Василий Петрович оглядел всех, убедился, что никого не потеряли, и кивнул в сторону машины.
— Пошли.
Дорогу назад он выбрал другую — не ту, которой заходили, а напрямик, через редколесье. Так короче. Шли все вместе, не растягиваясь, корзины несли в руках, изредка перебрасываясь короткими фразами. Илья хвастался маслятами, Лена рассказывала Кате, какие грузди нашла, Сергей молчал, поглядывая по сторонам. Василий Петрович шел впереди, уверенно ведя их между соснами.
Сумерки сгущались. Катя подняла голову — небо затянуло тучами, солнца не было видно, и свет стал серым, приглушенным. Она посмотрела на часы — половина одиннадцатого.
— Странно, — сказала она.
— Что? — спросил Сергей.
— Темно. Должно быть светло.
Сергей тоже глянул на небо.
— Погода портится, — сказал он. — Бывает.
— Но ведь только утро было.
— Лес есть лес.
Василий Петрович ничего не сказал. Он шел впереди, не оборачиваясь.
Через десять минут они вышли на площадку. Буханка стояла на том же месте, серая в сумеречном свете. Катя поставила корзину на землю, выпрямилась, разминая спину. У всех корзины были полные — даже у Ильи, который еще утром жаловался на пустоту.
Она огляделась. Небо висело низкое, тяжелое, но дождя не было. Тишина стояла та же — плотная, неестественная.
— Грузитесь, — сказал Василий Петрович. — Едем.
Сергей завел двигатель с пол-оборота — буханка рыкнула и взяла ровно. Он включил фары, и в их свете лес выступил из сумерек — стволы, папоротник, колеи, уходящие в темноту. Лена уже сидела на своем месте посередине, Илья слева, Катя справа у двери. Василий Петрович забрался на переднее пассажирское, молча пристегнулся.
— Поехали, — сказал Сергей и тронулся.
Грунтовка была та же, по которой они приехали, — две колеи, между ними высокая трава. Сергей вел машину уверенно, не сбавляя скорости на знакомых участках, но фары выхватывали только ближние деревья — дальше свет тонул в серой мгле. Катя смотрела на часы. Половина одиннадцатого. Должно быть яркое утро, а за окнами — глухие сумерки.
— Давно я такого не видел, — сказал Илья, глядя в боковое окно. — Чтобы в лесу в одиннадцать утра темно было.
— Тучи, — коротко бросил Сергей.
— Обычные тучи такого эффекта не дают. Это ж почти ночь.
— Илья, хватит, — сказала Лена. — Не накручивай.
— Я не накручиваю. Я просто говорю.
Он замолчал, но напряжение в салоне осталось. Катя чувствовала, как Лена сидит неестественно прямо, сцепив руки на коленях. Она и сама чувствовала то же самое — смутную тревогу, которая не имела причины, но не проходила.
Минут через десять езды двигатель начал работать неровно. Сначала это было едва заметно — легкое дрожание, которое передавалось через сиденье, потом падение оборотов. Сергей нажал на газ, но буханка не отозвалась — дернулась, чихнула и заглохла.
Тишина ударила в уши. Ни мотора, ни ветра, ни звуков леса.
— Что случилось? — спросила Катя.
Сергей не ответил. Он повернул ключ — стартер крутанул бодро, но двигатель не схватил. Еще раз. Та же картина.
— Бензин, — сказал он сквозь зубы. — Кончился.
— Как кончился? — Лена подалась вперед. — Ты что, не заправился?
— Заправился. Вчера залил полный.
— Значит, не полный, — голос Лены стал жестче. — Сереж, мы в тайге, надо было проверять.
— Я проверил. Стрелка на полном была.
— Мало ли что стрелка. У буханки бензобак — сорок литров. Куда они делись?
— Не знаю, — Сергей с силой ударил ладонью по рулю. — Но я заливал. Сам. До горла.
Василий Петрович молчал. Он сидел неподвижно, глядя через лобовое стекло в серую мглу, которую выхватывали фары. Катя смотрела на него, ждала, что он скажет.
— Василий Петрович, — позвала она. — Что делать?
Он открыл дверь, вышел из машины. Все замерли, глядя, как он обходит буханку, наклоняется к бензобаку. Потом выпрямился, постучал костяшками пальцев по стеклу водительской двери. Сергей опустил стекло.
— Дай шнурок или веревку, — сказал Василий Петрович. — Тонкую.
Сергей полез в бардачок, нашел моток капронового шнура, отмотал кусок. Протянул отцу. Тот открутил крышку бензобака, опустил шнурок внутрь, подождал секунду, вытащил.
Шнурок был сухой.
Василий Петрович показал его Сергею. Тот смотрел на сухую веревку, потом отвернулся к окну.
— Не может быть, — сказал он глухо. — Я же заливал.
— Сереж, — Катя положила руку ему на плечо. — Не сейчас.
Василий Петрович закрутил крышку, обошел машину, сел на свое место. Закрыл дверь.
В салоне было тихо. Илья смотрел на отца, потом на брата.
— И что теперь? — спросил он.
Сергей выключил фары, чтобы не посадить аккумулятор. В салоне осталась только подсветка приборов — тусклый зеленоватый свет, в котором лица казались бледными, чужими.
— Ждать смысла нет, — сказал Василий Петрович. — Бензин сам не появится.
Сергей повернулся к нему.
— Ты о чем?
— О том, что сидеть здесь — глупо. До дома километров двадцать, не больше. К вечеру дойдем.
— Пешком? — Лена округлила глаза. — Василий Петрович, у нас корзины с грибами, рюкзаки…
— Грибы оставим в машине. Рюкзаки возьмем. Воду, спички, ножи. Легкими пойдем.
— А машина? — спросил Сергей.
— Вернемся с канистрой.
В салоне повисла тишина. Илья смотрел на отца, потом на брата. Катя перевела взгляд на часы — без четверти двенадцать. За окнами по-прежнему стояли сумерки, но глаза уже привыкли, и в сером свете можно было разглядеть стволы деревьев, траву, колеи дороги.
— Мне надо выйти, — сказал Илья неожиданно.
— Куда? — спросила Лена.
— По нужде.
Он открыл дверь, вылез из машины. Свет в салоне зажегся на секунду — тусклый, салонный, — и погас, когда дверь захлопнулась.
Илья отошел в лес. Недалеко, шагов на десять — так, чтобы видеть светлое пятно буханки в сумерках. Справился быстро, уже застегивал ширинку, когда заметил в земле что-то странное. Не яма — провал. Металлический край, присыпанный хвоей и прошлогодней листвой. Люк.
Он замер. Сердце стукнуло раз, другой.
— Ребята, — позвал он, не оборачиваясь. — Ребята, идите сюда.
Глава 3. ЛЮК
Люк был старый. Это понимали все, хотя никто не сказал ни слова. Крышка — чугунная или из другого тяжелого металла — проросла мхом, и только по краям, где Илья ободрал зеленую шубу, проступала чернота. Чернота без ржавчины, без сколов.
— Ну и что? — спросила Лена. Она стояла дальше всех, почти у кромки леса. — Что там?
— Не открывал еще, — ответил Илья. — Ждал вас.
Он стоял на коленях у крышки, пальцы лежали на массивной ручке — кустарно приваренной, грубой, не заводской. Василий Петрович подошел, присел рядом, провел ладонью по мху.
— Давно здесь лежит, — сказал он.
— А подо мхом металл чистый, — Илья отогнул край. — Смотрите.
Василий Петрович посмотрел. Металл подо мхом был гладким, темным, без единого пятнышка. Он провел пальцем по поверхности — сухо, ни капли влаги.
Сергей подошел ближе, заглянул через отцовское плечо.
— Странно, — сказал он. — Для железа, которое в земле пролежало.
— Может, его недавно поставили, — неуверенно предположила Катя. — Лесники, геологи, мало ли.
— Лесники не ставят такие люки, — Илья поднял голову. В голосе его звучало возбуждение. — Это бункер. Военный. Или…
— Или что? — спросила Лена.
— Или НКВД.
Лена фыркнула:
— Начитался. Сидишь там в своем институте, теперь тебе везде НКВД мерещится.
— А ты откуда знаешь? — Илья встал с колен, отряхнул штаны. — В этих местах полно объектов. Строили в тридцатые, потом забрасывали. До сих пор находят.
— И что в них находят? — голос Лены стал выше.
— Всякое. — Илья пожал плечами. — Оборудование, документы, иногда горючее.
На слове «горючее» Сергей, который до этого смотрел на люк с ленивым интересом, повернул голову.
— Горючее?
— У таких объектов всегда были запасы, — Илья говорил быстро, чувствуя, что поймал внимание старшего брата. — Машины, генераторы. Если объект забросили, могли оставить. Канистры, бочки.
Сергей посмотрел на отца. Василий Петрович молчал, все так же сидя на корточках у крышки.
— Пешком нам часа четыре, — сказал Сергей. — Если по темноте — все пять. А если там внизу бензин…
— А если там внизу крысы? — перебила Лена. — И трупный яд? И радиация? Вы что, фильмов не смотрели? В такие люки лезут только идиоты, и в первой же серии…
— В первой серии идиоты разделяются, — спокойно сказала Катя и взяла сестру за руку. — А мы не разделимся.
— Катя!
— Лен, мы просто подумаем. Если есть хоть какой-то шанс, что там бензин — это лучше, чем пять часов пешком. Мы же не полезем сломя голову. Посмотрим, оценим.
Лена выдернула руку, но промолчала.
Василий Петрович поднялся. Он подошел к краю крышки, нагнулся, понюхал. Катя заметила это движение и невольно повторила его, хотя стояла в трех метрах. Запах был — слабый, едва уловимый, но странный. Не лес, не земля, не металл. Что-то горячее, наваристое.
— Щами пахнет, — сказала она.
Все обернулись к ней.
— Щами? — переспросил Илья.
— Не знаю. Может, показалось.
— Да ну, — Лена дернула плечом. — Из-под земли щами не пахнет.
— А еще из-под земли тепло не идет, — сказал Василий Петрович. — А здесь идет.
Он показал рукой на люк. Все прислушались. Лена шагнула ближе, нехотя, будто ее тянули. И правда — от щели между крышкой и землей тянуло теплом. Не паром, не сквозняком — ровным, сухим теплом, как из хорошо протопленной комнаты.
— Этого не может быть, — сказала Лена, но голос у нее сел.
Сергей подошел к люку, взялся за ручку.
— Открываю.
Он потянул на себя. Крышка не поддалась. Сергей уперся ногой в край, дернул снова. Илья подхватил с другой стороны. Вдвоем они навалились, и люк медленно, со скрежетом, пошел вверх. Лена отступила еще на шаг. Катя замерла на месте.
Из открывшегося проема пахнуло теплом. И запахом щей — теперь Катя была уверена. Горячих, свежих. Откуда-то из глубины шел слабый ровный гул.
Сергей опустил крышку на землю. Все заглянули внутрь.
Там было темно. Но темнота казалась плотной, густой — не такой, какая бывает в подвалах или колодцах. Сергей достал фонарик, щелкнул. Луч уперся в бетонную стену метрах в трех, скользнул по ней, высветил металлические скобы. Лестница уходила вниз, терялась в черноте.
— Метров десять, — прикинул Сергей. — Не больше.
— Ну что? — спросила Лена. В голосе ее слышалось напряжение. — Будем лезть?
Сергей посмотрел на отца. Василий Петрович сидел на корточках у края, вглядывался в темноту.
— Если там бензин, — сказал Сергей, — мы через час дома.
— А если нет? — спросила Катя.
— Тогда зря потеряем время. Но хотя бы узнаем.
— Или не узнаем, — сказала Лена.
Василий Петрович поднялся. Он посмотрел на небо — серое, плотное, хотя по часам было около полудня. Потом перевел взгляд на лес. Катя проследила за ним и только сейчас заметила, что сумерки сгустились. Не просто сгустились — они стали почти черными.
— Светает? — неуверенно спросила она. — Или темнеет?
Сергей глянул на часы:
— Без десяти двенадцать. Должен быть день.
— Какой день? — Лена оглянулась. За деревьями, в просветах между стволами, не было ни света, ни теней. Только чернота. — Что происходит?
Сергей направил фонарик в лес. Луч ушел в черноту метров на пять и пропал. Не высветил ни стволов, ни веток, ни земли — просто растворился.
— Не нравится мне это, — сказал он.
Лена вцепилась в Катину руку.
— Надо идти, — голос у нее был чужой, тонкий. — Сейчас. Пока мы хоть что-то видим.
— Куда идти? — спросил Василий Петрович. — Трасса в двадцати километрах. В такой темноте мы не сделаем и ста метров.
— По веревке! Друг за другом!
— Впятером на одной веревке? — Сергей покачал головой. — Лен, мы собьемся с дороги через пять минут. Упадем в овраг, потеряем друг друга.
— А внизу мы не потеряемся? — Лена почти кричала. — Мы полезем в эту дыру, где… где тепло из-под земли и щами пахнет!
— Внизу сухо, — сказал Василий Петрович. — Тепло. Есть свет — лампы, я видел.
— Откуда вы видели? — Лена повернулась к нему. — Вы туда не спускались.
— Лампы видно отсюда, — Василий Петрович кивнул на люк. — Присмотрись.
Лена шагнула к краю, заглянула. И правда — где-то в глубине, далеко внизу, мерцал слабый желтый свет. Не луч фонарика, не отблеск — ровное, спокойное свечение.
— Лампы горят, — тихо сказала Катя. — Под землей.
— Генератор, — быстро сказал Илья. — Если есть генератор и топливо, мы можем…
— Мы можем спуститься и переждать, — перебил Василий Петрович. — Пока наверху не станет светло. Или пока не найдем бензин.
Он обвел всех взглядом. Сергей стоял, сжимая фонарик, и смотрел в люк. Илья — рядом, нетерпеливый, готовый лезть. Катя — встревоженная, но спокойная. Лена — на грани.
— Слушайте меня, — сказал он. — Сейчас у нас два варианта. Первый — идти пешком в такую темень, не видя дороги, и надеяться, что мы не свернем в болото и не потеряем друг друга. Второй — спуститься вниз, где сухо, тепло и есть свет, осмотреться, найти бензин или другой выход и переждать эту черноту.
— А если там опасно? — спросила Лена.
— Если будет опасно — поднимемся. — Василий Петрович посмотрел на лес. Чернота стояла вплотную, и казалось — еще шаг, и она захлестнет. — Но наверху мы уже ничего не сделаем.
Лена переводила взгляд с Кати на Сергея, с Сергея на Илью. В каждом лице она читала одно и то же.
— Я не хочу туда, — сказала она, и голос у нее был детский, жалкий.
— Я знаю, — Катя обняла ее за плечи. — Я тоже не хочу. Но выбора у нас нет.
— Выбор всегда есть, — прошептала Лена.
— Есть, — согласился Василий Петрович. — Мы можем остаться здесь. Все вместе. Сидеть у люка и ждать, пока рассветет. Если рассветет.
Лена посмотрела на небо. Там, где должно было быть небо, была чернота.
— Я не хочу здесь, — сказала она.
— Тогда решено, — сказал Василий Петрович. — Спускаемся все. Вместе. Друг за другом. Никого не оставляем.
Он подошел к люку, взялся за лестницу. Перекрестился — быстро, украдкой, но Катя заметила.
— Держитесь близко, — сказал он. — Я первый. Илья за мной. Потом Лена. Катя, ты за Леной. Сергей замыкает. Не растягиваться. Если что — кричите.
Он перекинул ногу через край, нащупал первую скобу. Металл под ногой не скрипнул. Василий Петрович начал спускаться, и его голова медленно ушла под уровень земли.
Илья полез следом, не мешкая. Катя подтолкнула Лену:
— Давай.
Лена стояла, глядя в черный проем, и не двигалась. Чернота сзади, казалось, дышала. Катя взяла ее за руку, повела к лестнице.
— Смотри на меня. Не вниз. На меня.
Лена перешагнула край, нашла скобу ногой. Руки дрожали. Катя держала ее, пока не убедилась, что сестра стоит на лестнице.
— Теперь я, — сказала Катя Сергею. — Иди за мной.
Она спустилась быстро, не глядя по сторонам. Сергей задержался наверху последним. Поднял фонарик, посветил в лес — луч утонул в черноте. Лес молчал.
Он перекинул ногу через край, нащупал лестницу. Металл под руками был холодный, сухой. Сергей начал спускаться, и над головой у него, с глухим стуком, захлопнулась крышка люка.
Глава 4. ВНИЗ
Звук не рассыпался эхом, не ушел вверх, в лес — он остался здесь, в бетонной шахте, и повис в воздухе тяжелой, давящей тишиной.
Лена вскрикнула. Коротко, тонко, как ужаленная.
— Тихо, — сказал Василий Петрович снизу. Голос его звучал глухо, приглушенно, но спокойно. — Не останавливаться. Спускайтесь.
Сергей, который был выше всех, уперся спиной в крышку, толкнул плечом. Металл даже не дрогнул.
— Сережа! — крикнула Катя.
— Не поддается, — он толкнул еще раз, с силой. Крышка не шелохнулась. — Закрылась.
— Наверняка есть другой выход, — сказал Илья. Голос его в бетонной трубе звучал неестественно, с металлическим отзвуком. — Такие объекты всегда проектируют с запасными…
— Другой выход! — Лена говорила слишком громко, слишком быстро. — Какой другой выход? Мы заперты! Мы под землей, и люк закрылся, и…
— Лена, — Катя посмотрела вниз, в темноту. — Дыши. Мы вместе. Мы все здесь.
— Это не имеет значения, что мы все здесь! Если люк не открывается…
— Спускайтесь, — повторил Василий Петрович. Теперь в голосе его появилась жесткость, которой Катя раньше не слышала. — Стоять на лестнице и паниковать — лучший способ упасть. Сергей, спускайся.
Сергей помедлил секунду, толкнул крышку в последний раз — без надежды, скорее по инерции. Потом перехватил скобу руками и начал осторожно спускаться.
Катя чувствовала, как дрожит лестница от шагов Лены. Каждый шаг сестры отдавался в металле, и этот звук — глухой, тоскливый — казался слишком громким в тесной шахте. Катя считала про себя скобы, чтобы не думать о том, сколько их осталось.
Двенадцать. Тринадцать. Четырнадцать.
Воздух становился теплее. Не просто теплее — он становился теплым, почти домашним, как в избе, где топили печь. И гул, который они слышали еще наверху, теперь окреп, стал ровным, низкочастотным, он проходил сквозь тело, и Кате казалось, что гудит не где-то впереди, а у нее внутри.
Восемнадцать. Девятнадцать.
Запах усилился. Щи, горячие, наваристые, с капустой. Катя подумала о доме, о плите, о том, как Лена иногда варит суп по воскресеньям. Запах был такой реальный, такой живой, что на секунду ей показалось — стоит спуститься, и она увидит знакомую кухню, знакомые занавески, знакомое лицо.
Двадцать две. Двадцать три.
— Еще немного, — сказал Василий Петрович. Он стоял внизу, задрав голову, и Катя видела его лицо — серое, усталое, но спокойное. — Я принимаю.
Лестница кончилась. Илья спрыгнул первым, огляделся. Василий Петрович уже стоял внизу. Лена замешкалась на последней скобе, но все же спрыгнула — ноги у нее подкосились, и она оперлась на бетонную стену, тяжело дыша. Катя спустилась следом.
Сергей спрыгнул последним. Он сразу же повернулся к лестнице, посветил фонариком вверх. Свет ушел в черноту, растворился.
— Не видно, — сказал он. — Крышки не видно.
— Там темно, — ответил Василий Петрович. — Как наверху.
— Наверху темно, — повторила Лена. Голос у нее был чужой, безжизненный. — Внизу темно. Везде темно.
— Внизу не темно, — сказал Илья.
И показал рукой.
Все обернулись.
Они стояли в коротком тоннеле — метров семь, не больше. Стены — гладкий бетон, сухой, без единой трещины. В потолок, на равном расстоянии друг от друга, были встроены массивные плафоны. Стекло толстое, мутное от времени, но из-за него лился ровный желтый свет. Лампы не мигали, не гудели — они просто горели, спокойно и уверенно, будто их включили час назад.
— Не может быть, — сказала Лена.
— Может, — Илья шагнул вперед, задрал голову, рассматривая плафоны. — Аварийное питание. Автономные генераторы. Такие объекты строили с расчетом на долгую консервацию.
— На какую долгую? — спросил Сергей.
— Ну… — Илья запнулся, посмотрел на отца. — Годы. Может, десятилетия. Если система герметична, если есть источник энергии…
— Какой источник может работать десятилетиями? — Лена обернулась к нему.
— Дизель. Топливные элементы. Я не знаю, — Илья говорил быстро, будто оправдываясь. — Я историк, а не инженер.
— Историк, — Лена почти выплюнула это слово. — Историк завел нас в…
— Хватит, — сказал Василий Петрович.
Голос его был негромким, но Лена замолчала. Катя взяла сестру за руку, сжала — не больно, но крепко. Лена дышала часто, неровно, но молчала.
Василий Петрович осматривал тоннель. Он медленно повернулся на месте, разглядывая стены, потолок, плафоны. Провел ладонью по бетону — сухо, чисто, ни пылинки. Остановился перед лестницей, по которой они спустились, посмотрел вверх. Там, в черноте, ничего не было видно.
— Что? — спросил Сергей, заметив его взгляд.
— Ничего, — Василий Петрович отвернулся. — Кажется.
Он пошел вперед по тоннелю. Шаги его звучали глухо, но четко — никакого эха, будто бетон съедал звук.
— Держитесь вместе, — бросил он через плечо.
Илья двинулся за отцом, почти вприпрыжку, крутя головой. Катя потянула Лену за собой. Сергей замыкал, и перед тем, как двинуться, он еще раз посветил фонариком вверх, на лестницу. Свет лизнул бетонные стены, скользнул по металлическим скобам, уперся в черноту там, где должна была быть крышка люка. Чернота стояла плотная, непробиваемая, и Сергею на секунду показалось, что она не просто там, наверху — она опускается, течет вниз, заполняет шахту.
Он мотнул головой, прогоняя наваждение, и догнал остальных.
Тоннель кончился через несколько шагов. Впереди, в стене, была массивная дверь — металл, ржавый только по краям, и массивный штурвал посередине. На двери — пятно, где когда-то была краска, но что именно там писали, разобрать было невозможно. Василий Петрович остановился перед ней, провел пальцем по краю. Металл под пальцем оказался сухим, холодным.
— Гермодверь, — сказал Илья, подходя ближе. — Как в бомбоубежищах. Такие ставили в тридцатые, потом еще в пятидесятых…
— Откуда ты знаешь? — спросила Лена. Голос у нее все еще дрожал, но любопытство пересиливало страх.
— В институте показывали. На фото. — Илья шагнул к двери, тронул штурвал. — Смотрите, механизм ручной. Если внутри есть давление, оно ее прижимает. Но если давление выровнено…
— Мы не знаем, что внутри, — сказал Сергей. Он стоял чуть позади, посвечивая фонариком по сторонам. — Не знаем, сколько времени здесь все это… стоит.
— Лампы горят, — сказала Катя. — Свет есть. Тепло есть. Запах еды. — Она помолчала. — Может, здесь кто-то есть?
Лена резко обернулась к ней:
— Кто?
— Не знаю. Смотрители. Сторожа. — Катя пожала плечами. — Если здесь такой объект, его должны обслуживать.
— Кто его будет обслуживать в лесу? — спросила Лена. — Кому это нужно?
— А лампы? — спросил Илья. — А тепло? Это же не само собой появляется. Значит, есть генератор. Значит, кто-то его обслуживает.
— Или обслуживал, — поправил Сергей. — Автоматика. Такие вещи проектируют на долгий срок.
— И суп на плите автоматика варит? — спросила Катя.
Все замолчали.
Запах щей был здесь, у двери, сильнее, чем в тоннеле. И шел он— Катя принюхалась — откуда-то изнутри, из-за металла. Будто там, за дверью, действительно стояла кастрюля на плите.
— Может, там люди, — повторила Катя тихо. — Может, мы зря паникуем. Подойдем, спросим, как выбраться, может, у них есть бензин…
— Люди, — Лена криво усмехнулась. — Люди, которые живут под землей и варят щи в лесу. Нормальные люди.
— Всякие бывают, — сказал Василий Петрович. — Геологи, старатели, охотники. Мало ли кто мог обосноваться.
Он говорил спокойно, будто сам верил в то, что говорит. Но Катя заметила, как он сжал штурвал, как пальцы побелели на металле.
— Открываем, — сказал Василий Петрович.
Он потянул штурвал на себя. Механизм не поддался. Василий Петрович уперся ногой в стену, навалился всем телом. Штурвал медленно, с натужным скрипом, пошел по кругу. Металлический щелчок — и где-то глубоко внутри двери что-то щелкнуло, сработало.
— Помоги, — бросил он Сергею.
Сергей подхватился, взялся за штурвал с другой стороны. Вдвоем они довернули его до упора. Раздалось шипение — негромкое, ровное, будто откуда-то выпускали воздух. Лена отступила на шаг, вцепилась в Катину руку. Катя не отводила глаз от двери.
Шипение стихло. Василий Петрович потянул дверь на себя — та открылась легко, бесшумно, будто ее смазывали вчера.
За дверью была темнота.
Сергей поднял фонарик, посветил внутрь. Свет выхватил короткий коридор — стены облицованы белым кафелем, пол бетонный, потолок высокий. И в конце коридора — тусклый желтый свет, который лился откуда-то из-за поворота.
— Там есть свет, — сказал Илья. — Дальше.
— Вижу, — ответил Сергей.
Василий Петрович шагнул внутрь первым. Сделал несколько шагов, огляделся. Кафель на стенах был чистым — не просто чистым, а сияющим, будто его только что вымыли. Ни пыли, ни паутины, ни следов времени.
— Странно, — сказал он.
— Что? — спросила Катя, входя следом.
— Здесь должно быть грязно. Старость, сырость, плесень. А здесь…
— Как в больнице, — закончила Катя.
Илья вошел, крутя головой. Лена вцепилась в Катю, но тоже перешагнула порог. Сергей вошел последним, и дверь за ним, скрипнув, прикрылась сама.
— Смотрите, — сказал Илья и показал на стены.
На кафеле, на равных расстояниях, висели плакаты. Краски выцвели, бумага пожелтела, но изображения еще можно было разобрать. Рабочие у станков. Красноармейцы в шлемах. Лица, напряженные, волевые. И надписи — крупные, черные буквы, которые Илья начал разбирать вслух:
