказать что-то еще и молча побрел в спальню.

2

The state of Winnemac borders Indiana, Illinois, Ohio, and Michigan and, like them, is a combination of East and Midwest. Штат Уиннемак граничит с Индианой, Иллинойсом, Огайо и Мичиганом и, подобно им, представляет собой сочетание Востока со Средним Западом. Its brick villages, shaded by plane trees, its industries and traditions dating back to the Revolutionary War, breathe New England. Его кирпичной стройки деревни, осененные чинарами, его промыслы и традиции, восходящие к войне за независимость, дышат Новой Англией. The largest city in the state, Zenith, was founded in 1792. Самый крупный город штата — Зенит — основан в 1792 году. But with its fields of wheat and corn, red barns and silos, Winnemac belongs to the Midwest, and many of its counties, despite the hoary antiquity of Zenith, began to be settled only since 1860. Зато полями пшеницы и кукурузы, красными амбарами и силосными башнями Уиннемак принадлежит к Среднему Западу, и многие его округа, несмотря на седую древность Зенита, начали заселяться только с 1860 года.

Winnemac University is located in Mohalis, fifteen miles from Zenith. Уиннемакский университет находится в Могалисе, в пятнадцати милях от Зенита. It has twelve thousand students; В нем учатся двенадцать тысяч студентов; Next to this wonder, Oxford is a tiny theological school, and Harvard is an elegant college for young gentlemen. Оксфорд рядом с этим чудом — крошечная богословская школа, а Гарвард — изысканный колледж для молодых джентльменов. The university has a baseball field under a glass roof; При университете имеется бейсбольное поле под стеклянной крышей; its buildings stretch for many miles; его здания тянутся на много миль; it employs hundreds of young Ph.D.s to accelerate the training of students in Sanskrit, navigation, bookkeeping, eyeglass fitting, sanitary engineering, Provencal poetry, customs regulations, turnip cultivation, automobile design, the history of the city of Voronezh, the peculiarities of Matthew Arnold's style, the diagnosis of kymoparalytic myohypertrophy, and department store advertising. он держит на жалованье сотни молодых докторов философии для ускоренного обучения студентов санскриту, навигации, счетоводству, подбору очков, санитарной технике, провансальской поэзии, таможенным правилам, выращиванию турнепса, конструированию автомобилей, истории города Воронежа, особенностям стиля Мэтью Арнольда, диагностике кимопаралитической миогипертрофии и рекламированию универмагов. Its president is the foremost expert in the United States on money-making and table speeches; Его ректор — первый специалист в Соединенных Штатах по добыванию денег и застольным речам; and Winnemac was the first university in the world to introduce radio transmission of its correspondence courses. и Уиннемак первый среди университетов всего мира ввел передачу своих заочных курсов по радио.

This is not some college for young snobs, devoted to idle trifles. Это не какой-нибудь колледж для юных снобов, посвященный праздным пустякам. It is the property of the citizens of the state, and the citizens of the state need (or are led to believe they need) a factory for turning out men and women who will lead moral lives, play bridge, drive good cars, be enterprising in business, and occasionally mention this or that book, although everyone knows they have no time to read. Это — собственность граждан штата, а граждане штата нуждаются (или им внушают, что они нуждаются) в фабрике по изготовлению мужчин и женщин, которые вели бы нравственный образ жизни, играли бы в бридж, ездили бы в хороших автомобилях, проявляли предприимчивость в делах и при случае упоминали ту или иную книгу, хотя всякому ясно, что читать им некогда. It is a Ford factory; Это — фордовский завод; the cars it turns out, although they rattle, are impeccably standardized, and their parts can be easily interchanged from one to another. выпускаемые им автомобили хоть и дребезжат, зато безукоризненно стандартизованы, и их части можно легко переставлять с одного на другой.

The influence of Winnemac University and the number of its students are growing every hour, and it can be expected that by 1950 it will have created an entirely new world civilization - more powerful, more vigorous, more pure. Влияние Уиннемакского университета и численность его студентов растут с каждым часом, и можно ожидать, что к 1950 году он создаст совершенно новую всемирную цивилизацию — более мощную, более бойкую, более чистую.

In 1904, when Martin Arrowsmith, having received the degree of Bachelor of Science and Arts, was preparing to enter the medical faculty, Winnemac had only five thousand students, but it was already a fairly lively center. В 1904 году, когда Мартин Эроусмит, получив звание бакалавра наук и искусств, готовился к поступлению на медицинский факультет, Уиннемак насчитывал всего пять тысяч студентов, но был уже довольно бойким центром.

Martin was twenty-one years old. Мартину исполнился двадцать один год. He still looked pale, in contrast to his sleek black hair, but he was a decent runner, a good center in basketball, and an avid hockey player. Он все еще казался бледным — по контрасту с гладкими черными волосами, но был приличным бегуном, неплохим центром в баскетболе и ярым хоккеистом. The female students whispered about his "romantic looks"; Студентки перешептывались о его "романтической внешности"; but since this was before the invention of the sex problem and before the era of kissing parties, they spoke of him only from a distance, and he did not know that he could become the hero of love stories. но так как было это до изобретения половой проблемы и до эры вечеринок с поцелуями, они говорили о нем только на расстоянии, и он не знал, что мог бы сделаться героем любовных историй. For all his stubbornness, he was shy. При всем своем упрямстве он был застенчив. He was not entirely inexperienced in caresses, but he did not turn them into an occupation. Он не был совсем неопытен в ласках, но не превращал их в занятие. His company consisted of young men whose masculine pride was to smoke a greasy corn pipe and wear a greasy sweater. Общество его составляли молодые люди, мужскою гордостью которых было курить замусоленную кукурузную трубку и носить замусоленный свитер.

The university became his world. Университет стал его миром. Elk Mills no longer existed for him. Элк-Милз для него больше не существовал. Doc Vickerson was dead, buried and forgotten; Док Викерсон умер, был похоронен и забыт; Martin's father and mother died, leaving him with only enough money to finish university. отец и мать Мартина умерли, оставив ему средства только на окончание университета. His life's goal was chemistry and physics, with a view to biology the following year. Целью его жизни была химия и физика с перспективой биологии на будущий год.

Martin's idol was Professor Edward Edwards, head of the chemistry department, known to everyone by the nickname "Double Edwards." Кумиром Мартина был профессор Эдвард Эдварде, руководитель кафедры химии, известный всем под кличкой "Дубль-Эдвардс". Edwards' knowledge of the history of chemistry was immense. Познания Эдвардса в истории химии были необъятны. He read Arabic and infuriated his colleagues by insisting that the Arabs had anticipated all the results of their research. Он читал по-арабски и приводил в ярость своих коллег, уверяя, что арабы предвосхитили все результаты их изысканий. Professor Edwards himself never did any research. Сам профессор Эдварде никогда не занимался изысканиями. He sat in front of the fireplace, stroked his shepherd dog and chuckled into his beard. Он сидел перед камином, гладил свою овчарку и посмеивался в бороду.

That evening Double-Edwards gave one of his usual parties, always eagerly attended. В этот вечер Дубль-Эдвардс устроил один из своих обычных приемов, всегда охотно посещавшихся. He leaned back in a brown plush chair and joked quietly, to the delight of Martin and five or six other young chemistry enthusiasts, teasing Dr. Norman Brumfitt, the English literature professor. Он откинулся на коричневую спинку обитого плисом кресла и спокойно шутил на радость Мартину и еще пяти-шести молодым фанатикам химии, поддразнивая доктора Нормана Брамфита, преподавателя английской литературы. The room was full of merriment, beer and Brumfitt. Комната была полна весельем, пивом и Брамфитом.

Every school has its rebel, destined to awe and confound the crowded lecture halls. В каждом учебном заведении есть свой бунтарь, призванный повергать в трепет и смущение переполненные аудитории. Even in such an intensely virtuous institution as the University of Winnemac, there was such a rebel—this same Norman Brumfit. Даже в столь интенсивно-добродетельной организации, как Уиннемакский университет, был такой бунтарь, — этот самый Норман Брамфит. He was free to speak of himself as an amoral being, an agnostic, and a socialist, since everyone knew that he was celibate, a Presbyterian, and a Republican. Ему безоговорочно разрешалось говорить о себе, как об аморальном существе, агностике и социалисте, поскольку всем было известно, что он хранит целомудрие, верен пресвитерианской церкви и состоит в республиканской партии. Today, Brumfit was in good spirits. Сегодня Брамфит был в ударе. He insisted that whenever we deal with a man of genius, it can be proven that he has Jewish blood. Он уверял, что всякий раз, как мы имеем дело с гениальным человеком, можно доказать, что в нем есть еврейская кровь. As always happens at Winnemac, when the subject of Judaism comes up, the conversation turned to Max Gottlieb, professor of bacteriology in the medical department. Как всегда бывает в Уиннемаке, когда заходит речь об иудаизме, разговор перешел на Макса Готлиба, профессора бактериологии на медицинском факультете.

Professor Gottlieb was an enigma at the university. Профессор Готлиб был загадкой университета. It was known that he was a Jew, that he was born and educated in Germany, and that his work on immunology had won him fame in the East and Europe. Было известно, что он еврей, что он родился и учился в Германии и что его работы по иммунологии стяжали ему славу на Востоке и в Европе. He rarely left his dilapidated brown house, unless it was to return to the laboratory in the evening, and few of the students who were not in his course knew him by sight; Редко выходил он из своего обветшалого коричневого домика, если не затем, чтоб вечером вернуться в лабораторию, и мало кто из студентов, не слушавших его курса, знал его в лицо; but everyone had heard of him - a tall, thin, dark-faced recluse. но каждый слышал о нем — о высоком, худом и смуглолицем затворнике. Thousands of fables circulated about him. О нем ходили тысячи басен. They said that he was the son of a German prince, that he was incredibly rich and lived as meagerly as other professors, only because he carried out mysterious and expensive experiments - perhaps even involving human sacrifices. Рассказывали, что он сын немецкого принца, что он несметно богат и живет так же скудно, как и прочие профессора, только потому, что производит таинственные и дорого стоящие опыты, — возможно, связанные даже с человеческими жертвами. They said that he had achieved the ability to create life in the laboratory, that by vaccinating monkeys, he speaks monkey language, that he was expelled from Germany as a devil worshipper and anarchist and that every evening he secretly drinks real champagne with dinner. Говорили, что он достиг умения создавать жизнь лабораторным путем, что, делая прививки обезьянам, он с ними разговаривает на обезьяньем языке, что из Германии он изгнан как поклонник дьявола и анархист и что каждый вечер он тайно пьет за обедом настоящее шампанское.

Tradition did not allow professors and lecturers to criticize their colleagues in the presence of students, but no one dared to consider Max Gottlieb a colleague. Традиция не позволяла профессорам и преподавателям разбирать своих коллег в присутствии студентов, но Макса Готлиба никто не смел считать своим коллегой. He was as impersonal as a cold northeast wind. Он был безличен, как холодный северо-восточный ветер. Dr. Brumfitt orated: Доктор Брамфит ораторствовал:

— I am, I dare say, liberal enough in the question of the rights of science, but with a man like Gottlieb... I am ready to believe that he knows all about material forces, but it astonishes me when such a man blindly closes his eyes to the vital force that creates all others. — Я достаточно, смею сказать, либерален в вопросе о правах науки, но с таким человеком, как Готлиб… Я готов поверить, что он знает все о силах материальных, но меня поражает, когда такой человек слепо закрывает глаза на жизненную силу, создающую все другие. He maintains that knowledge is worthless unless it is based on figures. Он утверждает, что знание не имеет цены, если не опирается на цифры. Excellent! Прекрасно! If any of you young luminaries can take and measure the genius of Ben Jonson with a tailor's tape measure, then I will agree that we poor philologists, with our undoubtedly absurd faith in beauty, and fidelity to ideals, and in the world of dreams, that we are on the wrong track! Если кто-нибудь из вас, молодых светил, может взять и вымерить гений Бен Джонсона портновским сантиметром, тогда я соглашусь, что мы, бедные словесники, с нашей безусловно нелепой верой в красоту, и верность идеалам, и в мир сновидений, — что мы на ложном пути!

Martin Arrowsmith did not quite grasp the precise meaning of these words, but in his youthful ardor he was not at all embarrassed. Мартин Эроусмит не вполне уяснил себе точный смысл этих слов, но в юном своем пылу нисколько этим не смутился. He was relieved to hear Professor Edwards, from amidst the thicket of beard and tobacco smoke, utter something strangely resembling “ugh, the abyss!” Он с облегчением услышал, как профессор Эдварде из гущи бороды и табачного дыма проронил нечто до странности похожее на "тьфу, пропасть! and, interrupting Brumfit, took over the conversation himself. " и, перебив Брамфита, сам завладел разговором. At another time, Double would have asserted with amiable sarcasm that Gottlieb was a “mortician” who spent year after year destroying the theories of other scientists, while himself contributing nothing new to science. В другое время Дубль с любезной язвительностью стал бы уверять, что Готлиб "похоронных дел мастер", который тратит за годом год на разрушение теорий, созданных другими учеными, сам же не вносит в науку ничего нового. But today, in defiance of such empty-headed verbalists as Brumfit, he began to extol Gottlieb for his long, lonely, invariably unsuccessful efforts to synthesize the antitoxin, for the devilish pleasure with which he refuted his own propositions along with those of others. Ehrlich or Sir Almroth Wright. Но сегодня, в пику таким пустомелям-словесникам, как Брамфит, он стал превозносить Готлиба за долгие, одинокие, неизменно безуспешные усилия синтезировать антитоксин, за дьявольское наслаждение, с каким он опровергает свои собственные положения наряду с положениями Эрлиха или сэра Альмрота Райта. He also spoke of Gottlieb's famous book, "Immunology," which has been read by seven-ninths of all people who have any chance of understanding it—and there are nine of them in the whole world. Говорил он и о прославленной книге Готлиба "Иммунология", которую прочли семь девятых изо всех людей, имеющих некоторые шансы ее понять, — а их во всем мире девять человек.