Как сделать бандита честным человеком 2

Ася Любич

Как сделать бандита честным человеком 2

Глава 1 Вера

— Когда я говорила найти этому бандиту невесту, я не имела в виду тебя, — цедит мама сквозь зубы, вгоняя шпильку прямо в кожу под волосами с той хирургической точностью, с какой обычно колют не фату, а мозоли на совести.

— Мам! Ну больно же…

— Больно тебе будет, когда он тобой наиграется. Или того хуже — когда решит, что ты его предала.

Опускаю глаза. В зеркале — незнакомая девица в белом, слишком красивая для той жизни, которую на самом деле ведёт. Хорошая маскировка, ничего не скажешь. Жаль, зеркало не умеет врать так же убедительно, как я сама.

— С чего ему так думать? Деньги в его карманы благодаря мне рекой льются. Я, невзирая на статус невесты, продолжаю трудиться на благо его сиятельной компании.

— Однажды ты всё наладишь. Всё будет работать, как часы, я даже не сомневаюсь. И ты станешь ему просто не нужна.

— Мам, ну хватит каркать.

— Просто отмени свадьбу. Пока не поздно.

— Отменить? — усмехаюсь, хотя внутри всё сжимается в узел, достойный морского устава. — Ты смеёшься? Вот тогда он точно меня убьёт.

Мама поджимает губы, но больше ничего не говорит — только чуть крепче стискивает расчёску, будто в этом жесте вся невысказанная материнская трагедия одной отдельно взятой семьи. Я знаю, она права. Знаю это лучше, чем кто-либо, если не считать, возможно, самого Славу, который наверняка тоже знает — просто со своей, куда более опасной стороны баррикад. Но знать и быть готовой развернуться и уйти — это, доложу я вам, две совершенно разные добродетели, а я уже слишком далеко зашла, чтобы разворачиваться. Разве что спиной вперёд, с фатой, зацепившейся за все возможные гвозди судьбы.

Дверь распахивается без стука, и в комнату вваливается Антоха, мой брат и мои подружки, давясь от смеха.

— Едут, Вер, едут!

И правда — где-то вдалеке уже слышны нетерпеливые гудки клаксонов, целый нестройный оркестр из машин, явно уверенных, что чем громче, тем торжественнее. Сердце подскакивает к горлу с прытью, достойной лучшего применения. Вскакиваю со стула, забыв про фату, про шпильки, про мамины пророчества, и бегу к окну.

Волнение зашкаливает так, что подрагивают колени — хорошее, надёжное подтверждение того, что я в своём уме, раз способна ещё нервничать перед лицом заведомо безумного решения. Да, выходить замуж за бандита — безумие, граничащее с мазохизмом, причём весьма изощрённым. Да, он может сделать со мной что угодно, стоит ему только заподозрить правду. Но это безумие — головокружительное, обжигающее, из тех, от которых зарекаешься раз десять и всё равно возвращаешься на одиннадцатый. А я не хочу зарекаться. Пока, во всяком случае.

Прижимаюсь ладонями к подоконнику и выглядываю вниз. Кортеж уже вползает во двор, разноцветный и шумный, а во главе его — совершенно возмутительный ярко-розовый лимузин, огромный, как круизный лайнер, до неприличия нелепый, отчего хочется одновременно смеяться и закрыть лицо руками. Слава высунулся из люка по пояс, в идеально сидящем костюме, с растрёпанными ветром волосами, и держит в руках не скромный букетик, приличествующий случаю, а целую охапку огромных, взрывающихся розовым пионов. Где он вообще нашёл столько пионов посреди сентября — вопрос философский, но, зная его, у него, кажется, для любой прихоти находятся нужные люди и ещё более нужные связи.

Невольно улыбаюсь и машу ему рукой из окна, забыв о всякой невестиной скромности, которую вообще-то полагалось изображать хотя бы до алтаря.

Он смотрит на меня снизу вверх с той самой усмешкой — наглой, самодовольной, от которой у меня каждый раз что-то предательски обрывается внутри, — и, приложив ладонь ко рту, кричит так, что слышно, вероятно, на весь квартал:

— Готовься, Владимировна! Обратной дороги не будет!

Голос тонет в новом залпе клаксонов, кто-то из его парней радостно улюлюкает в ответ, а я стою, вцепившись в подоконник, и чувствую, как по спине пробегает совершенно предательский табун мурашек — не то от страха, не то от того самого безумия, анализировать которое я себе твердо запретила ещё неделю назад.

— Так, всё, хватит светиться в окне, — Надя подскакивает сбоку, решительно обхватывает меня за плечи и оттаскивает от подоконника, а следом вклинивается Аня, перехватывая с другой стороны, не давая опомниться.

— Жених ещё насмотреться успеет! — фыркает Аня, поправляя мне сбившуюся фату, а мама тем временем крестит меня коротким, но выразительным жестом и молча уходит в другую комнату — видимо, чтобы там без свидетелей додумать всё, чего не досказала вслух.

— Это кто там едет? А ну тормози и на порог пока не ходи! — тут же подхватывает Надя нараспев, явно цитируя чей-то давно заезженный свадебный тост, и обе исчезают вниз, оставляя после себя вихрь духов и решимости. Я снова сажусь у зеркала, слушая, как этажом ниже начинается выкуп.

Организовать свадьбу за неделю — ещё одно небольшое безумие в копилку. Но для Славы Вольского, кажется, не существует слова «невозможно» — есть только «пока не договорились» и «уже решено силой». С кем он не смог договориться миром, взял силой. Наверное, и меня бы это рано или поздно постигло, не согласись я неделю назад на наш брак сама, без дополнительных уговоров в духе его обычной деловой этики. Не было слов любви, не было клятв верности, шёпота под луной и прочей лирики, которой полагается сопровождать подобные решения. Это было почти заключение очередного договора — договора, в котором я становлюсь его очередной собственностью, только на этот раз с правом ношения фамильных бриллиантов.

— Ой, куда это годится! — кричит на весь двор Надя, и я жмурюсь, машинально собирая юбку в кулак. Может, сбежать? Может, ещё не поздно?

Розовая колесница! Видно, счастье бьёт в глаза, Раз такая вот краса. Только просто так, дружок, Не отдам я на порог!

— Ты сначала докажи, — тут же подхватывает Аня безупречно отточенным тоном профессиональной сватьи: Чем невесту заслужил, Чем богат ты, кроме денег…

Там, внизу, столько смеха и веселья, что и я невольно улыбаюсь, прикидывая, сколько народу вообще умудрилось собраться за эту безумную неделю подготовки. Все братки Славы, ставшие за последние месяцы почти приличными людьми — во всяком случае, приличными настолько, насколько это вообще доступно человеку с подобным послужным списком. Мои родители, брат. Подруги. Соседи по подъезду, которым, подозреваю, обещали бесплатный банкет в обмен на молчание насчёт розового лимузина. Девочки из клуба, который принадлежит Славе. Люба вообще отжигает — даже отсюда слышно её коронный хохот, перекрывающий половину двора.

— Говорят, ты кто-то важный, Ходишь важно и вальяжно. А умеешь ли ты, милый, Тратить деньги не по силе? Положи сюда смелей То, что жжёт карман сильней!

Они уже совсем близко. И очень скоро, буквально через считаные минуты, мы окажемся в ЗАГСе, и вся эта комедия перейдёт в куда более официальную и куда менее весёлую стадию.

— Вот последняя преграда, Дверца в комнату невесты. Но чтобы ключик подобрать, Ты должен три важных слова прокричать.

Какие же слова прокричит наш жених — вопрос, признаться, интригует и меня саму.

— Я тебя трахну? — с готовностью подсказывает кто-то из гостей, и я почему-то ни секунды не сомневаюсь, что это голос Золотарёва — его манеру повышать градус приличия исключительно в отрицательную сторону я уже успела выучить наизусть.

— Место женщины на кухне, — щедро делится альтернативным вариантом Асхадов, и я почти закатываю глаза, поднимаясь со стула, чтобы подойти к двери. Потому что заветных, приличных случаю слов, судя по всему, дожидаться бессмысленно.

И оказываюсь права: вместо стандартного, скучного, приторно-правильного «я тебя люблю» Слава выдаёт нечто куда более в своём духе:

— Ты теперь моя!

Ни грамма поэзии, зато сто процентов искренности — надо признать, весьма честная формулировка для человека его профессии.

Выхожу из комнаты, слегка теряясь от количества людей, набившихся в наш и без того тесный коридор, и натыкаюсь на взгляд человека, который, возможно, станет моим самым большим счастьем, а возможно — просто самым красивым моим палачом. Смотрю в его зелёные, пронзительные глаза, на губы, на насмешку, притаившуюся в уголках этих глаз, — и уже почти забываю ту истинную, тщательно продуманную причину, по которой вообще согласилась выйти замуж за бандита.

Глава 2 Слава

— Говорят, ты кто-то важный, Ходишь важно и вальяжно. А умеешь ли ты, милый, Тратить деньги не по силе? Положи сюда смелей, то, что жжёт карман сильней!

Деньги я давно не считаю. Так что не вижу проблемы раскошелиться, но сегодня это делают за меня.

Наблюдаю, как два взрослых мужика, оба с ножевыми на теле и разборками друг с другом длиною в пять лет, синхронно лезут во внутренние карманы за пачками денег.

Золотарёв и Асхадов. Огонь и порох. Последнее время их лучше держать на разных концах города, чтобы обошлось без трупов, а тут — плечом к плечу, оба серьёзные, как на похоронах, выкладывают на поднос, который держит перед ними Надя, деньги такими стопками, что глаза у девчонки становятся размером с блюдце.

У неё даже руки чуть подрагивают под весом купюр, и она бросает быстрый взгляд на Аню — мол, что с этим богатством теперь делать.

— Разориться не боишься, — цедит Асхадов уголком рта, не оборачиваясь, глазами вцепившись в пачку соперника.

— А ты бы себе на похороны оставил, пригодится, — так же тихо огрызается Золотарёв.

Мне бы улыбнуться — ситуация того стоит. Я давно не видел этих двоих настолько единодушными хоть в чём-то. Подпираю плечом косяк подъезда и жду, когда это балаган наконец закончится и меня пустят к невесте. Ладонь сама сжимается в кулак в кармане брюк, и я разжимаю её усилием воли — не хватало ещё, чтобы кто-то заметил, как меня колотит от одного только ожидания.

Люба, вооружившись подносом с рюмками, суёт мне под нос стопку — обряд требует, никуда не денешься. Я залпом опрокидываю, даже не почувствовав вкуса, лишь бы быстрее.

Где-то за спиной кто-то одобрительно гудит, довольный, что жених пьёт не морщась.

— Ну всё, всё, идём, — командует Аня, довольная, что казна пополнилась исправно, и вся орда наконец втискивается в подъезд, толкаясь локтями и сумками.

По пути к квартире меня ждут еще не мало дебильных конкурсов, включая крики и еще несколько стопок водки. И вот мы наконец на нужном этаже у нужной двери. Но и за ней очередной конкурс.

Квартира у родителей Веры — крошечная. Я каждый раз задеваю плечом то шкаф, то чью-то голову, думаю только одно: скорее бы это всё закончилось.

Свадьба, выкуп, ЗАГС, банкет — весь этот балаган, на который я согласился только потому, что мать Веры вцепилась в меня мёртвой хваткой и заявила, что без обряда никакой свадьбы не будет, а обижать будущую тёщу в мои планы не входило.

Хотя, будь моя воля, я бы просто украл Веру из этой квартиры неделю назад, когда мы пришли рассказать о том, что женимся. Неделю.

Хотя изначально мама Веры требовала год на подготовку. Она заставила меня ждать целую неделю — «для приличия», как сказала её мать, и я, что удивительно, даже согласился, хотя мог бы просто наплевать на все приличия разом. Но кое-что во мне — то ли остатки совести, то ли просто азарт охотника, который любит, когда добыча чуть дергается, — решило подыграть.

Каждый вечер этой недели я засыпал с мыслью о ней и просыпался с той же мыслью, и от этого настроение к сегодняшнему дню было взвинченным настолько, что даже мои же пацаны на меня косились с осторожностью.

— Ну, жених, отыщи-ка нам лифчик невесты. Не найдёшь — ещё пачку выкладывай.

Все взгляды на мне. Двадцать пар глаз, ждущих подвоха, кто-то уже снимает на камеру, чтобы заснять мой возможный позор.

Я скольжу взглядом по развешанному белью — кружевному, шёлковому, явно позаимствованному специально для представления у половины подружек, — и почти сразу останавливаюсь на одном.

Чёрный, простой, без вычурности.

Именно такой она бы выбрала сама, не напоказ. Я даже вспоминаю, где видел его — на спинке стула в её квартире, в одно совсем не свадебное утро, — и от этого воспоминания на моём лице, кажется, невольно проступает что-то, что можно принять за самодовольство.

— Этот, — тычу пальцем, даже не сомневаясь.

Гости взрываются свистом и одобрительным гулом.

Смешно, если подумать: они ликуют так, будто я разгадал какую-то великую загадку, а для меня это было очевидно, как то, что снег белый.

Раздражение внутри нарастает волнами. На гостей, на подружек невесты, на своих братков, на Веру, что заставила ждать так долго. А особенно на весь этот цирк вокруг, на необходимость участвовать в чужом сценарии, придуманном явно не мной.

Я привык, что события подстраиваются под меня, а не наоборот. Но сейчас я просто жду. Жду ту самую дверь, за которой прячется единственная в этом городе вещь, которую я хочу заполучить не силой, а по-настоящему. Пальцы сами тянутся поправить и без того идеально сидящий узел галстука — жест, который выдаёт меня с головой, потому что я никогда не нервничаю. Никогда. Кроме, кажется, сегодняшнего дня.

И вот я кричу три волшебных слова и дверь открывается.

Я, кажется на миг забываю, как дышать.

Такой Веру, собственного коммерческого директора, свою подчиненную я ещё не видел. Волосы уложены в сложную, но небрежную с виду причёску, из которой выбиваются пара прядей — намеренно, конечно, но выглядит так, будто случайно. Макияж делает её глаза бездонными, а губы — вызывающе яркими и влажными, и я на долю секунды теряю нить того, где вообще нахожусь и сколько людей стоит у меня за спиной.

Вся кровь мгновенно спускается в пах, делая любую мышцу тверже стали. Твою ж мать...

А платье… платье открывает грудь почти наполовину, и в первую секунду у меня в голове взрывается желание укрыть ее пиджаком, спрятать от толпы мужиков за спиной, у половины которых челюсти сейчас предательски отвисли.

Рука сама тянется к пуговице пиджака, но я одёргиваю себя — устраивать сцену ревности на глазах у всех сейчас ни к чему.

Вера чуть приподнимает подбородок, встречаясь со мной взглядом, и в её глазах — то ли смущение от направленных на неё взглядов, то ли что-то похожее на вызов, адресованный лично мне.

Я узнаю это выражение — она всегда так смотрит, когда знает, что произвела эффект.

— Ну Вера Владимировна, — снова не может смолчать Золотарёв, растягивая губы в ухмылке. — Хороша зазноба.

Что-то внутри натягивается, как струна, готовая лопнуть.

— Закройся, — рявкаю на него, даже не глядя, и делаю шаг вперёд — как во сне, честное слово, не чувствуя под ногами пола, слыша только глухой стук собственного пульса в ушах, перекрывающий даже гул толпы.

Девки за спиной орут что-то про приличия, про то, что целоваться положено только в ЗАГСе, при свидетелях, при штампе — но меня уже накрывает так, что все эти условности отлетают, как шелуха.

Толкаю Веру обратно в спальню, из которой она только что вышла, и захлопываю дверь ногой, отсекая свист, гогот и голоса — весь этот чужой, шумный мир — и прижимаю её к себе так, будто неделя ожидания решила взыскать с меня проценты разом.

Продажная моя. Моя — и точка.

Глава 3 Вера

Дверь захлопывается ногой — и мир снаружи обрывается, будто кто-то выдернул шнур из розетки.

Нас остаётся двое. Тесная спальня пахнет лаком для волос, пионами с подоконника и его одеколоном — тем самым, от которого у меня уже несколько месяцев слегка плывёт земля под каблуками.

Слава прижимает меня к себе. Огромный. Горячий. Нетерпеливый.

А потом он целует.

Не нежно. Не «для кадра». Так, словно губы — единственная дверь, которую ему ещё не выкупили, и он ломает её сам.

Поцелуй накрывает сразу, целиком, как волна в мелком море: сначала тепло, потом глубина, потом уже нечем дышать. Его рот горячий, чуть горький от водки.

Я успеваю подумать — глупо, неуместно, — что целоваться с ним всё равно что падать в тёмную воду: сначала страх, потом сладость, потом уже не хочется дна.

Язык ласкает требовательно, не спрашивая разрешения, и в этом движении столько голода, будто он все эти месяцы репетировал не сделки, а именно это.

Пальцы зарываются в причёску, шпильки мстят тихо, фата сползает на плечо. Я вцепляюсь в его лацканы не чтобы оттолкнуть — чтобы не раствориться.

Поцелуй становится влажным, почти непристойным для комнаты, где на спинке стула ещё висит мамин халат. Он низко выдыхает мне в рот, и этот звук проходит по позвоночнику так, будто кто-то провёл смычком по слишком натянутой струне.

Рука уже не на талии.

Ладонь скользит по корсету платья вниз, находит разрез, кружево, голое бедро — и забирается под юбку с той же уверенностью, с какой он берёт чужие фирмы. Тёплая кожа. Шёлк подвязки. Я вздрагиваю, ловлю его запястье через слои ткани.

— Слава… подожди. Ещё чуть-чуть. ЗАГС. Потерпи, — шепчу в губы, потому что голоса почти нет. — Тебе осталось потерпеть совсем немного.

Он не убирает руку. Гладит ногу выше, медленно, будто читает карту, которую давно выучил наизусть. Нащупывает кружевную подвязку, ту, которую Надя застёгивала со смехом «на счастье», — и шипит сквозь стиснутые зубы так, будто его ударили.

— Устал терпеть, — хрипло. Лоб прижат к моему. Глаза близко, зелёные, тёмные,

Ладонь ведёт по бедру снова, большой палец цепляет край подвязки, и я вижу, как у него на скуле ходит желвак.

Кожа у него горячая даже через рубашку. Разум, кажется, и впрямь растворяется, оставляя только эту жадность, от которой платье вдруг кажется слишком тесным, а корсет — преступлением против воздуха.

Я качаю головой.

— Люди за дверью…

— Плевать на людей.

Он целует снова — злее, глубже, — и рука под юбкой поднимается ещё на дюйм, туда, где кружево уже не про прохладу. Колени подкашиваются. Я задыхаюсь ему в рот, когда пальцы находят тонкую ткань белья, и в эту секунду мир взрывается не наслаждением.

Грохот.

Такой, будто дом решил обрушиться в один момент. Мы резко оборачиваемся.

Дверь больше не дверь. Она лежит на полу плашмя, с вырванными петлями, а на ней — целая толпа мужиков, вынесших её плечом, бедром и чистым хулиганским восторгом. Золотарёв орёт первым. Асхадов хохочет так, что заходится.

Сзади улюлюкают свои, чужие, сосед по площадке с бокалом, и все это снимают на камеру. Кошмар, господи!

— Жених заждался, понятно!

Славу буквально отдирают от меня.

Он рычит что-то нечленораздельное, пиджак сбит на плечо, губы тёмные от моей помады. Меня оставляют у стены — задыхающуюся, с фатой набок, с юбкой, которую сама, дрожащими пальцами, дёргаю вниз.

Толпа ржёт. Кто-то хлопает в ладоши, будто это тоже часть выкупа.

И сквозь этот балаган я ловлю взгляд матери.

Она стоит в проёме бывшей двери, прямая, в своём тёмном платье, и смотрит так, будто видит не невесту, а приговор. Ни улыбки. Ни капли свадебного умиления. Только та самая тихая ярость, которой в нашей семье всегда хватало вместо крика.

Глава 4 Слава

Меня спускают с лестницы, как трофей — под руки. Пиджак кто-то на ходу поправляет мне на плечах, кто-то суёт в руку бутылку шампанского, забыв, что мы вообще-то ещё даже не расписались, а уже отмечаем.

— Ну ты как, орёл? — гогочет Асхадов, хлопая меня по спине с такой силой, будто пытается вышибить из меня всё лишнее, включая совесть. — Аж дверь с петель снёс с одной мыслью.

— Заткнись, — рычу без особой злости, потому что злиться уже не осталось сил — вся ярость ушла в другое место, туда, где до сих пор гудит от прерванного момента наверху.

Во дворе солнце бьёт в глаза так, будто нарочно решило подпортить мне и без того сбитое дыхание. Розовый лимузин, вопиюще нелепый, всё ещё торчит посреди двора, но теперь рядом с ним выстроен целый караван машин поменьше — чёрные, начищенные, с лентами на капотах, будто похоронный кортеж перепутали с праздничным. Мои ребята уже рассаживаются, кто-то курит у капота.

А я на автомате нахожу взглядом Толика — он держится чуть в стороне, у крайней машины, и когда наши глаза встречаются, едва заметно качает головой: чисто, шеф, ничего нового. Я киваю в ответ, и это движение отнимает у меня больше сил, чем весь сегодняшний выкуп. Уже неделю я пытаюсь выяснить, существует ли реальный Романов из ФСБ, с которым встречалась Вера, или это просто ревностный бред Яны, которую сюда никто не позвал.

Оглядываюсь наверх, на окно третьего этажа. Свадьба, оказывается, только начинается, а меня уже неделю трясёт так, будто это финал какого-то марафона — и не только того, о котором думают все вокруг. Через минуту в дверях подъезда появляется она — фата поправлена, платье приведено в божеский вид усилиями Нади, Любы и Ани, которые семенят по бокам, как три встревоженные наседки, — но щёки у неё всё ещё горят тем самым румянцем, который выдаёт нас обоих с головой перед всем двором.

Мать её идёт следом, с тем самым лицом, которым, подозреваю, можно замораживать воду в стакане на расстоянии. Я перехватываю её взгляд — и на секунду мне даже становится не по себе, что для человека вроде меня редкость. Эта женщина смотрит на меня не как на зятя, а как на диагноз, который уже поставлен и обжалованию не подлежит.

Усаживаю Веру в машину сам — не в лимузин, туда набьётся вся орава, а в Волгу, где хотя бы полчаса до ЗАГСа можно будет подышать без двадцати посторонних взглядов на её декольте. Захлопываю дверь, обхожу капот, сажусь рядом. Водитель трогается, кортеж гудит клаксонами позади нас — целый оркестр, будто мы не в ЗАГС едем, а на штурм какого-то города.

Вера сидит, аккуратно расправив юбку, глядя прямо перед собой, и молчит, а я не могу заставить себя отвернуться. Не могу заставить себя не думать о том, что она может быть предательницей. Но больше всего — о том, что она сегодня станет моей.

А она не смотрит в ответ, как должна бы смотреть влюблённая невеста. Неделю назад я бы решил — стесняется, нервничает, как любая невеста. Теперь ловлю себя на том, что раскладываю это молчание на составляющие, будто читаю отчёт: что она скрывает под этим слишком ровным дыханием, кому и что должна доложить после сегодняшнего дня, если моя паранойя вообще имеет под собой почву.

Мерзкая мысль. В такой день — особенно мерзкая. Гоню её и цепляюсь за то, что вижу глазами.

— Мать твоя на меня так посмотрела, будто я у неё дочь украл, — говорю, просто чтобы услышать её голос, а не этот звенящий шум в собственной голове.

— А ты и украл, — отвечает она, наконец повернувшись, и в уголках губ прячется та самая усмешка, за которую я, кажется, и влип во всё это по уши. — Только с её же благословения, что обиднее всего.

Смеюсь — коротко, хрипло, всё ещё немного не в себе. Потом тянусь к её руке, лежащей на колене, накрываю своей ладонью. Пальцы у неё холодные, несмотря на духоту машины и на всё, что было пятнадцать минут назад в той спальне.

— Замёрзла?

— Нервничаю, — признаётся тихо, и это честнее всего, что она сказала за сегодняшнее утро. — Есть ощущение, что я сдаюсь в добровольное рабство.

— Обещаю, я буду очень справедливым хозяином.

Она поднимает глаза, цепляется за это слово быстрее, чем я успеваю пожалеть о выборе формулировки. Я ведь не сказал нежным. Не сказал добрым. Сказал именно справедливым — и по её взгляду вижу, что разница от неё не укрылась.

— Такое себе...

— Поздно, Владимировна. — Сжимаю её пальцы чуть крепче. — Сбежать я тебе уже не дам.

— Я и не собиралась, — шепчет она, пока я приближаюсь к её лицу, обхватываю пальцами, слегка сдавливая щёки.

— Почему.

Даже сам слышу, насколько по-дурацки это прозвучало — куцо, без вопросительной интонации, будто не спрашиваю, а констатирую.

— Что?

— Почему не сбежала. Ты ведь знаешь, кто я такой. И как бы ты ни чистила обложку этой книги, страницы там давно в крови.

— Буквально на днях ты открыл новый благотворительный фонд, который помогает развивать спортивные направления в Питере.

— Да? Не знал.

— Это я так твои грехи пытаюсь отстирать. Хорошими делами.

— Думаешь, в раю это сработает?

Глава 5

— Вряд ли. Но не переживай, думаю, в аду нам понравится больше.

Договаривает — и вдруг опускает ладонь мне на ширинку, медленно проводит языком по губам, глядя на меня снизу вверх с тем самым выражением, за которое я бы прибил любого другого человека на её месте, а ей прощаю всё до последней капли.

— Нам? — сжимаю её руку поверх своей, не давая убрать, и толкаюсь бёдрами навстречу. В паху горит так, что сил терпеть почти не остаётся, а до ЗАГСа, чувствую, доедем с проблемой погабаритнее, чем букет пионов.