Смотрины с покойником

Можно было отнести его обратно. Куда? Лаврентию — обидеть человека, который ничего худого пока не сделал и только что плакал над могилой. Келарю — признаться, что московский сыщик на третий день взял монастырскую почесть. Воеводе — смешно. Можно было бросить в печь. Сукно не было виновато.

На дворе было уже холодно, по-настоящему, по-осеннему. В щели тянуло. Праздничный кафтан был у Фёклы.

Ершов свернул сукно, сунул под мышку и пошёл к портному.

Портной, которого показала Акулина, жил на посаде, в двух улицах от торга. Это был маленький пожилой человек с булавками во рту, такой ловкий и быстрый, что казалось, будто его руки шьют, а сам он только присутствует. Он развернул сукно, пощупал, подул на ворс, посмотрел на просвет и прошёлся по нему аршином.

— Четыре ровно, — сказал он сквозь булавки. — Немецкое. Доброе. Шапкинское.

— Откуда знаешь?

— А у меня полгорода в шапкинском ходит. — Портной обмерил Ершова верёвочкой, быстро, не спрашивая. — Кафтан? Простой, дорожный?

— Простой.

Четыре из двенадцати, подумал Ершов. Восемь где-то ещё.

— К четвергу сделаю, — сказал портной.

— Мне не к спеху.

Портной вынул булавки изо рта и посмотрел на него снизу вверх, удивлённо.

— Как не к спеху? — сказал он. — В четверг смотрины у Шапкина. В чём же ты пойдёшь?

Глава шестая. Смотрины

Портной не обманул: в четверг утром кафтан был готов. Простой, дорожный, тёмный, с костяными пуговицами, он сидел так, будто Ершов в нём родился. Ершов повёл плечами, прошёлся по горнице, сел, встал. Кафтан был тёплый.

— На смотрины в самый раз, — сказал портной и взял за работу ровно столько, сколько Ершов рассчитывал отдать, чтобы не было неловко.

Ершов не собирался идти на смотрины. Он собирался объяснить это Лаврентию, когда тот за ним зайдёт. Лаврентий зашёл после обеда, оглядел его в новом кафтане, обошёл кругом, одобрительно поцокал языком, сказал «вот это я понимаю» и, взяв под локоть, повёл на улицу. Объяснить Ершов так ничего и не успел. По дороге он решил, что пойдёт, посидит час и уйдёт. Час был для дела: Шапкин держал работников, а Ершов искал беглых.

Ибрагим ждал их на углу торга, будто случайно.

— Ты-то зачем? — спросил Ершов.

— Мне Шапкин нужен по своему делу, — сказал Ибрагим. — Я до ворот.

Двор Шапкина стоял на посаде, за торгом, ближе к реке, и был большой. Высокий тын, тесовые ворота с резьбой, а за воротами — целая слобода: амбары, конюшня, погреба, клеть, людская изба, баня, и в глубине — сам дом, двухъярусный, с крыльцом на столбах. По двору ходили люди. Много людей. Один колол дрова, двое таскали мешки в амбар, трое чинили телегу, кто-то вёл поить лошадей. Ершов, входя, по привычке их сосчитал. Вышло одиннадцать, не считая баб у колодца.

У ворот Ибрагим задержался. Навстречу ему из людской вышла дородная женщина в цветастом платке, с румяным лицом и маленькими быстрыми глазами. Она что-то сказала Ибрагиму вполголоса, а он что-то ответил, и оба коротко кивнули друг другу, как люди, которые давно знакомы по делу.

— Это кто? — спросил Ершов у Лаврентия.

— Марфа Кузьминишна, — сказал Лаврентий. — Сваха. Лучшая в городе. Она и сосватала.

— Кого сосватала?

— Тебя, Тимофей Андреевич. — Лаврентий подмигнул. — Пока только к смотринам.

Хозяин встретил их на крыльце. Иван Шапкин был человек лет пятидесяти, высокий, грузный, с рыжей бородой, расчёсанной надвое, в синем кафтане немецкого сукна. Голос у него был громкий, торговый, будто он всё время кому-то что-то продавал через площадь. Он обнял Лаврентия, поклонился Ершову, и, кланяясь, задержал взгляд на его кафтане. Потом выпрямился и улыбнулся ещё шире.

— Моё сукно, — сказал он. — Носишь, Тимофей Андреевич? Хорошо сидит.

— Хорошо, — сказал Ершов. Других слов у него не нашлось.

— Я своё сукно за версту узнаю. — Шапкин засмеялся. — Ну, в дом, в дом.

В горнице был накрыт стол. Ершов прежде таких столов видел мало, разве что в боярских домах, куда его посылали с бумагами и не сажали. Пироги, рыба, студень, икра, мочёные яблоки, мёд в кувшинах. Шапкин усадил его под образа, Лаврентия рядом, сам сел напротив, и начался разговор, в котором Ершову оставалось только кивать. Шапкин рассказывал о торговле, о Москве, о ценах, о немцах в Архангельском городе, у которых он сукно берёт, о том, как он со своего струга на Волге за одну навигацию выручает больше, чем иной боярин с вотчины. Лаврентий поддакивал и подливал. Ершов ел, потому что еда была хорошая, а у Акулины кормили плохо.

— Работников у тебя много, — сказал он, когда Шапкин наконец остановился, чтобы выпить.

— Много, — охотно согласился Шапкин. — Двор большой. Струг. Амбары. Без рук никуда.

— Откуда люди?

— Отовсюду. — Шапкин махнул рукой в сторону окна. — Гулящие. Наёмные. Пришёл, нанялся, поработал, ушёл. Кто на лето, кто на год.

— Записи на них есть?

Шапкин поставил чарку.

— Записи? — переспросил он. — Тимофей Андреевич, гулящий человек — он вольный. Пришёл — нанялся. Чего ж его записывать?

— Гулящий вольный, — согласился Ершов. — А беглый не вольный. Как их отличаешь?

— А по лицу, — сказал Шапкин и захохотал, и Лаврентий тоже засмеялся, и Ершову пришлось улыбнуться, потому что сидел он за чужим столом в чужом сукне.

— Тимофей Андреевич у нас строгий, — сказал Лаврентий, отсмеявшись. — Ты его не сердь, Иван Степанович. Он у нас по государеву делу.

— Да я что, — сказал Шапкин. — Я по государеву делу всегда рад. — Он подлил Ершову мёду. — Ты завтра приходи, Тимофей Андреевич, хоть всех моих людей перебери. Хоть каждого спроси. Ничего не утаю.

— Завтра, — сказал Ершов.

— Завтра, — согласился Шапкин.

Ершов посмотрел в окно. Во дворе было пусто. Одиннадцать человек, которых он сосчитал у ворот, куда-то делись разом, будто их ветром сдуло. Только телега стояла недочиненная, с колесом, прислонённым к оглобле.

В сенях что-то стукнуло, зашуршало. Шапкин выпрямился, Лаврентий одёрнул кафтан. Дверь отворилась, и в горницу вошла девица с подносом.

Была она высокая, в отца, статная, лет семнадцати, в расшитом летнике и в жемчужной повязке на лбу. Лицо белое, брови чёрные, а щёки нарумянены так густо, что Ершов в первый миг подумал, не больна ли она. Потом вспомнил, что в Москве так тоже румянятся. На подносе стоял серебряный ковш с мёдом.

Она подошла к нему, поклонилась в пояс и подала ковш. Глаз не подымала.

Ершов взял ковш, поклонился в ответ и выпил. Мёд был крепкий.

— Пелагея, — сказал Шапкин с гордостью, будто называл свой лучший товар. — Палаша. Хозяйка. Всё в доме на ней, как мать захворала.

Ершов поставил ковш на поднос. Девица снова поклонилась, и, когда поднималась из поклона, на миг подняла на него глаза. Глаза были серые и очень внимательные. Глянула и тут же опустила.

— Спасибо, хозяйка, — сказал Ершов.

— На здоровье, — сказала она, едва слышно. И, уже повернувшись к двери, будто про себя, добавила: — А в Москву скоро ли?

Ершов не сразу понял, что спрашивают его.

— Как Бог даст, — ответил он.

Девица остановилась в дверях на один короткий вздох. Потом вышла, и дверь за ней закрылась тихо, но твёрдо.

Шапкин хохотнул.

— Палаша у меня бойкая, — сказал он. — Москвой бредит. Всё ей Москву подай. Кремль, говорит, хочу видеть, царицын выезд хочу видеть. — Он подмигнул. — Мы ей говорим: дура, у нас свой кремль есть. Не хочет.

— Москва не всем впору, — сказал Лаврентий и вздохнул.

После смотрин пошли пироги с вязигой, потом ещё мёд, потом пришла сама Марфа Кузьминишна и села с краю, и разговор пошёл по кругу. Сваха знала всех. Кто за кем, кто с кем, у кого какое приданое, кто кого обманул на торгу, кто кому должен. Слушать её было, как стоять на торгу в самый шум, только приятнее, потому что сидя. Ершов слушал, сначала из вежливости, потом с интересом. Говорила она бойко, не останавливаясь, но Ершов скоро заметил, что про Шапкина, про его людей и про его дела она не сказала ни слова.

— А Савватей-то, — вздохнула она вдруг. — Царствие Небесное. В бане, сказывают.

— Угорел, — сказал Шапкин.

— Угорел, — согласилась Марфа Кузьминишна и перекрестилась. — Оно бывает. А и не только угорают у нас. — Она понизила голос и подалась вперёд, отчего пироги перед ней чуть сдвинулись. — Вот Аграфена-то Петровна, вдова Кондратьева. Мужик её, Царствие ему Небесное, здоровый был, как бык. А в одну неделю сгорел. Поужинал, говорят, у неё пирогом — и к утру отходил. А она, сказывают, и не плакала. Месяц не прошёл — уже сама в лавке, сама на пристань, сама с приказчиками лается.

— Марфа, — сказал Лаврентий. Голос у него был негромкий, но сваха сразу замолчала. — Не надо. Пустое.

— Пустое, — легко согласилась сваха. — Это я так.

— Отчего ж пустое? — спросил Ершов.

Лаврентий посмотрел на него и улыбнулся, и улыбка была прежняя, тёплая.

— Злых языков, Тимофей Андреевич, тут больше, чем пирогов. Кондратьев от горячки помер. Я на поминках был. — Он покачал головой. — Аграфена Петровна баба крепкая, умная. Умных у нас не любят. Особенно баб.

Шапкин хмыкнул в бороду и ничего не сказал.

Ушли затемно. В сенях, у самой двери, Ершов увидел Ибрагима: тот стоял с Марфой Кузьминишной у стены, и они о чём-то тихо договаривали. Увидев Ершова, Ибрагим ничуть не смутился и вышел на крыльцо вслед за ними, как будто так и было задумано.

Шапкин проводил до ворот, обнял Лаврентия и долго тряс Ершову руку.

— Завтра, — напомнил он. — Всех людей, каждого.

— Завтра, — согласился Ершов. — Начнём с того, кто колесо чинил. Как его звать?

Шапкин моргнул. Рука его, державшая руку Ершова, на миг остановилась.

— Колесо? — переспросил он. — Это Федька. Федька Косой. Чего ж с него начинать?

— С кого-то же надо, — сказал Ершов. — Колесо недочинено.

Шапкин посмотрел на него, потом засмеялся, громко, на всю улицу, и отпустил руку.

— Федька так Федька, — сказал он. — Приходи.

Ворота за ними закрылись, и с той стороны, со двора, Ершов услышал голоса, много голосов: люди возвращались к работе.