Я научу тебя не бояться

Она кивнула, и они вышли из школьного коридора, оставляя за спиной гул голосов и звонки. Свежий ветер ударил в лицо, разгоняя духоту, и Даша глубоко вдохнула, чувствуя, как воздух начинает очищать лёгкие от тяжести.

Они сели в машину, и Никита направил её в сторону леса. Дорога вилась меж голых полей, уходящих к горизонту, где осеннее солнце пряталось за рваными облаками. Даша смотрела в окно, и за стеклом проплывали серые дома, одинокие деревья, стаи птиц, улетающих на юг. Её отражение в зеркале казалось ей чужим — бледным, с глазами, в которых застыла глубокая, бездонная усталость. Она старалась скрыть тревогу, но Никита то и дело поглядывал на неё и видел, как она сжимает пальцы в кулак, как её взгляд уходит внутрь, в те места, куда он пока не мог проникнуть. Он хотел воспользоваться этим временем, чтобы поговорить с ней по душам, открыть ей что-то о себе, чтобы она поняла: каждый носит в себе шрамы, и это не делает такого человека слабее. На заправке он купил два стаканчика горячего кофе, и его тёплый аромат наполнил салон, смешиваясь с запахом хвои, которая уже доносилась из открытого окна. Вскоре машина свернула на лесную дорогу, и сосновый бор открылся перед ними во всей своей осенней красе. Солнечные лучи пробивались сквозь густые кроны, оставляя на земле причудливый узор из света и тени. Тропинка, усыпанная рыжими иголками, уводила в глубину леса, и они пошли по ней — сначала молча, слушая лишь шелест ветра и крики птиц, а затем начали разговаривать. Слова рождались легко, словно сами собой, словно их мысли давно уже искали друг друга.

Даша остановилась у высокой сосны, её ствол был тёплым от солнца, и она оперлась на него, как на единственную опору. Никита встал напротив неё, и его голос был спокоен и проникновенен:

— Я вижу, что у тебя в голове много мыслей, и они грызут тебя изнутри. Если хочешь, ты можешь поделиться ими со мной. Когда слова обретают голос, они теряют свою власть над нами. Тебе станет легче, если ты выговоришься мне. Любому человеку ведь нужна поддержка.

Даша опустила взгляд, провела пальцем по коре, ощущая её шершавость, и тихо ответила:

— Да нет. Это временно. Они пройдут. Мысли — они как облака: приходят и уходят. Так, ничего особенного.

Никита не стал настаивать, но и не отступил. Он начал говорить о своём, о том, что знал из собственной жизни:

— Знаешь, мне кажется, это нормально, когда человек сталкивается с предательством. Со временем он учится отличать настоящих людей от фальшивых. Все люди сталкиваются с предательством хоть раз в жизни. Я ведь тоже прошёл через это. Друзья подставляли, бывшая девушка изменяла. Это было больно, но научило меня быть внимательнее к людям. Мы не роботы, Даша, чтобы всегда быть идеальными и сильными. Жизнь — это не прямая дорога. Она петляет, и на каждом повороте нас ждёт либо радость, либо боль. Это и есть настоящая жизнь.

Даша вскинула на него глаза, и в них мелькнула горькая искра:

— Но все хотят видеть рядом только тех, кто всегда улыбается, кто яркий, сильный, кто не обременяет проблемами. Как тогда быть?

Никита покачал головой, и его голос стал мягче:

— Тогда это не дружба и не любовь — это сделка. Искренние отношения строятся на том, что ты можешь быть собой — и в радости, и в печали. Люди, которые требуют только лёгкости, похожи на бабочек: они порхают с цветка на цветок, но никогда не укореняются. Они обречены на одиночество, потому что никто не может вечно носить маску. Любой человек может устать, заболеть, ослабнуть. И те, кто уходит при первом признаке слабости, никогда не узнают, что такое настоящая близость.

— Значит, ты считаешь, что слабого любить возможно? — спросила она, и в голосе её прозвучала затаённая надежда. — Того, кто в депрессии, кто в инвалидной коляске?

— Конечно, — твёрдо сказал он. — Такие люди заслуживают любви больше всего. Каждый человек достоин любви. Каждый. Без исключений.

Даша отвернулась, и слова её прозвучали почти беззвучно:

— Кроме меня.

Никита услышал это, и в его груди что-то сжалось. Он сделал шаг вперёд, коснулся её плеча, заставляя повернуться:

— Даша, я слышал, что ты только что сказала. Почему ты так считаешь?

Она подняла на него глаза, и в них стояли слёзы, которые она отчаянно пыталась удержать:

— Ну как же? Всё же ясно. Я слишком тревожная, слишком грустная, меня легко обидеть. Я слабая, не могу постоять за себя. Я не яркая, как другие. За что меня можно любить?

— Именно за это и любить, — сказал Никита, и в его голосе звучала непоколебимая убеждённость. — За твой ум, за твою доброту, за ту глубину, которую ты носишь в себе, за твою искренность. Ты просто не видишь себя со стороны. Зато я вижу. И я знаю: ты намного сильнее, чем ты сама думаешь. Со временем ты поймёшь это.

Она горько усмехнулась, качая головой:

— Тебе легко говорить. Ты сильный, умный, за тобой бегают девушки. Ты можешь за себя постоять.

Никита вздохнул, и в его взгляде мелькнула тень старых ран:

— Ты думаешь, меня не предавали? Я рассказывал тебе про Катю. Но были и друзья, которые оставляли меня в трудные минуты. Были те, кто должен был вернуть мне долги, но исчезли. Было много всего. Так что я не идеален. Я просто научился не опускать руки. И это тоже приходит с опытом. Мы все учимся на ошибках.

Даша хотела что-то ответить, но в этот момент небо, которое до этого казалось безмятежным, вдруг нахмурилось. Крупные капли упали на листья, сначала робко, затем всё чаще, превращаясь в холодный ливень. Ветер взметнул песок и сухие иголки, закружил их в воздухе. Лес потемнел, как будто наступили сумерки.

— Надо возвращаться! — крикнул Никита, но дождь уже хлестал по лицам, по одежде, мгновенно пропитывая её насквозь.

Они побежали по размокшей тропе, скользя и хватаясь друг за друга. Холод пронизывал до костей, зубной стук заглушал шум ливня. Даша дрожала, её тонкая толстовка превратилась в мокрую тряпку, и Никита, заметив это, обнял её на бегу, прижимая к себе, чтобы хоть немного согреть.

— Держись! — крикнул он, перекрывая ветер. — Почти дошли!

Они добежали до машины, промокшие до нитки, выбиваясь из сил. Никита открыл дверцу, помог Даше забраться внутрь, и сам плюхнулся на водительское сиденье, хватая ртом воздух. В салоне было тепло, и они сидели молча, переводя дыхание, пока крупные капли стекали по их лицам и волосам.

Никита включил печку на полную мощь, и тёплый воздух начал прогонять холод. Он повернулся к Даше, протянул ей свою сухую куртку, которую предусмотрительно оставил в машине:

— Надень. Согреешься.

Она накинула её на плечи, кутаясь в мягкую ткань, и почувствовала, как дрожь постепенно утихает. Её взгляд встретился с его — мокрого, с каштановыми волосами, прилипшими ко лбу, с каплями дождя на ресницах, и в груди что-то перевернулось. Она не могла подобрать слов, но он будто прочитал всё по её глазам.

— Спасибо, — выдохнула она. — За то, что ты есть.

Никита улыбнулся, и его улыбка была тёплой, несмотря на холод вокруг:

— Я всегда буду с тобой, Даша. Всегда.

Машина тронулась, и мокрый лес остался позади. Дождь всё так же барабанил по крыше, но внутри салона воцарилась та особая тишина, когда слова уже не нужны. Даша откинулась на сиденье, укутавшись в его куртку.

Глава 28. Горячая ванна

Они приехали домой вечером, когда город уже погрузился в сумерки. Дождь всё так же лил как из ведра, и капли с грохотом барабанили по крыше машины, словно пытаясь пробиться внутрь. Даша дрожала так сильно, что зубы выбивали дробь. Её одежда превратилась в мокрый тяжёлый саван, прилипший к телу, и каждый шаг давался с трудом. Никита держался бодрее, но и его волосы были мокрыми, а на лице застыла усталость.

Они вошли в квартиру, и тёплый воздух обнял их, но Даша продолжала дрожать. Никита осмотрел её с головы до ног, и его взгляд стал серьёзным.

— Даша, ты вся промокла, — сказал он, и в голосе его звучала твёрдая забота. — Если ты сейчас не согреешься, то обязательно простудишься. Да и переживала ты слишком много. Тебе нужно расслабиться. Хочешь, я наберу тебе горячую ванну с пеной? Полежишь, согреешься. В тепле мысли становятся спокойнее.

Даша подняла на него глаза, и в них мелькнуло смущение и неловкость:

— Ты тоже замёрз. Я не могу просто взять и пойти лежать в горячей ванне, пока ты будешь мёрзнуть здесь. Я думаю, не стоит.

Никита улыбнулся, но его улыбка была мягкой, почти невесомой:

— Насчёт меня не переживай. Я сейчас переоденусь в тёплую одежду, и всё. Я обычно не болею, у меня иммунитет крепкий. Потом приму душ перед сном. Мне несложно позаботиться о тебе.

Даша молчала. Для неё было странно, что кто-то хочет о ней заботиться. Она не могла в это поверить. Внутри неё жило глубинное, почти неосознаваемое чувство вины, когда кто-то пытался сделать для неё что-то хорошее. Ей казалось, что она недостойна этой заботы, что она не заслужила её. Словно у неё была невидимая печать, которая делала её обузой для всех окружающих.

Она стояла, опустив голову, и молчала, и Никита, видя её замешательство, просто тихо прошёл в ванную. Даша услышала, как зашумела вода, и в груди у неё что-то дрогнуло. Она подошла к двери ванной и увидела, как он наклонялся над ванной, проверяя температуру.

— Ой, не стоило, — начала она, но он выпрямился, посмотрел ей прямо в глаза и перебил:

— Ничего не говори и не отнекивайся. Если ты не согреешься — заболеешь. И что тогда? Я не могу позволить тебе простудиться.

Даша отвела взгляд, чувствуя, как краска заливает её лицо:

— Я стесняюсь. В чужой квартире лежать в ванне… Это как будто неприлично.

Никита шагнул к ней, и его голос стал мягче:

— Даша, перестань. Какая чужая квартира? Чувствуй себя здесь как дома. Как у себя. Я не могу закрывать глаза на то, как ты стоишь и дрожишь от холода.

От этих слов Даше нечего было сказать. В любом его предложении всегда была та особая твёрдая решимость, которая не допускала споров. Она думала: как он может быть таким строгим и одновременно таким мягким? С остальными он был жёстким, молчаливым и непоколебимым, словно гранитная скала. А с ней он становился мягким, как тёплый плед, в который хочется укутаться.

— Ванна готова, — сказал он, выходя. — Я пока разогрею ужин и сделаю чай.

Даша смотрела ему вслед, и в груди разливалось странное тепло, смешанное с благодарностью и страхом:

— Спасибо тебе, Никита.

Она вошла в ванную, закрыла за собой дверь, сняла мокрую одежду и вдруг замерла перед зеркалом. На её руках были следы от пальцев Максима — фиолетовые, болезненные синяки, которые медленно бледнели, но всё ещё напоминали о себе. На ноге тоже был синяк, большой, темнеющий на бедре. Даша смотрела на себя и тяжело вздохнула. Она осторожно забралась в горячую ванну, и вода с шипением приняла её. Пена пахла лавандой и хвоей — успокаивающий, глубокий аромат, который проникал в самое нутро. Даша закрыла глаза и медленно выдохнула. Тело постепенно отогревалось, напряжение уходило из мышц, и тревожные мысли, как облака, начали рассеиваться. Горячая вода окутывала её, словно невидимыми объятиями, согревая не только кожу, но и душу. Она вдыхала аромат лаванды и хвои и чувствовала, как он проникает в лёгкие, вытесняя остатки страха. На какое-то мгновение ей показалось, что она в безопасности. Что никто не сможет причинить ей боль.

Но затем нос заложило от холода, и она почувствовала, что дышать стало трудно.

— Только бы не простудиться, — прошептала она себе под нос. — Я уже, наверное, простудилась. И Никите придётся за мной ухаживать. Как же стыдно… Я не должна показывать ему свои слабости. Я должна быть сильной. Я должна скрывать это. А то он подумает, что я — одна сплошная ходячая проблема.

Она подняла голову, посмотрела на дверь. Закрыта. Выдохнула с облегчением. Она стеснялась себя — своего тела, своего внутреннего мира. Особенно тела. Слишком часто она слышала насмешки. В школе над ней подшучивали, что она не понравится ни одному парню, потому что грудь маленькая, потому что она слишком худая. Максим тоже не упускал случая унизить её, сравнивая с другими девушками. Поэтому она пряталась за толстовками, за свободной одеждой, за непроницаемой стеной. Она стеснялась даже собственного отражения в зеркале. И новая тревога накатила на неё.

«Никита нравится мне. Но пройдёт время, и если начнутся отношения… А я боюсь отношений. Боюсь доверять. Любые отношения подразумевают близость. А я боюсь секса. Боюсь показать своё тело. Боюсь услышать осуждение. Боюсь, что он отвергнет меня, как отвергали другие».

Она закрыла глаза и почувствовала, как внутри неё разрастается паника. Первый парень, с которым она встречалась, добивался от неё близости, а когда она отказалась — унизил её при всех, назвал фригидной. Максим тоже пытался склонить её к сексу, а когда она сопротивлялась — злился, оскорблял и говорил, что никто не будет с ней, если она не перестанет себя так вести.

Она думала: если Никита узнает, какая она на самом деле, если увидит её тело, если поймёт, что она боится близости, — он тоже уйдёт. Он найдёт себе весёлую, лёгкую, необременённую страхами девушку. А она останется одна, как и прежде. И эта мысль была невыносимой.

Она услышала звук телевизора из гостиной. Никита смотрел какой-то боевик — глухие звуки перестрелок доносились через приоткрытую дверь. Даша почувствовала, как успокаивающий шум помогает ей собраться. Она вылезла из ванной, и только тогда поняла, что забыла полотенце. И чистую одежду. Вся её старая одежда была мокрой, и она не хотела надевать её снова. Сердце забилось быстрее. Она стояла, прикрываясь мокрой одеждой, и чувствовала себя глупой и уязвимой.

— Никита… — неуверенно позвала она. — Я забыла полотенце и одежду… Можешь принести?

— Хорошо! — ответил он, и через мгновение она услышала его шаги.

Она приоткрыла дверь, прячась за ней, прикрываясь мокрой тканью. Когда он подошёл, она протянула руку, и он аккуратно вложил в неё махровое полотенце и стопку одежды. На мгновение их взгляды встретились. Никита смотрел на неё, и его дыхание на секунду замерло. Её мокрые волосы, чёрные, как вороново крыло, струились по хрупким плечам. Вода стекала по её шее, и она была так красива в своей естественности, в своей застенчивости, что у него перехватило дыхание. Но он не хотел смущать её и лишь тихо спросил:

— Всё хорошо?

Даша кивнула, чувствуя, как заливается краской. Она забрала вещи и закрыла дверь. Когда она вышла, на ней была её пижама — чёрная футболка и короткие шорты. Она стеснялась показываться перед ним в таком виде, чувствуя, что её ноги слишком открыты, что одежда слишком легка. Но Никита посмотрел на неё и на мгновение задержал взгляд. У неё была красивая фигура, стройные ноги, изящные лодыжки. Он постарался отвести взгляд, чтобы не смущать её, и улыбнулся:

— Идём ужинать.

Они сели за стол. Ужин был простым, но горячим и душевным — разогретая еда и ароматный чай с мёдом. Они обсуждали прогулку, смеялись над тем, как ливень застал их врасплох, и замолкали, наслаждаясь тишиной, которая была красноречивее слов. Даша смотрела на Никиту, и в её душе боролись два чувства: огромное желание поверить ему и страх, который удерживал её в клетке. Она хотела спросить его о чём-то важном, но не могла подобрать слов. Вместо этого она просто пила горячий чай и чувствовала, как этот вечер — тёплый и спокойный — постепенно лечит её разбитое сердце.

Глава 29. Тепло сквозь холод

После ужина Никита направился в душ, и шум воды вскоре наполнил квартиру тихим, убаюкивающим звуком. Даша осталась сидеть за столом, допивая остывающий чай. Она смотрела на пустую чашку, чувствуя, как внутри неё колышется странное, тревожное спокойствие — как поверхность озера перед грозой. Краем глаза она заметила движение в проёме двери. Никита, проходя мимо, снял футболку, и Даша, сама того не желая, задержала взгляд. Свет лампы падал на его плечи — широкие, сильные, с чёткими линиями мышц. Красивые ключицы, подкачанная грудь, пресс, словно вырезанный скульптором, широкая спина, на которой играли тени. Он был воплощением силы и мужественности, и Даша почувствовала, как её дыхание на миг перехватило. Она хотела отвести взгляд, но не могла. Что-то в этом зрелище было магнетическим, почти гипнотическим. Никита заметил её взгляд, и в уголках его губ мелькнула лёгкая, едва заметная улыбка. Даша тут же покраснела, словно её застали за чем-то постыдным, и быстро отвернулась, уставившись в пустую чашку. Сердце колотилось где-то в горле, и она слышала его стук в висках.

— Глупости, — прошептала она себе под нос, стараясь унять волнение. — Просто глупости.

Она взяла книгу, лежавшую на краю стола, — «Портрет Дориана Грея» Оскара Уайльда, — и села с ней на диван, укутав ноги в мягкий плед. Буквы плыли перед глазами, но она заставила себя читать, погружаясь в мир красоты, порока и сделок с совестью. Однако мысли её были далеко — там, где вода стекала по его коже, где его улыбка была тёплой и загадочной. Нос заложило сильнее, и дышать становилось труднее. Горло начало першить — едва заметно, но настойчиво, словно внутри поселился маленький колючий комок.

— Только не это, — прошептала она, надеясь, что симптомы пройдут сами. — Только не сейчас.

Она сделала глоток уже холодного чая и вернулась к книге, пытаясь отвлечься. Через некоторое время к ней подошёл Никита. Его каштановые волосы были мокрыми и растрёпанными, на плечах лежало мокрое полотенце, а капли воды ещё блестели на коже, отражая тёплый свет лампы. Он был похож на героя древних мифов — сильного, прекрасного, но при этом такого родного и близкого.

— Читаешь? — спросил он, присаживаясь рядом с ней на диван. Тепло его тела, исходящее паром после душа, окутало Дашу, и она почувствовала, как внутри неё что-то оттаивает.

— Да, — кивнула она, стараясь не смотреть на его обнажённую грудь, которую он не спешил прикрывать.

— До какого момента ты дошла? — спросил он, заглядывая в книгу.

— Я на главе, где Дориан показывает Бэзилу свой портрет, — ответила Даша. — Портрет уже начал меняться, отражая его душу. И Бэзил видит это уродство, которое скрыто за красивой маской. Он ужасается, а Дориан... Дориан не чувствует вины. Только страх, что его тайна будет раскрыта. Как я поняла, это момент, когда красота окончательно отделяется от правды.

Никита задумчиво кивнул:

— Уайльд гениально показывает, что внешность — это лишь обёртка. Мы можем выглядеть прекрасно, но внутри нас может гнить что-то чёрное. И наоборот — человек может быть некрасивым внешне, но иметь чистую, светлую душу. Вопрос в том, что мы выбираем — быть настоящими или казаться.

Даша посмотрела на него с интересом:

— А чем тебе нравится эта книга?

Никита улыбнулся, и его голос стал глубже, задумчивее:

— Мне нравится, что она показывает цену сделок с совестью. Дориан получает то, что хочет — вечную молодость и красоту, — но теряет душу. Он становится рабом своей внешности, а внутри превращается в монстра. Это напоминает мне о том, что истинная ценность человека — не в том, как он выглядит, а в том, что он делает, и как он относится к другим. И ещё мне нравится, что Уайльд не даёт простых ответов. Он показывает сложность морали и двойственность человеческой природы.

Даша слушала его, и её глаза теплели. Она чувствовала, как его слова отзываются в ней чем-то глубоким и личным.

— А что нравится тебе? — спросил он, поворачиваясь к ней.

Даша задумалась, провела пальцами по обложке:

— Мне нравится, что это история о последствиях. О том, что каждый выбор имеет цену, и часто она оказывается выше, чем мы готовы заплатить. И ещё... Мне нравится, что книга напоминает о том, никакая внешность не спасёт от внутренней пустоты. Что рано или поздно всё тайное становится явным. И что настоящая красота — внутри. Мы можем скрывать свои шрамы, но они всё равно проявятся.

Они замолчали, погружённые в общие размышления. Тишина была уютной, наполненной взаимопониманием. Никита перевёл взгляд на неё и вдруг заметил на её бедре, выглядывающем из-под коротких шорт, тёмный синяк. Его взгляд скользнул дальше — на её запястья, где также проступали болезненные пятна. Он мягко взял её руки, разглядывая их, и его лицо стало серьёзным.

— Больно? — спросил он тихо.

Даша быстро убрала руки, пряча их под плед:

— Да нет, это ерунда.

— Нет, — сказал он твёрдо, и в голосе его послышалась сталь. — Не ерунда. И на ноге у тебя тоже синяк. Это Максим, да?

Даша опустила голову, чувствуя, как внутри поднимается волна стыда и боли. Она не хотела, чтобы он видел это. Не хотела, чтобы он знал, насколько она была слаба.

— Да... Тогда, когда он меня толкнул. Я ударилась.

Никита сжал зубы, но сдержал гнев, чтобы не напугать её. Он встал и направился в ванную, откуда вернулся с тюбиком мази. Сев рядом с ней, он начал аккуратно, почти невесомо, втирать мазь в её запястья. Его пальцы были тёплыми и осторожными, и Даша чувствовала, как это прикосновение снимает боль — не только физическую, но и ту, что была внутри.

— Ещё где-то есть? — спросил он, не поднимая глаз.

— Нет, больше нигде, — ответила она. — Спасибо тебе.

Он закончил с запястьями и перешёл к ноге. Его руки касались её кожи, и Даша затаила дыхание, чувствуя, как по телу пробегает дрожь — не от холода, а от его близости.

— Почему ты мне раньше не сказала, что у тебя синяк на ноге? — спросил он, поднимая на неё глаза.

Даша отвела взгляд, чувствуя себя неловко. Она не могла объяснить, что боялась показать ему свою уязвимость, боялась, что он увидит её уязвимость и отвернётся.

— Не знаю... — прошептала она. — Наверное, не хотела, чтобы ты переживал.

Никита вздохнул и взял её за руку, заглядывая в глаза:

— Даша, насчёт таких вещей не молчи никогда. Поняла? Что бы ни случилось — говори мне. Я здесь, чтобы помогать тебе, а не чтобы судить.

Она кивнула, чувствуя, как на глаза наворачиваются слёзы, но сдержала их.

Настало время спать. Даша почувствовала, что слабость накатывает на неё с новой силой. Нос был заложен почти полностью, горло саднило, и голова начала пульсировать тупой, ноющей болью. Она чувствовала, как внутри неё поднимается жар, как тело становится горячим и тяжёлым.

— Я пойду лягу, — сказала она, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — Хочу лечь пораньше.

Никита внимательно посмотрел на неё, но ничего не сказал. Он знал, что она не хочет показывать ему свою слабость. Даша легла в кровать, но почти сразу поняла, что уснуть не сможет. Её мучили кошмары, когда она спала одна. Они тянулись из самого детства — тёмные фигуры, душащие её, чёрные тени, садящиеся на грудь, от которых нельзя было убежать. С годами образы менялись, но страх оставался. Сначала это было безликое чудовище, затем оно приобрело черты Максима, и теперь даже в полудрёме она чувствовала его руки на своей шее.

Она подозвала Никиту, и голос её дрожал:

— Никита... Пожалуйста, а ты можешь остаться со мной сегодня тоже?

Никита уже ложился в своей комнате, но, услышав её голос, сразу пришёл. Он сел на край её кровати:

— Конечно.

Даша замялась, чувствуя себя неловко:

— Мне неудобно просить тебя об этом. Но когда я сплю одна, мне снятся кошмары. С самого детства. Одно и то же: кто-то чёрный садится на грудь и душит. Потом... это существо стало похоже на Максима. Я не могу от этого избавиться.

Никита молчал, слушая её. Он видел, как она дрожит, как её голос ломается на полуслове. Он понял, что это не просто детский страх — это была глубокая травма, которая въелась в её душу.

— Ты не одна, — сказал он мягко. — Я буду рядом. Никто не посмеет тебя тронуть, даже во сне.

Он лёг на кровать рядом с ней, и она снова положила голову ему на грудь, чувствуя, как его руки обнимают её. Он начал гладить её волосы, и его движения были такими нежными, что Даша почувствовала, как напряжение покидает её тело. Но вдруг он ощутил, что её тело стало горячим, почти обжигающим. Он нахмурился и коснулся ладонью её лба — она горела.