Как сделать бандита честным человеком 2

Голова кружится.

От шампанского, которое льётся не переставая, от музыки, от мельтешения лиц, от бесконечных тостов, в которых меня называют то музой, то спасительницей, то просто «той самой Верой Владимировной», о которой уже полгорода слышало легенды.

Но сильнее всего голова кружится от взгляда Славы — он темнеет с каждой минутой, становится всё гуще, всё тяжелее, и я физически чувствую этот взгляд кожей, даже когда он в паре метров от меня разговаривает с гостями, даже когда я танцую очередной конкурсный танец с каким-то представительным дядькой в дорогом костюме, которого мне представили минуту назад и чьё имя я уже успела забыть.

Внутри всё ещё пульсирует.

Отголоски того, что случилось на террасе, не отпускают меня ни на секунду — я то и дело ловлю себя на том, что вспоминаю его пальцы, его голос у самого уха, то ощущение, когда весь мир сжался до одной точки и вдруг рассыпался на осколки чего-то ослепительного.

Головой понимаю, что это называется оргазм — не то чтобы я совсем неопытна в этом смысле, — но даже в самых смелых своих мыслях не могла представить, что с ним это будет именно так.

Влажным. Чувственным. Немного грязным в самом лучшем смысле этого слова.

Невыразимо, до дрожи прекрасным.

Таким, что всё тело будто попадает в невидимые сети и медленно тонет, уходит куда-то на самое дно, всё глубже и глубже, пока оргазм не выносит обратно на поверхность, позволяя наконец вдохнуть полной грудью.

Мы танцуем ещё один тур вальса — уже вдвоём, без конкурсов, — и я чувствую, как его рука на моей талии сжимается чуть крепче обычного, как он наклоняется к самому уху и что-то шепчет про «ещё немного», и я понимаю, что до забронированного мной номера мы, кажется, уже не доедем спокойно — разве что доберёмся живыми, не растеряв остатки приличия прямо в лифте отеля.

К середине очередного конкурса — что-то про то, кто из нас лучше знает другого, глупые вопросики с карточками — голова у меня уже настолько гудит от смеси адреналина, шампанского и предвкушения, что я тихо шепчу Наде: «Я на минуту», — и выскальзываю из-за стола, пробираясь через зал к туалету, чтобы сбрызнуть лицо холодной водой и хоть немного прийти в себя.

В дамской комнате пусто — играющая музыка едва доносится через дверь приглушённым гулом.

Открываю кран, наклоняюсь над раковиной, ловлю в зеркале своё раскрасневшееся, слишком счастливое лицо..

И в этот момент одна из кабинок за спиной со щелчком открывается.

Сердце подскакивает к горлу ещё до того, как я успеваю обернуться.

В зеркале — он. Романов.

Офицер ФСБ, который совсем недавно напомнил мне, что моя жизнь слишком плотно связана с криминальным миром. Настолько плотно, что он эту самую жизнь может легко разрушить, если я не буду подчиняться, если обо всем расскажу Славе.

Спокойный, в неприметном тёмном костюме, будто просто зашёл в туалет по нужде, а не караулил меня здесь всё это время.

Хочу закричать — рот уже открывается сам собой, — но он качает головой, медленно, почти лениво, и этого хватает, чтобы голос застрял где-то в горле вместе с воздухом.

Он кладёт передо мной на бортик раковины что-то маленькое, размером с ноготь, и рядом — сложенный листок бумаги.

Разворачиваю трясущимися пальцами.

«Под коврик машины».

Всего два слова, а внутри у меня всё обрывается разом.

Действительно — если секретаршу ещё можно заподозрить, уволить, проверить, то на жену никто и никогда не подумает. Даже если жучок найдут — последней, кого заподозрят в собственном доме, буду я.

Он уже разворачивается обратно к кабинке, когда за дверью ванной раздаются знакомые шаги, и ручка начинает поворачиваться.

Романов исчезает за створкой так же бесшумно, как появился, а я в панике сую крохотный чип себе в декольте — под лиф, туда, где точно никто не станет искать, — и делаю шаг вперёд, натягивая на лицо самую беспечную улыбку, на какую только способна в эту секунду.

— Малыш, к чёрту всех, — Слава распахивает дверь настежь, глаза у него уже совсем чёрные, нетерпеливые, — я забрал ключи у Паши. Едем прямо сейчас.

Чувство вины скручивает внутренности в тугой, болезненный узел.

Что стоит прямо сейчас развернуться, ткнуть пальцем в ту самую кабинку — и Слава уничтожит этого Романова здесь же, не сходя с места, весь его отряд, всю его контору, если понадобится.

Но где гарантия, что завтра на его место не придут другие, посвежее и понастойчивее? Где гарантия, что они не объявят Славе настоящую войну — с прослушкой похуже жучка в декольте, с делом, которое уже не отмажешь никакими фондами и благотворительностью?

Он и так почти ничего противозаконного больше не делает.

Ещё немного, ещё чуть-чуть — и им действительно будет нечем нас шантажировать.

— Вер, ты в порядке?

— Просто представляю лицо мамы, когда она поймёт, что ты меня похитил, — усмехаюсь я и вкладываю свою ладонь в его.

Пальцы у него горячие, требовательные, сжимают мою руку так, будто он и правда собрался тащить меня отсюда силой, невзирая на гостей, тамаду и недоеденный торт.

И, глядя в его потемневшие глаза, я на секунду почти забываю про жужок, спрятанный у самого сердца, — почти.

Глава 10

Мы идём к машине через опустевшую парковку, и каждый шаг отдаётся у меня в висках громче, чем музыка, которая доносится из ресторана позади. Слава держит меня за руку так крепко, будто боится, что я сбегу прямо сейчас, посреди асфальта, в свадебном платье и на каблуках. Если бы он знал, от чего мне действительно хочется сбежать.

Жучок под лифом кажется раскалённым — маленький, почти невесомый, а ощущение такое, будто я несу на груди кусок угля. Каждый раз, когда Слава смотрит на меня, мне кажется, что он видит его прямо сквозь ткань, прямо сквозь кожу, видит всё — и Романова в кабинке, и записку, и то, как я минуту назад решала, предать его или нет.

Он открывает передо мной дверь машины — той самой, чёрной, в которой мы утром ехали в ЗАГС целую жизнь назад, — и я опускаюсь на сиденье, чувствуя, как подгибаются колени вовсе не от выпитого шампанского.

Слава садится за руль сам, и машина плавно выезжает со стоянки в ночной, влажный после недавнего дождя город.

Молчу. Смотрю на свои руки, сложенные на коленях, и думаю только об одном: если сейчас достать этот жучок и просто выбросить его в окно, спрятать под сиденьем, сделать вид, что ничего не было, — что случится завтра? Через неделю? Через месяц? Романов не отступится. Такие, как он, никогда не отступаются — просто пришлют кого-то другого, понастойчивее, менее склонного оставлять записки в дамских комнатах.

А если рассказать Славе? Прямо сейчас, здесь, в машине, где нас никто не слышит?

Он взбесится — это к бабке не ходи. Но он не идиот. У него наверняка есть рычаги, о которых я даже не подозреваю, — связи, адвокаты, люди в погонах, которые обязаны ему больше, чем боятся своего начальства. Он выстроил половину легального бизнеса города за несколько месяцев не потому, что верил в удачу, а потому что умел находить решения там, где другие видели тупик. Может, и здесь найдёт.

Открываю рот. Сердце колотится так, что кажется — вот-вот выскочит из груди прямо в панель приборов.

— Слава, я должна тебе кое-что...

И тут прямо перед нами, срезая полосу без единого сигнала поворота, выныривает машина — тёмная, без номеров спереди, — и подрезает нас так резко, что у меня обрывается всё внутри.

Слава давит по тормозам с такой силой, что визг шин заглушает мои недосказанные слова. Нас обоих швыряет вперёд, ремни впиваются в плечи, спасая от удара о панель, и на секунду весь мир превращается в один сплошной белый шум.

Авария. Прямо в брачную ночь. Не к добру.

— Твою мать! — рычит Слава, и я впервые слышу в его голосе не раздражение, а настоящую, дикую ярость, которая вскипает мгновенно, будто только и ждала повода. — Убью нахер!

Он наклоняется, открывает бардачок и вытаскивает оттуда пистолет.

— Зачем?!

— Пусть знает тварина. Завтра парни разгребутся, не парься.

Он уже тянется к ручке двери, готовый выскочить, догнать, разобраться.

— Не надо! — держу его пока он не вышел.

— Не лезь, — отталкивает он меня, но выйти не успевает. Машина впереди, взвизгнув шинами, уже срывается с места и растворяется в переулке, будто её и не было. Будто водитель понял на кого нарвался.

А я кажется до сих пор не поняла.

Слава остаётся сидеть, вцепившись в руль так, что белеют костяшки, дышит тяжело, часто, и я вижу — вижу совершенно отчётливо, — что он на грани. Ещё секунда, и он погонится за призраком в ночи, либо выместит это напряжение на первом же светофоре, на первом же случайном идиоте, который посмотрит не так.

Мне становится страшно — не за себя. За него. За то, что он может натворить в таком состоянии, а мне сейчас меньше всего нужно, чтобы он ввязался в новую разборку. Не сейчас. Не сегодня, когда у меня в лифе платья спрятан жучок, а на языке — так и не сказанная правда.

Отвлекаю его единственным способом, который приходит в голову. Наклоняюсь, целую шею — там, где бьётся бешеный пульс, — потом скулу, потом уголок губ. Обнимаю за плечи, прижимаюсь всем телом, будто хочу впитать в себя всю эту его ярость и растворить её в чём-то другом.

— Вер, не сейчас...

— Ты больше не хочешь меня?

— Херню не неси, просто успокоиться надо.

— Ну ладно, — уже отворачиваюсь, чувствуя ком в горле, когда Слава бьет по рулю, оглушая пустую улицу клаксоном и убирает пистолет в бардачок.

— Иди сюда.

— Не надо.

— Иди сюда, сказал. Хотела меня отвлечь. — Слава рычит — низко, утробно — и дёргает меня к себе рывком. — Так отвлекай, жена...

Сопротивляться прекращаю ровно в ту секунду, когда его губы врезаются в мой рот. Грубо, жадно, будто хочет наказать меня за то, что я посмела его отвлечь, и одновременно благодарит за то же самое.

Глава 11

Слава рычит. Одной рукой удерживает мой затылок, окончательно разрушая замысловатую прическу. Второй рукой тащит мою ладонь вниз, к своей ширинке, и я дёргаюсь — рефлекторно, от неожиданности, — но всё-таки поддаюсь, чувствуя, как под тканью брюк уже всё каменное, напряжённое до предела.

— Тебе всё равно придётся всему научиться, Вер, — хрипло выдыхает он мне в губы, и в голосе всё ещё звенят остатки адреналина. — Не так страшен волк, как его малюют.

— Вряд ли речь шла о мужских гениталиях, — смеюсь я ему в шею, чувствуя, как горят щёки, пока мои пальцы всё же протискиваются мимо плоского, напряжённого живота вниз, туда, куда он их и тащил.

Пальцы проскальзывают ниже.

Пряжка. Ремень. Раскалённая ткань брюк — и под ней он, твёрдый, горячий, такой плотный, что на секунду дыхание сбивается само. Слава шипит сквозь зубы, когда ладонь накрывает его через материю. Руль в одной руке белеет от хватки. Вторая не отпускает мой затылок, держит у своего рта, будто я могу отступить.

— Вер… — хрипло, почти предупреждение.

Расстёгиваю пуговицу. Молния поддаётся с коротким звуком, слишком громким для этой тишины. Бельё. Жар.

И когда пальцы наконец касаются кожи — он весь вздрагивает, бёдра чуть подаются навстречу, и я понимаю, что отвлекла его слишком хорошо. Ярость не ушла. Перетекла. Стала похотью.

Его мужской член крупный. Горячий. Тяжёлый в ладони. Вена под пальцем бьётся так же бешено, как пульс у него на шее, который я только что целовала. Провожу вверх — медленно, неумело, потому что руки дрожат. Господи, что я делаю…

Слава низко рычит мне в губы и толкается в кулак.

— Вот так. Крепче. Не гладь, как котёнка.

Сжимаю. Он выдыхает ругательство, лоб падает мне на висок. Поцелуй сбивается: зубы, дыхание, мокрый след на углу рта.

Вторая его рука лезет мне под юбку платья — грубо, сразу на бедро, мнёт кружево подвязки, и я вздрагиваю всем телом, чуть не ударяясь затылком о стойку.

— Слава, я хотела тебе сказать.

— Потом скажешь.

Пальцы его находят край белья. Я настолько мокрая, что слышу постыдное хлюпанье его пальцев во влаге. Стыдно и сладко одновременно, и это бесит сильнее страха.

Слава это чувствует — усмехается коротко, зло, довольно — и гладит поверх ткани точно туда, откуда по животу расходится жар.

- Чуть быстрее, Вер…

Двигаю пальцами все быстрее. Кожа скользкая. Головка горячая, чувствительная: стоит провести большим пальцем, он дергается как будто, живой. Слава вжимается затылком в подголовник и шипит так, будто его ударили.

— Сука… Как же охренительно.

Накачиваю ему так, как он хочет: крепче, короче, снизу вверх, и слушаю, как у него срывается дыхание.

— Смотри на меня, — приказывает хрипло.

Смотрю. Зелёные глаза почти чёрные. Челюсть сведена. Он на грани не только от ярости — от этого тоже. Бёдра толкаются в ладонь рвано, глубоко, и я чувствую, как он твердеет ещё сильнее, как пульс сбивается.

— Сейчас кончу, — предупреждает без спроса.

Киваю снова. Слова не лезут. Пальцы внизу у меня работают коротко, зло, по клитору, и волна поднимается так резко, что я кусаю его плечо через пиджак, чтобы не кричать. Срываюсь первой.

Он следует за мной сразу. Жаркая, густая струя на пальцы, на запястье, на край платья. Слава глухо рычит, вжимает меня в себя, дрожит всем телом. Несколько толчков ещё — пустых, жадных — и оседает, дыша мне в волосы, как зверь после драки.

Тишина. Только дворники сами собой мажут по стеклу. Только сердце.

Он достаёт платок. Вытирает мне руку сам. Грубо, быстро, не глядя. Потом включает аварийку, выруливает с полосы, будто минуту назад не стоял поперёк города с расстёгнутой ширинкой.

— Что ты там хотела сказать?

— Я… - открываю рот, готовая уже сказать, но не могу, слова словно застревают в горле. А если он выкинет меня прямо здесь? Оставит на дороге или закопает где – нибудь… Нужно домой доехать. Там в спокойной обстановке. – Рада, что мы поженились.

— А я-то как рад. Но ты не расслабляйся. У нас еще вся ночь впереди, - Слава выруливает на дорогу и у меня внутри все клокочет, дыхание перехватывает, жарко невыносимо.

— Слава, меня завербовало ФСБ.

Глава 12

— Слава, - достаю жучок и выкидываю его в окно. - Меня завербовало ФСБ.

— Что?

— Меня завербовало ФСБ

Смеётся. Коротко, зло, бьёт ладонью по рулю — раз, другой, — и от этого звука я вжимаюсь в сиденье сильнее, чем от любого крика.

— Ты поэтому замуж за меня вышла? — спрашивает он неожиданно ровно, и эта ровность пугает больше всего.

— Что?

— Замуж согласилась выйти почему? Романов приказал?

— Ты его знаешь? — вырывается у меня раньше, чем успеваю подумать, и внутри всё обрывается — если он знал про Романова, то что ещё он знал всё это время, пока я мучилась угрызениями совести и искала момент для признания?

— А ты думаешь, я дебил?

— То есть ты всё знал и всё равно молчал? Почему прямо не спросил? Почему женился?

— Не тебе мне претензии предъявлять, — рычит он так, что я вжимаюсь в дверь. — Вот не тебе, блять! И давно ты с ним?

— С кем — с ним?

— С Романовым, - заводит он машину.

Внутри что-то холодеет от того, как он это произносит — будто речь о любовнике, а не о человеке, который угрожал моему отцу.

— Слав, мне кажется, ты не понял. Не с Романовым, а с ФСБ. И куда ты едешь? Слава!

— Он нас слушает? Прямо сейчас слушает?

— Я не знаю!

— Ну конечно ты не знаешь, — цедит он, и голос у него такой мёртвый, такой чужой, что я замолкаю окончательно.

Он куда-то долго меня везёт, а я молчу, вцепившись пальцами в собственные колени, и лишь надеюсь, что не совершила самую большую ошибку в своей жизни — и что эта самая жизнь ещё продолжится хоть немного дальше сегодняшней ночи.

За окном мелькают фонари, потом их становится всё меньше, потом дорога темнеет совсем, и с каждым километром меня трясёт всё сильнее — не от холода.

После часа езды в полном молчании мы вдруг тормозим у большого кирпичного дома — за коваными воротами, за забором под два метра, в каком-то садовом кооперативе, о котором я даже не слышала.

— Давай я выйду, — говорю, чувствуя, как немеют пальцы.

— С чего вдруг.

— Я не хочу туда ехать.

— А тебя больше никто не спрашивает.

— Слава, я призналась тебе. Я хотела как лучше. Я не хотела тебя обманывать, а ты...

— А что я, я хоть пальцем тебя тронул? Но видит бог, очень хочется тебя придушить.

Ворота начинают открываться — медленно, с металлическим скрежетом, — и я вдруг совершенно отчётливо, физически ощущаю: обратно он меня не выпустит. Что там, за этим забором, есть подвал, или яма, или просто тихое место, где никто никогда не найдёт мои кости, а завтра он с каменным лицом расскажет всем, что жена сбежала в первую же брачную ночь. Что угодно расскажет — ему поверят, потому что кто станет проверять слова Вячеслава Вольского.

— Нет! Нет, я не пойду туда! — нажимаю на ручку двери, но не успеваю — Слава дёргает меня за платье. Ткань трещит по швам, но вырваться у меня не выходит. Размахиваю руками, задеваю его лицо ногтями, а он только шипит:

— Угомонись. Всё равно далеко не уйдёшь в таком наряде.

Не успела. Мы уже внутри двора, а всё, что мне остаётся, — это молиться, беззвучно, судорожно, чтобы муж не стал сегодня моим палачом.

— Родители ничего не знали! Они ни при чём! Не трогай их! Не трогай! И Антон ничего не знал!

— Хорош ныть, — бросает он, обходя машину. — На себя не похожа.

— Слава! Вольский!

Ору я уже во весь голос, срывая связки, а он выходит из машины, обходит её и открывает мне дверь с той же обыденностью, с какой открывал утром у ЗАГСа.

— На выход.

— Не пойду. Хочешь меня убить — убивай на глазах у своих людей. Пусть видят, какое ты чудовище.

— Интересно, — цедит он, — а когда ты мне дрочила, тоже чудовищем считала?

— Замолчи!

— Это ты хочешь сцену устроить при моих людях. Выходи, сказал.

— Нет! Я останусь здесь, пока мы не поговорим.

— В доме поговорим.

— Я не пойду.

Он дёргает меня из машины, закидывает на плечо — путаясь в моих же юбках, — и я молочу кулаками по его спине, ору «спасите» так, что горло уже саднит, но ни один из его людей, ни одна тень у ворот даже не шевелится. Будто меня здесь вообще нет. Будто кричит пустое место.

Всё, это конец. Сейчас он отнесёт меня в подвал, прикуёт к стене и просто оставит там умирать голодной смертью — и никто, никогда, ни одна живая душа не узнает, что случилось с Верой Владимировной в первую брачную ночь.

— Спасите!

Он тащит меня через двор, перекинув через плечо, будто мешок с картошкой, а не законную жену, и я болтаюсь у него на спине, колочу кулаками по его спине и бёдрам, ору так, что горло уже саднит, — а вокруг ни звука в ответ.

Ни шороха, ни оклика, ни единого силуэта в окнах огромного кирпичного дома, к которому мы приближаемся. Только шаги Славы по гравийной дорожке, размеренные, тяжёлые, будто он несёт не человека, а очередной груз, который нужно доставить по адресу.

— Спасите! — кричу ещё раз, уже почти сорванным голосом, и понимаю с ужасающей ясностью, что кричать здесь просто некому. Место выбрано идеально — глухой забор, кованые ворота, ни одного соседского дома в поле зрения. Идеальное место, чтобы закопать жену в первую брачную ночь и на следующий день с каменным лицом рассказывать всем, что она сбежала.

Мысли скачут одна безумнее другой, а перед глазами почему-то стоит не Романов, не жучок, не вся эта неделя лжи — а лицо мамы, вгоняющей шпильку мне в волосы и говорящей: «Больно тебе будет, когда он решит, что ты его предала». Вот оно. Вот она, та самая минута, о которой она предупреждала. Только мама, кажется, даже не подозревала, насколько будет права. А главное, как скоро.

Слава пинком открывает дверь — не заперто, будто его тут ждали, — заходит внутрь, и тепло дома неожиданно ударяет мне в лицо, вырывая на секунду из паники. Это непохоже на склеп, который я себе нарисовала.

— Отпусти! — снова дёргаюсь, но хватка у него железная.

Он несёт меня дальше, через холл, мимо лестницы, и наконец, опускает на пол — не швыряет, а именно опускает, аккуратно, придерживая за талию, пока я не встаю на ноги твёрдо. Отступает на шаг. Смотрит. А потом разворачивается и уходит, закрывая дверь на ключ. Оставляя меня одну.

Глава 13 Слава

Снаружи наконец позволяю себе выдохнуть. Трясёт — по-настоящему, крупно, как в лихорадке, — и я стою посреди двора, сжимая и разжимая кулаки, пытаясь унять эту дрожь хоть каким-то способом, кроме как что-нибудь сломать.

— Машину — на разбор, — бросаю подошедшему Толику, даже не глядя на него. — Всю. До последнего болта. Если там хоть одна лишняя проволочка — найти.

— Понял, шеф.

Отхожу к воротам, закуриваю — руки настолько ходят ходуном, что зажигалка щёлкает вхолостую три раза, прежде чем огонёк наконец занимается, — и смотрю, как мои парни методично вскрывают обшивку салона, снимают сиденья, лезут под панель, под коврики, в багажник, в бардачок.

Смотрю и не могу поверить, что всё это происходит на самом деле. Что вот прямо сейчас, ночью, во дворе дома, куда я никогда никого не привозил, мои люди разбирают машину в поисках прослушки, потому что Вера только что призналась мне в том, о чём я мысленно строил версии последнюю неделю.

Все мои подозрения. Все ночи, когда я лежал без сна и убеждал себя, что просто параноик, что сгущаю краски, что тощая заучка в очках не может быть агентом чужой конторы, — всё это оказалось правдой.

Хуже правды.

Она сама это подтвердила.

Вот только легче от этого почему-то не становится ни на грамм.

Затягиваюсь так глубоко, что лёгкие обжигает. До сих пор не верится. Не то чтобы не верится в сам факт — факт как раз укладывается идеально, слишком идеально, каждая деталь на своё место: и её выдержка под стволом три месяца назад, и её отказ лечь со мной в первую же неделю, и этот её вечно ровный, отрепетированный голос. Не верится в другое — в то, что она вообще открыла рот и сказала мне это сама. Добровольно. В машине, где я мог бы её попросту придушить и никто бы не узнал.

Или это тоже часть плана.

Ещё один ход, разработанный кем-то другим, кто-то опять написал ей текст, и она снова, как тогда, в «Белых розах», с гениальной точностью сыграла нужную сцену — признание перед лицом опасности, жест доверия, чтобы усыпить бдительность, пока настоящая игра идёт где-то на другом уровне, о котором мне знать не положено.

Или она правда испугалась и правда решила, что честность её спасёт. Что я, узнав всё из первых уст, просто... что? Прощу? Закрою глаза и будем жить дальше, как ни в чём не бывало, две семьи вместе — моя братва и её чекисты?

Да неужели она вообще всерьёз рассчитывает, что я теперь доверю ей хоть что-то. Хоть посмотреть на мои бумаги. Хоть остаться в одной комнате без охраны за дверью.

Смеюсь тихо, зло, сам себе, выдыхая дым через нос.

Ну и парочка мы теперь. Бандит и стукачка.

Женаты меньше суток, а уже врём друг другу так профессионально, что впору книжку писать.

— Чисто, Вячеслав Борисович.

Валера, местный технарь подходит, вытирая руки тряпкой, лицо у него серьёзное, будто докладывает не о поиске жучков, а о результатах вскрытия.

— Хорошо посмотрели?

— Ну так мы машину разобрали почти до винтика. Если честно, обратно вряд ли соберём прямо сейчас.

— Давно пора было машину купить новую, — бросаю равнодушно, хотя внутри всё ещё звенит той же самой мыслью по кругу, без остановки: доверять или не доверять, верить или готовиться к худшему, простить или сломать.

Отшвыриваю окурок, растираю подошвой по гравию и иду обратно к дому — туда, где меня ждёт женщина, которую я час назад назвал женой, а сейчас даже не знаю, как назвать.

Возвращаюсь в дом — тихо, без стука, — и вижу её в коридоре, у стены, ноги прижаты к груди, руки обхватывают колени. Всё ещё в свадебном платье, теперь порванном по шву, с растрёпанной причёской, из которой торчат в разные стороны шпильки. Стоило мне переступить порог, она вскакивает резко, будто ждала этого звука всё время, что меня не было.

Мы стоим друг напротив друга — ещё недавно, кажется, целую вечность назад, влюблённые, а теперь чужие настолько, что даже воздух между нами другой, плотнее, холоднее.

— Ну и где ты так долго был?! Я думала ты меня тут бросил.

— Машину вскрывали. Прослушку искал. Извини, дорогая, что задержался.

— Ты совсем… Я же выкинула жучок, прежде чем признаться. Он не должен узнать, что ты знаешь… — говорит она первой, будто это что-то меняет.

— Удобно, — цежу сквозь зубы.

— Прекрати! Я тебе призналась!

— И я должен тут же встать на задние лапки и благодарить тебя, как пёс, которому кость кинули?