— «…пролетариев всех стран…» — он прищурился, шагнул ближе. — Здесь не хватает куска. А тут: «Бдительность — наше оружие».
— Это же тридцатые, — сказал Сергей. — Стиль такой. Сталинский ампир.
— Не только стиль, — Илья обернулся к брату. — Это агитация. Типичная для середины тридцатых. Значит, объект строили тогда.
— Или оформили тогда, — поправил Сергей. — А использовать могли позже.
— В любом случае, — Илья провел пальцем по краю плаката, подул на палец — пыли не было, — здесь все сохранилось. Бумага, краска. Как будто это повесили вчера.
— Или здесь хорошие условия для хранения, — сказал Василий Петрович. — Сухо, темно, постоянная температура.
— Темно? — переспросила Лена. — Здесь же лампы горят.
— Но не всегда, — Василий Петрович кивнул на плафоны в потолке. — Могли включаться по движению. Или по расписанию. Автоматика.
— Автоматика, — повторила Лена. — Автоматика варит щи, включает лампы, вешает плакаты. Скоро скажете, что здесь уборщица ходит.
— А что, если ходит? — тихо сказала Катя.
Лена посмотрела на нее. Катя переводила взгляд с плакатов на пол, с пола на стены.
— Пол чистый, — сказала она. — Совсем чистый. Ни пыли, ни песка, ничего. Мы с вами натоптали с улицы, а на полу нет ни следа. Кроме наших.
Все посмотрели под ноги. Сергей посветил фонариком. Бетонный пол был серым, ровным, и на нем отчетливо виднелись мокрые следы их обуви — от люка, через тоннель, через дверь. Но других следов не было.
— Никто здесь не ходил, — сказал Сергей.
— Или тот, кто ходит, оставляет другие следы, — сказал Василий Петрович.
Никто не спросил, что он имеет в виду.
Гул стал сильнее. Теперь, когда они оказались в коридоре, звук шел отовсюду — из стен, из пола, из потолка. Он был ровным, низким, и Лена, которая все еще держалась за Катю, поморщилась:
— Голова болит. У вас нет?
— Немного, — призналась Катя. — Гул этот.
— Генератор, — сказал Илья. — Если он большой, вибрация проходит через конструкции.
— Идем дальше, — сказал Василий Петрович. — Осмотримся. Найдем, откуда идет запах и звук. Может, там и выход.
Он двинулся по коридору, и остальные потянулись за ним. Кафель на стенах был белый, гладкий, отражал свет ламп, и от этого коридор казался длиннее, чем был на самом деле. Илья рассматривал плакаты, Сергей посвечивал фонариком вперед и по сторонам.
— Стойте, — сказал Сергей.
Он остановился у одной из дверей в коридоре — таких же металлических, как первая, но без штурвалов, с обычными ручками. Потянул ручку на себя. Дверь не поддалась. Он толкнул — тоже.
— Заперто, — сказал он.
Попробовал следующую. Заперто. Третью — ручка даже не повернулась.
— Все закрыты, — сказал Сергей. — Что это значит?
— Что здесь кто-то есть, — сказал Василий Петрович. — Или был. И не хотел, чтобы посторонние ходили.
— Или что здесь все законсервировано, — возразил Илья. — Такие объекты закрывают, опечатывают. Может, эти двери ведут в технические помещения, которые не использовались.
— А та, — сказала Катя и показала вперед.
В конце коридора, там, где он делал поворот, виднелась дверь. Не такая массивная, как гермодверь, — обычная, с простой ручкой. И она была приоткрыта. Из щели лился свет — такой же желтый, как от ламп в коридоре.
Василий Петрович подошел первым, заглянул внутрь. Секунду стоял неподвижно, потом шагнул за дверь.
— Что там? — спросил Сергей.
— Подсобка, — голос Василия Петровича звучал приглушенно. — Инструментальная.
Остальные вошли следом.
Комната была небольшой — квадратов десять, не больше. Стены крашеные, темно-зеленые, краска облупилась, но пол — бетонный, ровный, чистый. Вдоль одной стены — металлические стеллажи, вдоль другой — верстак. На верстаке — инструменты, аккуратно разложенные: молотки, отвертки, гаечные ключи, несколько столярных рубанков, тиски. Все без пыли, без ржавчины. Будто их только что положили и убрали руки.
Лена смотрела на верстак, на инструменты, и лицо у нее было белое.
— Их только что положили, — сказала она. — Ни пыли. Ни ржавчины. Будто хозяин вышел покурить и сейчас вернется.
— Может, так и есть, — тихо сказала Катя. — Может, здесь кто-то работает. Обслуживает генератор.
— Где он тогда? — Лена обернулась к ней. — Где этот кто-то?
— Не знаю.
Сергей подошел к верстаку, провел пальцем по столешнице. Чисто. Открыл ящик — там лежали те же инструменты, аккуратно разложенные: сверла, метчики, плашки, несколько надфилей. В углу ящика — коробка с гвоздями и шурупами.
— Все новое, — сказал Сергей. — Ну, не новое, но… как будто пользовались недавно. Гвозди не ржавые, шурупы без налета.
Илья подошел к стеллажам. Там стояли банки с краской — старые, с жестяными крышками, какие выпускали в советское время. Он взял одну, прочитал этикетку: «Эмаль АД-7. Серый. ОСТ 8162/1084». Поставил обратно. Рядом — кисти, свернутые в целлофан. Целлофан пожелтел, но кисти под ним выглядели чистыми.
— Все старое, — сказал Илья. — По маркировке — тридцатые, но состояние…
— Состояние как вчера купили, — закончил Василий Петрович.
Он стоял у противоположной стены, разглядывал что-то, висящее на крюках. Лена подошла ближе — это были спецовки. Две, темно-синие, хлопчатобумажные, с потертыми локтями. Рядом — рукавицы, брезентовые, почти новые.
— Здесь кто-то работал, — сказал Василий Петрович. — И недавно.
— Почему недавно? — спросила Катя.
— Потому что вещи не покрылись пылью, — он провел пальцем по спецовке, показал Кате. — Чисто. А должно быть — даже если здесь хорошая вентиляция — за год-два набегает.
— Может, здесь и есть хорошая вентиляция, — сказал Сергей. — Система фильтрации, кондиционирование. Для такого объекта могли сделать.
— И инструменты не ржавеют? — спросила Лена. — В подземелье? Где должна быть сырость?
— Здесь сухо, — сказал Илья. Он оглядывал стены, углы, потолок. — Вообще сухо. Никакой сырости. И тепло.
— От генератора, — сказал Сергей.
— От генератора тепло, — согласился Илья. — Но не сухость. Для сухости нужна вентиляция. Значит, система работает.
— Система работает, — повторила Лена. — А люди, которые ее обслуживают, — где?
Никто не ответил.
Катя отошла от верстака, прошлась вдоль стеллажей. Все аккуратно, все на своих местах. Ничего лишнего. Никаких личных вещей, никаких бумаг. Только инструменты, краска, спецовки.
— Странно, — сказала она.
— Что? — спросил Илья.
— Здесь нет ничего… личного. Нет дневников, нет записок, нет фотографий. Как будто здесь работали, но не жили.
— Может, так и есть, — сказал Василий Петрович. — Подсобка есть подсобка.
Он отошел от спецовок, осмотрел комнату еще раз.
— Пойдем, — сказал он. — Посмотрим, что дальше.
— Зачем? — спросила Лена. — Мы нашли, где можно переждать. Тепло, сухо, есть свет. Зачем нам идти дальше?
— Чтобы знать, где мы, — сказал Василий Петрович. — Что здесь есть. И есть ли другой выход.
— Другой выход, — Лена криво усмехнулась. — Вы верите, что здесь есть другой выход?
— Должен быть, — сказал Илья. — Противопожарный, аварийный. Такие объекты всегда проектируют с запасными выходами.
— Если это не тюрьма, — сказала Лена.
— Даже если тюрьма, — ответил Василий Петрович. — В тюрьмах есть выходы. Для своих.
Он вышел в коридор. Остальные двинулись за ним.
Коридор тянулся дальше, уходя в полумрак. Лампы здесь горели не все — через одну, и свет казался желтее, тяжелее. Шаги отдавались от стен глухим эхом, и Кате казалось, что где-то впереди, в темноте, эти шаги повторяются.
Она остановилась, прислушалась.
— Катя? — Сергей обернулся.
— Тихо, — сказала она.
Все замерли. Гул генератора, их дыхание, и — тишина. Ни шагов, ни голосов, ничего.
— Показалось, — сказала Катя. — Идем.
Она двинулась дальше, но чувство не отпускало. Кто-то был рядом. Или что-то. Она чувствовала это спиной, затылком, каждой клеткой.
Коридор кончился поворотом. За ним открылась новая секция — с такими же лампами, такими же кафельными стенами. Здесь плакатов не было. Вместо них — таблички на дверях. Илья читал их на ходу:
— «Оперативная». «Связь».
— Все закрыто, — сказал Сергей, дергая ручки.
— Кроме одной, — сказал Василий Петрович.
Он стоял в конце коридора, перед последней дверью. Таблички на ней не было. Дверь была приоткрыта — ровно настолько, чтобы просунуть руку. Из щели лился свет — ярче, чем в коридоре, и пахло оттуда иначе. Не бетоном и маслом, как в инструментальной, а чем-то горячим, наваристым.
Глава 5. СТОЛОВАЯ
Василий Петрович толкнул дверь, и она открылась шире.
За ней была большая комната. Света здесь было больше, чем в коридоре — лампы в потолке горели все, без пропусков, и комната казалась залитой ровным желтым сиянием. Длинные столы, сбитые из толстых досок, тянулись вдоль стен. Скамьи такие же массивные, грубые, но без единой щербинки. На столах — тарелки, глубокие, алюминиевые, кружки, ложки. Все расставлено ровными рядами, будто к обеду приготовили.
В углу — печь-плита, чугунная, черная, с круглыми конфорками. На плите — кастрюли, две большие, одна поменьше. Из-под крышек поднимались ровные струйки пара — и не двигались. Пар стоял неподвижно, как нарисованный.
— Чисто, — сказал Илья тихо. — Как будто здесь вчера убирали.
Лена стояла на пороге, вцепившись в косяк. Катя чувствовала, как дрожит ее рука.
— Заходим, — сказал Василий Петрович.
Он шагнул внутрь первым. Остальные потянулись за ним. Лена вошла последней и сразу прижалась к стене, оглядываясь.
Катя медленно двинулась вдоль столов, разглядывая посуду. Тарелки стояли вверх дном, прикрытые чистыми тряпицами. Кружки висели на крюках под навесным шкафчиком. Ложки — рядом, в жестяном подстаканнике. Все сухое, чистое, без пыли.
Она тронула тарелку пальцем. Тарелка была теплой. Не горячей, не холодной — теплой, будто ее только что вынули из шкафа.
— Здесь кто-то есть, — прошептала Лена. — Кто-то здесь живет.
— Или жил, — сказал Сергей. Он уже стоял у печи, наклонившись над кастрюлями. — Странно. Пар не должен так стоять. Он поднимается, или рассеивается, или… Да что угодно! Но не стоит на месте.
Василий Петрович медленно обошел столы, остановился у противоположной стены. Катя подняла глаза и увидела то, что заставило ее замереть.
Часы. Большие, круглые, с массивным деревянным ободом. Стрелки замерли на половине шестого.
А рядом с часами — календарь. Отрывной, типографский, с крупными цифрами, напечатанными черной краской. Лена подошла ближе, прочитала вслух:
— «19 сентября 1937 года. Воскресенье».
Голос у нее сел. Она обернулась к остальным, и лицо у нее было такое, будто она увидела что-то, чего не должно существовать.
— Этого не может быть, — сказала она. — Этого просто не может быть.
Лена стояла перед календарем, не отрывая глаз. Катя подошла к ней, встала рядом. Бумага была плотной, чуть пожелтевшей по краям, но не истлевшей. Цифры четкие, ровные.
— Девятнадцатое сентября, — повторила Лена. — Семьдесят… — она запнулась, считая в уме. — Восемьдесят шесть лет? Девяносто?
— Восемьдесят четыре, — сказал Илья. Он подошел с другой стороны, разглядывая календарь. — Сейчас двадцать первый. Значит, восемьдесят четыре года.
— Восемьдесят четыре года, — Лена обернулась к нему. — И бумага не пожелтела? И краска не выцвела?
— Могли не снять, — сказал Сергей. Он отошел от печи, подошел к календарю, провел пальцем по краю. — Забыли. Или специально оставили.
— На восемьдесят четыре года? — Лена говорила слишком громко, слишком быстро. — Ты видишь, где мы? Это подвал! Здесь должна быть сырость, плесень, крысы должны были сожрать эту бумагу за первые десять лет!
— Здесь сухо, — сказал Илья. — Мы уже заметили. И тепло.
— Сухо! — Лена почти выкрикнула. — Сухо и тепло восемьдесят четыре года? А лампы? А генератор? А щи на плите?
Она показала рукой на кастрюли, над которыми все еще стоял пар — неподвижный, ровный, как будто его нарисовали.
— Как это может быть? Как это может быть?
— Не знаю, — сказал Илья. Голос его был спокойным, но Катя видела, как он побледнел. — Но это факт. Мы это видим.
— Может, здесь действительно хорошие условия для хранения, — сказал Сергей, но в голосе его не было уверенности. — Герметичный бункер, постоянная температура, вентиляция…
— Вентиляция, — перебила Лена. — А люди? Кто все это обслуживает? Кто лампы меняет? Кто генератор запускает? Кто щи варит?
Сергей не ответил.
Катя перевела взгляд на часы. Стрелки замерли на половине шестого. Она посмотрела на свои — электронные, маленькие, на запястье. Цифры показывали 12:17. Она перевела взгляд на настенные часы. Стрелки не двигались.
— Сколько мы здесь? — спросила она.
— Минут двадцать, — сказал Сергей. — Может, полчаса.
— А они, — Катя кивнула на часы, — показывают половину шестого.
— Может, сломались, — сказал Сергей.
— Или стоят, — сказал Илья. — И стоят давно. Судя по календарю — с сентября тридцать седьмого.
— Девятнадцатое сентября, — тихо сказал Василий Петрович.
Все обернулись к нему. Он стоял перед календарем, не двигаясь, и лицо у него было серое, какое-то чужое.
— Батя? — позвал Сергей.
— Девятнадцатое сентября тридцать седьмого, — повторил Василий Петрович. Он поднял руку, но не тронул календарь, только провел пальцем в воздухе по краю листка. — Воскресенье.
— Ваш дед, — тихо сказала Катя. — Он пропал в тридцать седьмом.
Василий Петрович кивнул.
— Мой дед. — Он говорил медленно, будто слова давались с трудом. — Иван Васильевич. Старший лейтенант. В тридцать седьмом пропал без вести. Мать говорила — забрали, а потом — ничего. Ни письма, ни вызова, ничего.
— Вы думаете, это как-то связано? — спросила Лена.
— Не знаю, — сказал Василий Петрович. — Я всю жизнь искал хоть какой-то след. В архивы писал, запросы делал. Ничего. Только фотография осталась. В форме. С петлицами.
Он посмотрел на плакаты на стенах. Красноармейцы в таких же формах, такие же петлицы. Те же лица — напряженные, волевые.
— Та же форма, — сказал он. — Та же, что на фото.
— Это не значит, что он здесь служил, — сказал Сергей. — НКВД — большая организация. Мог быть в другом месте.
— Мог, — согласился Василий Петрович. — Но календарь… — он замолчал, покачал головой. — Календарь показывает тот год. Тот самый.
Лена шагнула назад, наткнулась на скамью, села.
— Я не понимаю, — сказала она. — Мы в каком году? Сейчас какой год?
— Сейчас двадцать первый, — сказал Илья.
— А здесь?
Никто не ответил.
Катя отошла от календаря, прошлась вдоль столов. Все аккуратно, все на своих местах. Тарелки прикрыты тряпицами, чтобы пыль не садилась. Кружки висят ровным рядом, ручками в одну сторону. На одном из столов — солонка, деревянная, с крышкой на петле. Катя подняла крышку — внутри соль, крупная, серая, без комков.
— Соль, — сказала она. — Не слежалась.
— Восемьдесят четыре года, — сказала Лена. — Соль должна была превратиться в камень.
— Здесь ничего не превращается, — сказал Илья. Он подошел к плите, снова поднял крышку кастрюли. Пар все так же стоял — ровные вертикальные струйки, застывшие, как на старой фотографии. — Смотрите.
Он поднес руку к пару. Катя ожидала, что он отдернет ее, обожжется, но Илья держал ладонь прямо над кастрюлей, не двигаясь.
— Что ты делаешь? — окликнула Лена.
— Пар не жжет, — сказал Илья. — Он… не знаю, как сказать. Он есть, но его нет.
— Отойди оттуда, — сказал Василий Петрович. Голос его был резким, командирским. Илья отдернул руку, отошел на шаг.
— Не надо ничего трогать, — сказал Василий Петрович. — Не надо пробовать. Мы не знаем, что это.
— А что это может быть? — спросила Лена. — Что это, если щи горячие восемьдесят четыре года?
Василий Петрович не ответил. Он подошел к плите, наклонился, заглянул в кастрюлю. Щи как щи — капуста, мясо, морковь. Все как положено. Пахнет свежим, наваристым.
Он выпрямился, оглядел столовую. Столы, скамьи, печь, плакаты, часы, календарь. Все как в музее. Но музейные экспонаты не дышат паром.
— Запах, — сказала Катя.
Все обернулись к ней.
— Чувствуете? — сказала она. — Кроме щей, чем-то еще пахнет.
Лена принюхалась, поморщилась.
— Формалин, — сказала она. — Медицинский. Как в анатомичке.
— Точно, — сказал Илья. — Я в институте в морге был на экскурсии — такой же запах.
— Зачем формалин в столовой? — спросил Сергей.
Никто не ответил.
Катя отошла от столов, обошла печь. За печью — узкий проход, ведущий в маленькую нишу. Там стоял металлический шкафчик, низкий, широкий. Она подошла, потянула ручку. Заперто.
— Что там? — спросил Сергей.
— Не знаю. Заперто.
— Может, посуда, — сказал Илья. — Или припасы.
— Или не припасы, — сказала Лена. Она сидела на скамье, обхватив себя руками. — Или не посуда.
Катя оставила шкафчик, вернулась к столам. Запах формалина стал сильнее, когда она отошла от печи. Или ей показалось.
Василий Петрович стоял у календаря, все так же глядя на дату. Катя подошла к нему.
— Василий Петрович, — позвала она тихо.
Он обернулся. Лицо его было спокойным, но глаза — Катя никогда не видела у него таких глаз. Пустых, далеких.
— Да, — сказал он.
— Вы как?
— Нормально, — он помолчал. — Дед. Иван Васильевич. Я его не помню, конечно. Мать говорила — меня еще не было, когда его забрали. Она ждала. А он не вернулся.
Он посмотрел на календарь.
— Девятнадцатое сентября. Воскресенье. Может, в этот день. Может, здесь.
— Мы не знаем, — сказала Катя. — Мы ничего не знаем.
— Знаем, — сказал Василий Петрович. — Знаем, что это место — не просто бункер. И что время здесь — не такое, как там, наверху.
Он поднял глаза на часы.
— Половина шестого. Утра или вечера? Или того дня? Или каждого дня?
Он замолчал. Катя не знала, что сказать.
В столовой было тихо. Гул генератора слышался теперь откуда-то издалека, будто стены приглушали его. И в этой тишине Кате показалось, что она слышит что-то еще. Шаги. Где-то в коридоре, за дверью.
Она обернулась. Дверь была открыта, в коридоре горели лампы, никого.
— Слышите? — спросила она.
Все прислушались. Ничего. Только гул.
— Показалось, — сказала Катя.
Но она знала — не показалось.
Сергей первым нарушил тишину.
— Бензина здесь нет, — сказал он. Голос его звучал глухо в просторной комнате. — В подсобке нет, в столовой тем более. Мы спустились за бензином — его нет.
Лена подняла голову. В глазах ее появилась надежда.
— Значит, нам здесь делать нечего, — продолжал Сергей. — Наверху темно, но мы можем переждать в машине. В буханке есть сиденья, одеяла, запас воды и еды. Это лучше, чем ночевать под землей в чужом бункере.
— Люк закрылся, — напомнил Илья. — Может, не откроется.
— Проверим, — сказал Сергей. — Вчетвером навалимся — откроем.
Он посмотрел на отца. Василий Петрович стоял у календаря, все еще глядя на дату, но, почувствовав взгляд, повернулся.
— Батя?
— Идем, — сказал Василий Петрович. — Сначала попробуем выбраться. Если не получится — вернемся.
Лена встала со скамьи. Катя взяла ее за руку, сжала.
— Все будет хорошо, — сказала она. — Сейчас откроем и уйдем.
Лена кивнула, но лицо у нее было белое.
Они двинулись к выходу. Сергей шел первым, за ним Илья, потом Катя с Леной, Василий Петрович замыкал. В коридоре шаги звучали глухо, гул генератора становился то громче, то тише, будто они проходили мимо источника звука.
Гермодверь стояла открытой, как они ее оставили. Сергей пропустил остальных вперед, сам вошел последним, оглянулся на коридор. Пусто. Лампы горели ровно.
— Идем, — сказал Василий Петрович.
Они прошли тоннель до лестницы. Сергей полез первым, тяжело ступая по металлическим скобам. Илья за ним.
Катя осталась внизу, смотрела наверх. Сергей уперся спиной в крышку люка, толкнул. Крышка не поддалась. Он толкнул сильнее, с рывком — ноль.
— Заело, — крикнул он сверху. — Илья, давай сюда.
Илья поднялся на несколько скоб, встал рядом с братом. Они уперлись спинами в крышку, навалились вместе. Катя видела, как напряглись их ноги, как побелели пальцы, вцепившиеся в скобы. Металл даже не дрогнул.
— Не идет, — сказал Сергей, тяжело дыша.
— С разбегу, — предложил Илья. — Разом.
Они спустились на несколько скоб, переглянулись, рванули вверх. Глухой удар — и тишина. Крышка не шелохнулась.
Сергей повис на руках, отдышался.
— Не открывается, — сказал он. — Вообще.
Они начали спускаться. Сергей шел первым, Илья за ним. Катя видела лица — Сергей злой, стиснув зубы, Илья бледный, растерянный.
— Может, снаружи что-то привалило, — сказал Сергей, спрыгивая на бетонный пол. — Ветка упала, земля осыпалась.
— Или захлопнулось, — сказала Лена. Голос у нее сел. — И не открывается.
— С другой стороны должен быть выход, — сказал Василий Петрович. — Аварийный.
— Где? — Лена повернулась к нему. — Мы не нашли даже плана здания. Мы не знаем, где мы, что это за место, сколько здесь этажей, где выходы!
— Найдем, — сказал Василий Петрович. — Осмотрим все.
— А если не найдем?
Василий Петрович не ответил.
Лена посмотрела на лестницу, уходящую вверх, в черноту. Там, наверху, был лес. И машина. И одеяла, и вода, и еда. И небо, даже если оно черное и плотное, как стена.
— Мы заперты, — сказала она. — Мы заперты под землей. Нас никто не знает. Никто не ищет.
— Лен, — Катя обняла ее за плечи. — Мы найдем выход. Обязательно найдем.
— Когда? — Лена посмотрела на нее. Глаза у нее были сухие, блестящие. — Когда, Катя?
— Скоро. Мы только начали осматривать.
— А если не найдем? — повторила Лена.
Катя не знала, что ответить.
Сергей подошел к лестнице, еще раз посветил фонариком вверх. Свет ушел в черноту, растворился.
— Надо было брать веревку, — сказал он. — И альпинистское снаряжение.
— Кто ж знал, — сказал Илья.
— Никто не знал, — сказал Василий Петрович. — Но теперь знаем. Теперь надо искать другой выход.
Он повернулся и пошел обратно в коридор. Остальные двинулись за ним.
В столовой было все так же — лампы горели, пар над кастрюлями стоял неподвижно, часы показывали половину шестого. Лена села на скамью, обхватила себя руками. Катя села рядом и обняла ее за плечи. Лена не плакала, не говорила ничего — просто сидела, глядя в одну точку.
— Мы заночуем здесь, — сказал Василий Петрович. — В столовой тепло, есть свет. Завтра утром систематически осмотрим весь бункер.
— А если не найдем выход? — спросила Лена. Голос у нее был ровный, чужой.
— Найдем, — сказал Василий Петрович. — Должен быть выход.
Он посмотрел на часы. Стрелки замерли на половине шестого. Он перевел взгляд на календарь. Девятнадцатое сентября 1937 года.
— Должен быть выход, — повторил он.
Никто не ответил.
Сергей и Илья сдвинули два стола, чтобы можно было лечь. Скамьи придвинули ближе. Катя сняла с вешалки у входа несколько спецовок — они висели там, чистые, сложенные — и расстелила на столах.
— Ложись, — сказала она Лене. — Отдохни.
Лена послушно легла, закрыла глаза. Катя накрыла ее своей курткой.
— А ты? — спросил Сергей.
— Посижу, — сказала Катя. — Не хочу спать.
Сергей кивнул, лег рядом с Леной, на другой стол. Илья устроился на скамье, подложив под голову свернутую спецовку. Василий Петрович остался сидеть за столом, глядя на календарь.
Катя села рядом с ним.
— Василий Петрович, — тихо сказала она. — Вы как?
— Нормально, — сказал он. Помолчал. — Иван Васильевич. Мой дед. Он здесь? В этом бункере? В тридцать седьмом?
— Мы не знаем.
— Знаю, — сказал Василий Петрович. — Я всю жизнь искал. А он, может, здесь. В стене. Или в шкафу за печкой.
Катя вздрогнула.
— Вы думаете, там…
— Не знаю, — перебил Василий Петрович. — Я ничего не знаю. Я знаю только, что это место — неправильное. И время здесь — неправильное. И запах.
Он замолчал. Катя смотрела на него, на его руки, лежащие на столе — крупные, с узловатыми пальцами, руки человека, который много работал. Сейчас они дрожали. Едва заметно, но дрожали.
— Ложитесь, — сказала Катя. — Вам тоже нужно отдохнуть.
Василий Петрович покачал головой.
— Не смогу, — сказал он. — Не здесь.
Он поднял глаза на часы.
— Половина шестого. Утра или вечера? Может, это время, когда они пришли? Или когда ушли?
— Кто?
— Те, кто здесь был. Кто варил эти щи. Кто повесил календарь. Кто запер все двери, кроме этой.
Василий Петрович провел рукой по столешнице. Чисто, ни пылинки.
