Гравитационный шторм

Мир за неделю обвык. Люди ходят осторожнее, шаги короче, собаки не натягивают поводки — привыкли. Но голуби всё ещё садятся не сразу, и качели во дворе качаются с амплитудой, от которой раньше бы забили тревогу, а теперь — норма. Новая норма. Марк допивает кофе — горький, из турки, без сахара, — и в этот момент слышит звонок в дверь.

Не телефонный — дверной. Короткий, решительный, один раз. Марк смотрит на часы: девять тридцать семь. Воскресенье. Кто может прийти в воскресенье в половину десятого? Дима предупреждал, что позвонит, не придёт. Вершинин не приходит без вызова. Сосед сверху — тот, который курит на лестнице, — не звонит, а стучит кулаком, когда застревает лифт.

Марк идёт к двери. Открывает.

Лена.

Она стоит на пороге — куртка расстёгнута, волосы собраны в хвост туже обычного, лицо — то лицо, которое бывает у людей, которые не спали, или спали мало, или не спали и не собирались. За её спиной — Соня. Рюкзак на обоих плечах, тяжёлый, с энциклопедией — Марк знает, потому что знает этот рюкзак, видел его в видеочатах, когда Соня поворачивалась, и рюкзак перекашивал её вбок. В правой руке — пакет, белый, полиэтиленовый, плотный, с углами, которые говорят: еда, посуда, может быть, одежда. На ногах — резиновые сапоги. Октябрь, грязь, Лена всегда одевала Соню практично. Всегда — даже когда Соня хотила платье с оборками и балетки, как Дашкины, как у всех. Лена не покупала балетки. Лена покупала резиновые сапоги и говорила: «Потерпишь». Соня терпела. Она умела терпеть — от матери.

Лена говорит коротко, без предисловия, как умеет только она:

— Бабушка в больнице. Упала ночью, бедро. Операция завтра. Мне нужно быть там, потом — на объект, башни не ждут. Сидеть с Соней некому. Соседка, которая помогала первые дни, уехала к родственникам в Воронеж. Ты — последний адрес.

Марк молчит. Не потому что не хочет — он хочет, он всегда хотел, он думал об этом каждый день с весны, с того дня, когда Лена забрала Соню и кота и ушла, и квартира опустела, и буква «С» в дальней комнате осталась подмигивать из-за обоев. Он молчит, потому что квартира, в которой он живёт год один, не готова к ребёнку. Дальняя комната — Сонина, с буквой «С» и коробкой детских вещей, — не открыта с весны. Кухня — две чашки, одна со сколом. Холодильник — творог с истёкшим сроком и три яйца, которые он купил на прошлой неделе и забыл сварить. Пол в коридоре — пыльный, потому что Марк ходит только в кабинет и на кухню, а в остальные комнаты не заходит, и пыль знает: туда не ходят, туда можно.

Лена читает всё это по его лицу. Она умела читать его лицо — раньше читала, когда были вместе, когда лицо было одним из способов разговора, когда Марк молчал, а Лена видела: вот здесь — страх, вот здесь — усталость, вот здесь — то, что он не скажет. Она умеет до сих пор. Развод не отнял этого умения. Он отнял другое — право пользоваться.

— Еда в пакете, — говорит Лена. — Горячее — разогреешь. Она ест макароны с сыром, больше ничего не заставляй. Зубы чистит сама, но проверь — забывает передние, нижние. Ложится в десять, не позже. Телефон — до девяти вечери, потом забираешь. Номер больницы — у неё в рюкзаке, в записной книжке. Не в телефоне — в записной книжке, бумажной. На случай, если связь упадёт.