Гравитационный шторм

Орбита МКС сместилась. Не сильно — на 400 метров выше. МКС летела на высоте около 408 километров, и 400 метров — меньше процента. Но — вверх. Орбита поднялась. И не только МКС — навигационные спутники GPS и ГЛОНАСС. Все — на десятки метров выше расчётных. Сдвиг маленький, нарастающий. Не скачок, не ступенька — пологий, медленный подъём, как график, который ползёт вверх по миллиметру.

Если гравитация уменьшилась — орбиты расширяются. Это закон Кеплера: меньше гравитационный потенциал — больше радиус орбиты при той же скорости. Спутники, летящие со скоростью, рассчитанной на 9,81, при 6,87 летят слишком быстро для своей высоты и поднимаются на более высокую орбиту. Не катастрофа для спутников — они могут висеть и выше. Но катастрофа для навигации: GPS и ГЛОНАСС — это точность до метров, а сдвиг орбиты — сдвиг координат, и сдвиг нарастает. Навигация ломается. Точнее — уже сломалась, но пока тихо, незаметно для обывателя, потому что обыватель не ходит по координатам, а ходит по привычке. Но пилоты, военные, спасатели — те, кому нужны точные координаты, — уже видели: дрейф. Ошибка росла.

Громов докладывал наверх — по инстанции, по защищённому каналу. Доклад — короткий, сухой:

— Орбиты МКС и навигационных спутников сместились. Рост — 2 метра в час. Тренд нарастающий. Причина — предположительно, снижение гравитационного потенциала Земли. Влияние на навигацию — значительное и нарастающее.

Наверху — молчание. Потом голос из кризисного центра, голос Заречного:

— Принял. Передайте данные в институт гравитационных исследований. Контакт — Марк Северов.

Громов положил трубку. Смотрел на экран. Орбиты ползли вверх. Медленно, по миллиметру, по метру. МКС уходила. Уходила не в космос, не в бездну — просто вверх, на новую орбиту, на новую высоту, в новый мир, где старые координаты не работали. И Громов думал — не о физике, не об орбитах — о том, что навигация, на которой держалось всё: самолёты, корабли, ракеты, телефоны, карты, — навигация ломалась. И когда она сломается окончательно — мир останется без ориентиров. Без координат. Без направления.

---

## 7

Три линии сходились к одной точке.

**Лена.**

Лена стояла у подножия «Федерации». Ветер усилился. Порывы до девяти метров в секунду — прогноз не оправдался, ветер сильнее, потому что атмосфера новая, а прогнозы старые. Башня качалась — амплитуда семьдесят сантиметров. Тросы натянуты, стонали, как струны. Бетон в ядрах ещё не застыл, ещё не набрал прочность, и ядро — не якорь, а желе, и якоря не было. Лена смотрела вверх, на верхние этажи, которые качались, и думала: если ветер усилится ещё на три метра — предел. И если предел — то что? Обрушение? Не сразу. Сначала трещины в облицовке. Потом — в несущих. Потом — в ядре. Потом — сдвиг. Потом — падение. Не за секунду — за часы. Но падение. И в башне — пока — люди: охранники, техники, три инженера из её команды, которые не успели спуститься.

Лена сказала в рацию:

— Все — вниз. Все из башни. Сейчас.

**Марк.**

Марк в метро — ехал обратно, в институт. Телефон — звонок от Заречного. Марк взял в вагоне, прижав трубку к уху, потому что в метро шумно, и гудки, и стук колёс, и голос Заречного — глухой, далёний, как из колодца.

— Северов. Данные с военного контроля. Орбиты сместились. МКС, спутники. Растёт. Нужно объяснение. Может ли падение гравитации вызвать орбитальный сдвиг?

Марк закрыл глаза. Думал — быстро, привычно, как считают в уме, не задумываясь. Да. Может. \(g\) упала — гравитационный потенциал уменьшился — орбиты расширились. Это закон. Это следствие. Это подтверждение, что падение гравитации — не локальный эффект, не московский, не российский — планетарный. Глобальный. Космический.

— Да, — сказал Марк. — Может. И будет расти. Как быстро?

— Два метра в час. Тренд нарастающий.

Марк молчал. Два метра в час. Через сутки — сорок восемь. Через неделю — триста тридцать шесть. МКС уйдёт на километр. Навигация ляжет. А если гравитация упадёт ещё — на сорок, на пятьдесят, на семьдесят процентов — атмосфера истечёт, и спутники будут летать не в вакууме, а в ничто, и орбиты станут другими, и ничего из того, что человечество построило в небе, не будет на месте.

— Пришлите данные, — сказал Марк. — Все. С графиками. И передайте в NASA и ESA. Это не наш вопрос. Это общий.

Заречный:

— Уже передал. У них то же самое.

**Алиса.**

Алиса на Алтае. Тимур рядом — вернулся накануне, с продуктами и с новостями, которые были не новости, а подтверждение: мир изменился, и все знали. Алиса смотрела на экран. Сигнал не повторился. Но фон изменился. Не уровень — спектр. Как будто нота, которая звучала раньше на одной частоте, теперь шире, глуше, как будто источник приближался. Или усиливался. Алиса не знала — что. Знаела — что. Что-то из пустого сектора, где ничего нет, — двигалось к ним. Или они — к нему. Или мир — между.

---

Марк вышел из метро. Город — ночь, тёмная, тихая. Ветер сильнее, чем днём. Деревья качались. Листья летели — выше, дольше, медленнее. Марк шёл к институту и думал: башни качаются, спутники уходят, атмосфера расширяется, и всё это — один процесс. Одна причина. Одна — неизвестная. И он физик, и его работа — найти причину. Но причина не в уравнениях, не в формулах, не на доске. Причина где-то далеко, в пустом секторе космоса, откуда пришла нота, которую Алиса услышала за три недели до того, как мир стал лёгким. И Марк думал: нужно ехать к Алисе. Или звонить. Или хотя бы узнать, что она слышит. Потому что если причина — там, в космосе, — то и ответ — там. А здесь, на земле, — только бетон, тросы, и башни, которые качаются, и небо, которое чистое, и звёзды, которые яркие, и ветер, который сильнее, и мир, который на треть легче и на сто процентов ближе к краю.

Марк поднял воротник. Пошёл. Ветер толкал в спину — и толкал сильнее, чем должен, потому что Марк был легче, а ветер — нет.

И в этом была вся проблема. В этом — весь мир.

Глава 6. «Сигнал»

---

Кофе кончился вчера.

Алиса Ким помнила это с точностью, с какой помнят последнее: последний глоток, последний фантик, последний взгляд на часы перед тем, как перестать считать время. Кофе был — и вот его нет. Бутылка с горной водой стояла на краю стола, тёплая, с привкусом пластика, и Алиса не пила — просто держала её, как якорь. Руки искали занятие, а занятие было одно: держать. Бутылку, стол, край монитора, ручку. Держаться.

Четвёртая ночь.

Рабочий стол выглядел так, словно по нему прошёл маленький серебристый ураган. Фантики от «Коровки» — серебристые, смятые, повсюду: между клавишами ноутбука, под журналом, на полу, прилипшие к кружке с остатками вчерашнего чая. За четыре ночи их стало больше — Алиса жуёт конфеты, чтобы не спать. Сахар — единственное топливо, единственная защита от той мягкой, тягучей темноты, которая подкрадывается сзади и кладёт ладонь на затылок, и ладонь тяжёлая, и сладкая, и невозможно не закрыть глаза, невозможно не сдаться. Алиса не сдавалась. Она жевала «Коровку» — одну за другой, methodically, как солдат жуёт сухарь, — и серебристые обёртки копились, как свидетельства: вот эта — от второй ночи, вот эта — от третьей, вот эта, с мятным привкусом, — от начала четвёртой. Жёлтые полоски на обёртках — как зарубки на дереве. Сколько осталось. Сколько пройдено.

Три монитора. На главном — спектрограмма сигнала, живая, ползущая, с пиками и впадинами, как кардиограмма, только кардиограмма сердца, а это — кардиограмма неба. На втором — архив за три недели: столбцы данных, координаты, временные метки, и среди них — та самая, первая: 06:14. Аномальный импульс. RA 14h 32m, Dec −62° 15'. Одна нота на клавиатуре, которой не существовало. Три недели назад. На третьем мониторе — пустой браузер. Интернет работает — спутниковая тарелка на крыше бытовки, связь через низкоорбитальные спутники, которые сдвинулись после шторма, и теперь сигнал то есть, то нет, как дыхание больного. Алиса не читает новости. Она знает, что мир изменился. Тридцать процентов — не слух, не догадка. Она видит по приборам, чувствует телом, когда выходит наружу: каждый шаг длиннее на треть, каждый вдох — глубже, потому что атмосфера расширилась и воздух разредился, и лёгкие набирают больше, чем нужно, и голова кружится от избытка кислорода, как на вершине горы, только наоборот — не от высоты, а от лёгкости. Мир стал легче на треть. И Алиса — тоже. Но то, что она несёт внутри, — тяжелее с каждой ночью. И этот контраст — лёгкое тело, тяжёлая голова — был самой точной метафорой нового мира.

Ветер за стеной купола усилился. Деревья скрипели — не по-осеннему, не от холода, а от чего-то другого, как будто деревья почувствовали: земля держит их слабее, и корни — не якорь, а воспоминание об якоре, и каждый порыв ветра теперь — серьёзнее, чем неделю назад. Где-то внизу, в посёлке, темно — свет отключали на два дня, потом дали, но нестабильно, и фонари мигали, как нервный тик. Тимур ездил за продуктами вчера — вернулся с двумя пакетами макарон, банкой тушёнки и керосиновой лампой. Лампа стояла на полу, не зажжённая, как запасной вариант на случай, если электричество опять уйдёт. Алиса смотрела на неё и думала: керосиновая лампа на обсерватории в двадцать первом веке. Как в девятнадцатом. Только в девятнадцатом веке люди смотрели на небо и верили, что там — бог. Сейчас Алиса смотрит на небо и знает, что там — нет бога. Там — что-то другое.

Недосып — это не усталость. Алиса поняла это на второй ночи, когда тело прошло через обычную границу — четыре часа, три, два — и не сломалось, а перешло в другой режим. Как будто мозг, лишённый нормального цикла, переключился на резервное питание, и на резерве видно то, что на основном скрыто за фильтрами сознания. Она вспоминала статью о депривации сна у пилотов дальней авиации: после трёх суток они начинали видеть паттерны в шуме. Галлюцинации? Или — обострение, снятие цензуры, как если бы мозг, уставший держать оборону, открыл двери, которые обычно заперты, и через порог хлынуло то, что обычно не пускают: слабые сигналы, далёкие соответствия, связи, которые в нормальном состоянии отметаются как случайность. Пилоты видели паттерны в облаках. В шуме турбин. В мерцании приборной панели. Может — галлюцинации. А может — нет.

Алиса не знала. Знала одно: четыре ночи назад она смотрела на экран и видела шум. Сейчас она смотрела на тот же экран — и видела структуру. Либо сигнал изменился. Либо она изменилась. Или — оба.

---

Она запускает пакет анализа.

Код, который она писала три года назад для проекта SETI, — не для обсерватории, не для работы, а для себя, из упрямства и из веры. По ночам, между сменами, между «Коровками», между взглядами на плакат «I Want to Believe». Код — на Python, на старом ноутбуке, с библиотеками, которые она скачивала через спутниковый интернет, медленно, по кусочкам, зимой, когда связь работала хуже всего и каждая загрузка была как экспедиция за водой в пустыне. Код искал в радиосигналах повторяющиеся последовательности, периодичность, неравномерности, которые не объясняются естественными источниками. Пульсары — периодичны, но их период — механический, как часы, без вариаций. Шум космического фона — хаотичен, без повторов. Искусственный сигнал — должен повторяться, но с модуляцией, с изменениями, которые не случайны, а подчинены закону. Закон — признак разума. Повторение без закона — механика. Повторение с законом — мысль.

Алиса адаптировала код для гравитационного диапазона. Переписала фильтры, поменяла оконную функцию, добавила преобразование Фурье с узкими полосами — узьше, чем у LIGO, узьше, чем у Virgo, на грани разрешения детектора. Это была работа не на неделю — на месяц. Но она сделала её за три года, по ночам, между «Коровками» и звёздами. Три года — на код, который, как она знала, скорее всего ничего не найдёт. «I Want to Believe». Верить — не значит знать. Верить — значит писать код в три часа ночи на горе, пока мир спит, и не знать зачем.

Алгоритм работает медленно. Старый ноутбук, большие массивы — три недели данных, непрерывная запись, гигабайты. Полоса прогресса на экране — тонкая, зелёная, ползёт, как гусеница по листу. Алиса смотрит на неё и думает: вот так и наука — ползёт, и никогда не знаешь, что в конце. Может — ничего. Может — всё. Может — три года ночных смен впустую, и код, который ничего не нашёл, и фантики, которые некому убирать, и плакат, который выцвел, и вера, которая не подтвердилась. А может — сейчас. Полоса ползёт. Алиса смотрит. Жуёт «Коровку». Фантик падает на клавиатуру.

Алгоритм выделяет фрагмент. Сравнивает. Отбрасывает. Алиса не дышит. Снова выделяет — другой фрагмент, в другой части записи. Сравнивает. Останавливается.

На экране — результат.

Повторяющаяся последовательность. Периодичная. С регулярностью, которая не бывает у естественных источников. Период — около ноль целых семьдесят три сотых секунды. Модуляция — нелинейная, период меняется по закону, который Алиса узнаёт через три секунды, потому что три года изучала его на лекциях и ещё год — сама, по статьям, по учебникам, по графикам изысканий, которые никто не читал, кроме неё и ещё полусотни людей на планете. Модуляция гравитационной волны. Не естественной — слияние чёрных дыр даёт хаотичный, затухающий сигнал, один всплеск и тишина. Искусственной. Кто-то модулирует гравитационное поле так, как радиостанция модулирует несущую частоту. Кто-то вкладывает информацию в гравитацию. Кто-то говорит. Не словами. Не звуком. Не светом. Гравитацией.

Алиса смотрит на экран. Видит то, что нельзя не увидеть. Повторяющаяся последовательность, модулированная гравитационная волна, искусственный паттерн. Три года она хотела верить. Три года жевала «Коровку» в три часа ночи и писала код, который, может быть, ничего не найдёт. Сейчас — нашёл. И Алиса знает. И знание — не радость, не восторг, не «я же говорила». Знание — холод. Холоднее, чем минус пять за стеной купола. Холоднее, чем горная вода в пластиковой бутылке. Холоднее, чем всё, что она знала.

Она думает о том, что значит «искусственный». Не «природный» — это понятно, это тривиально. «Искусственный» — значит, кто-то сделал. Кто-то намеренно. Не случайность, не сбой, не аномалия — намерение. Кто-то, кто способен манипулировать гравитацией, как человечество манипулирует радиоволнами, — намеренно воздействует на гравитационное поле Земли. Тридцать процентов — не катастрофа. Тридцать процентов — послание. Или — оружие. Или — и то, и другое. Разница — в интенции, а интенцию из сигнала не вычленить. Можно вычленить структуру. Структуру Алиса видит. Интенцию — нет.

Она берёт журнал. Рука дрожит — впервые за три года. Не от страха, а от недосыпа, но разница неважна. Перо выводит:

> 03:47. Применён алгоритм SETI-паттерн-поиска к данным гравитационно-волнового детектора, сектор RA 14h 32m, Dec −62° 15'. Результат: повторяющаяся последовательность с признаками искусственной модуляции. Период — ~0.73 сек, модуляция — нелинейная, предположительно искусственного происхождения. Корреляция с глобальным падением \(g\) — вероятна. Вывод: источник сигнала воздействует на гравитационное поле Земли целенаправленно. Природа источника — неизвестна.

Последняя фраза — «природа источника неизвестна» — написана, и Алиса смотрит на неё, и знает, что это ложь. Не ложь — недомолвка. Природа известна. Природа — разум. Не человеческий. Другой. Но написать «разум» в журнале наблюдений — значит переступить черту, после которой ты либо гений, либо сумасшедшая, и разницу узнают потом, когда будет поздно. Алиса не дописывает. Кладёт ручку. Смотрит на плакат. «I Want to Believe». Думает: верила. Верила — и дождалась. И теперь не знает, что с верой делать.

---

Связь — спутниковая, через тарелку на крыше бытовки. Тарелка работает с перебоями: спутники на низких орбитах сместились из-за изменения гравитации, и сигнал то есть, то нет, как голос, который то приближается, то отдаляется. Алиса набирает номер, который нашла в старой адресной книге института — телефон дежурного, круглосуточный, для экстренных случаев. Она звонит впервые за три года. Раньше не было повода. Теперь — есть.

Гудок. Один. Два. Три. Связь рвётся — голос дробится, как изображение в разбитом зеркале. Четвёртый гудок. Ответ.

— Да?

Молодой голос, сонный, с акцентом. Москва, четыре часа утра. Алиса говорит — быстро, чётко, как заученную фразу, хотя это не фраза, а три недели бессонницы и кода:

— Алиса Ким, обсерватория Алтай. У меня данные по гравитационной аномалии. Нужно срочно передать руководству. Я обнаружила искусственный паттерн в сигнале, который коррелирует с падением гравитации.

Дежурный молчит секунду. Алиса слышит, как на том конце кто-то шевелится — скрип стула, зевок, подавленный, но не до конца.

— Ким, вы сказали? Запишу. Руководство — это вы к кому? К Вершинину?

— К кому угодно. К Северову. К Пятой силе. К кому угодно, кто слушает.

— Ну, передам. Утром. Сейчас все спят.

— Это срочно.

— Понимаю. Передам. Запишите вам перезвонят.

Тишина. Алиса слышит, как дежурный зевает. Кладёт трубку.

Контраст. Алиса только что обнаружила, что кто-то искусственно воздействует на гравитационное поле Земли, и единственный канал, который ей доступен, — сонный дежурный в московском институте, который обещает «передать утром». Мир изменился на тридцать процентов, но бюрократия не изменилась. Бюрократия — единственная сила, которая сильнее гравитации: её невозможно ослабить на тридцать процентов. Алиса думает об этом и почти смеётся — не от юмора, а от абсурда. Космическая цивилизация модулирует гравитационные волны, а дежурный в Москве зевает. И то, и другое — факты. И между ними — ничего. Стена.

Алиса встаёт. Подходит к окну купола — щель между створками, через которую телескоп смотрит в небо. Ночь. Звёзды. Те же звёзды, что и три года назад, что и тридцать тысяч лет назад. Млечный Путь — резкий, зернистый, ярче, чем обычно: атмосфера расширилась, плотность воздуха на уровне моря упала, и звёзды стали чётче, как будто с неба сняли фильтр. Красота. Та же красота, что и всегда. Но теперь — с подтекстом. За красотой — намерение. За звёздами — кто-то.

Алиса смотрит и впервые в жизни чувствует страх перед небом. Не восхищение, не трепет, не «I Want to Believe» — страх. Тот самый страх, который испытывали мореплаватели, глядя на горизонт: а что если там — не край мира, а что-то хуже? Что если там — то, чему мы не готовы встретиться? Небо, которое всегда было убежищем — высоким, далёким, чистым, — стало угрозой. Небо стало стеной. И за стеной — кто-то.

Всю жизнь Алиса смотрела вверх и видела красоту. В созвездия, в Млечный Путь, в Юпитер, в звёзды, которые стояли как гвозди в бархате. Красота была фактом, как гравитация, как воздух. Теперь красота стала маской. За маской — намерение. За намерением — разум. За разумом — цель. А цель — неизвестна, и от этого — страх, густой, первобытный, доцивилизационный, страх существа, которое поняло, что оно — не одно, и что сосед — сильнее.

Алиса стоит у окна. Держит бутылку с тёплой водой. Не пьёт. Держит.

---

Тимур не спал — но не потому, что не мог, а потому что Алиса не спала, и он это знал. Он заходил трижды за ночь — приносил чай, проверял, молчал. Алиса не замечала или делала вид, что не замечала. Тимур — аспирант, напарник, друг, почти — но не совсем. «Почти» — слово, которое Алиса носила в себе полтора года, как недосказанное, как невыключенный свет в дальней комнате, к которому привыкаешь и забываешь выключить. Тимур знал. Алиса знала, что он знает. Оба молчали. На обсерватории нельзя. Работа важнее. Так решила Алиса. Тимур не спорил — не потому что соглашался, а потому что ждал. Он был из тех, кто ждёт.

Он заходит. Две кружки — обычный чай, чёрный, из пакетиков, горный, пахнет железом и дымом. Ставит одну рядом с Алисой, садится на второй стул — старый, с железными ножками, который скрипел. Алиса не поворачивается. Экран. График. Последовательность.

Тимур смотрит.

Он видит — не сразу, потому что он скептик, и скептик видит последним. Но видит. Повторяющаяся последовательность. Модуляция. Период. Он молчит. Долго. Чай остывает. Алиса пьёт — обжигается, не замечает. Тимур не пьёт. Смотрит. Потом — открывает свою программу, написанную им, независимую, на другом языке, с другим алгоритмом. Запускает анализ. Проверяет. Через две минуты — его код подтверждает: паттерн есть. Искусственный.

— Ты уверена? — спрашивает Тимур.

— Код подтверждает. Твой код. Не мой.

Тимур молчит. Смотрит на экран, на свои результаты, на совпадение — его алгоритм и алгоритм Алисы, написанные независимо, на разных языках, с разных сторон, — сошлись. Два пути — один вывод. Это не случайность. Это — методология. Это — наука. Это — то, что нельзя опровергнуть, потому что проверка — не мнение, а процедура, и процедура пройдена, и результат — на экране, и результат — невозможно.

— Мой код — подтверждает, — говорит Тимур медленно. — Но мой код не говорит, кто. Он говорит — что. А что — невозможно.

— Невозможно — это слово для тех, кто спит, — говорит Алиса. — Мы не спим четвёртую ночь. Для нас возможно всё.

Тимур пьёт остывший чай. Смотрит на экран, на Алису, на плакат «I Want to Believe». Думает. Алиса видит, как он думает — не быстро, не медленно, а с той осторожностью, с какой человек перебирает в руках что-то хрупкое и тяжёлое одновременно. Тимур думает тяжело и осторожно, как человек, который взвешивает каждое слово на весах, где на одной чаше — карьера, а на другой — правда.

— Если ты права, — говорит Тимур, и каждое слово звучит отдельно, как капли, — нам нужно не в институт звонить, а напрямую в Генштаб.

Алиса оборачивается — впервые за сцену, за ночь, за четыре ночи. Смотрит на него. Тимур — в свете монитора, лицо — тёмные глаза, белые зубы, привычка кланяться, здороваясь. Но сейчас он не кланяется. Он — серьёзный. Она видит его серьёзным впервые. Полтора года — шутки, ворчание по поводу фантиков, южное обаяние, мозоль на пальце. А сейчас — серьёзный. Как будто мозоль болит.

Алиса колеблется. Генштаб — это не институт. Генштаб — это военные, закрытая система, люди с другими приоритетами. Она — астрофизик, а не разведчик. Её сочтут сумасшедшей. Она говорит это вслух:

— Меня сочтут сумасшедшей.

Тимур ставит свою кружку рядом с её. Две кружки на столе, рядом с серебристыми фантиками, рядом с журналом, рядом с ноутбуком.

— Пусть сочтут, — говорит он. — Но пусть проверят.

Шесть слов. И в них — больше здравого смысла, чем во всех её расчётах за четыре ночи. Потому что расчёты — это «что». А «пусть проверят» — это «что делать». Алиса смотрит на Тимура и думает: полтора года она держала дистанцию. «Нельзя». «Работа важнее». «На обсерватории нельзя». Правила — для мира с \(g = 9{,}81\). В мире с \(g = 6{,}87\) — другие правила. Или — никаких. И Алиса, которая три года держала дистанцию, впервые — не держит. Не приближает. Просто — не держит. Две кружки на столе. Чай и гравитация. Человеческое и нечеловеческое. И между ними — Алиса, которая не спит четвёртую ночь и знает.

---

Алиса не знает номера Генштаба. Но знает Заречного — понаслышке, из новостей, из кризисного центра, который показывали по телевизору в первые дни после шторма. Она не знает его лично. Она знает институтский канал: Вершинин → министерство → кризисный центр. Но Вершинин «спит», а дежурный «передаст утром». Алиса думает: утром может быть поздно. Не потому, что гравитация упадёт до нуля — пока держится на 6,87, четвёртый день, ровно, как будто кто-то установил новое значение и зафиксировал. Но сигнал меняется. Спектр шире, модуляция сложнее. Кто бы ни был источник, он не закончил. Он — в процессе. И процесс — не в пользу Земли.

Тимур предлагает другой путь. У него есть контакт — не прямой, но через научного советника при Совете Безопасности, бывший преподаватель Тимура из университета, который перешёл на госслужбу. Тимур не уверен, что номер работает, но пробует.

Набирает. Гудок. Один. Два. Три. Связь — спутниковая, с перебоями, голос то пропадает, то возвращается, как радиоприёмник в грозу. Четвёртый гудок — ответ.

— Да? Кто это?

Сонный голос. Тимур говорит:

— Александр Витальевич, это Беков. Тимур Беков, с кафедры астрономии. Из обсерватории. Срочно.

Пауза. Алиса слышит её через спутниковую задержку — полсекунды пустоты, как вдох перед словами.

— Беков? Какой обсерватории?

— Алтай. У нас данные. Искусственный сигнал. Гравитационная модуляция. Нужно передать наверх. Срочно.