Тепловой контур

Четыре следа одной ночи уже расходились: команды, телеметрия оборудования, версия модели и записи о полномочиях. Ни один сам по себе не показывал всего.

— Акт полной замены сорока одного метра тоже передадут? — спросила Ирина.

Руденко посмотрел на неё тяжело.

— Передадут всё, что войдёт в технический пакет.

— Без отбора?

— Не заставляй меня обещать то, чего я не контролирую.

Дверь приоткрыл Пахомов.

— Ситуационный центр требует классификацию. У них формулировка: «нарушение штатного автоматизированного управления с последующим каскадом».

— Ставьте «технологическое нарушение с неустановленной причинностью», — сказал Руденко.

— Они требуют отметку о персональном вмешательстве.

— Отметку оставить. Причинность не подтверждать.

Пахомов вернулся в зал.

— Что теперь? — спросила Ирина.

— Ты отстранена до технического разбора. Домой не уходишь. Пишешь хронологию: команды, показания, основания. Без готовых выводов.

— Я сама соберу обвинение.

— Ты соберёшь след. Иначе его за тебя соберёт сводка.

— Какой статус материалов?

Руденко надел шапку, хотя в коридоре было не холоднее.

— Возможный случай саботажа автоматизированного управления.

Слово прозвучало тише аварийного сигнала.

— Саботажа.

— Это классификация для комиссии, не обвинение.

— Классификации любят становиться выводами.

— Тогда напиши так, чтобы этой пришлось работать.

Из диспетчерской донёсся голос Лиды:

— Погрузчик у деповского проезда. Начал разбирать отвал.

Ирина вернулась к двери. Рудничный на экране был раскрашен неровно: несколько кварталов жёлтые, два серые, Забойщиков красная. Район не спасли и не отключили полностью. Он держался на слабой циркуляции, промежуточных клапанах и тепле, которое стены отдавали медленнее, чем люди тратили время.

Пахомов диктовал в журнал:

— 02:51. Частичная изоляция сектора Р-3. Устойчивость не подтверждена.

Ирина села за свободный стол и открыла бумажный журнал. На соседнем экране уже стояла первая строка машинной хронологии:

«02:24:38. Оператор И. П. Шахова отменила безопасное автоматическое действие».

Она записала ниже:

«До отмены: физическая потеря теплоносителя, расхождение местного и дистанционного давления, состояние ближней арматуры не подтверждено».

Чернила легли неровно: бумага промёрзла у вентиляционной решётки.

За стеной насос изменил звук. Ирина подняла голову по привычке, но команду теперь отдавал другой человек.

Глава 4. Двенадцать часов

Сообщение пришло в 05:36, когда Вера стояла в подъезде дома на Проходческой и держала ладонь над чугунным радиатором.

Первые секции были тёплыми, дальше металл быстро холодел.

«Аварийная ситуация на южном тепловом контуре локализуется», — сообщал городской канал. Рудничный получал тепло по временной схеме, угрозы немедленного размораживания жилого фонда не было, средняя температура в зданиях составляла 18,2 градуса.

Последний абзац начинался словами: «Оператор, допустивший несанкционированное вмешательство в автоматизированное управление, отстранён от работы до завершения проверки».

Фамилии не было. Вере она не требовалась.

— У вас сколько? — спросил из дверей старший по подъезду Борис Матвеевич.

— В комнате или на подаче?

— В большой комнате. Подачу я рукой тоже умею.

На подоконнике, подальше от батареи, стоял термометр: семнадцать и восемь. В кухне было восемнадцать с половиной, в спальне у наружной стены — шестнадцать и девять.

Дом утеплили три года назад после двух смен подрядчика и суда с фондом ремонта. Подъездные окна не сифонили, швы заделали, люки на чердак закрывались. За несколько часов без нормальной циркуляции пятиэтажка потеряла меньше двух градусов. Неприятно, но пока пригодно для жизни.

— Записывайте по комнатам и со временем, — сказала Вера. — Не «утром холодно», а пять сорок, спальня — шестнадцать и девять.

— Уже.

Борис Матвеевич показал школьную тетрадь. Номера квартир, время, температура и пометки: «двое детей», «после операции», «нет дома».

— В семь второй обход. Галину Павловну пока не трогаем, у неё двадцать один. Сын обогреватель привёз.

— Один на квартиру. Удлинитель не под ковёр.

— Объяснил. Он обиделся.

— Значит, услышал.

На улице мороз держался ниже сорока. Снег под подошвами ломался сухо, как пенопласт. Над южной частью района висела полоса пара, но отсюда нельзя было понять, где разрыв, а где выхлоп временных установок.

До общежития на Шахтёрском проезде Вера дошла за шесть минут. В вестибюле пахло мокрой шерстью и кипящим чайником. Вахтёрша закрыла вентиляционную решётку картоном и спорила с домовым техником Валентиной Крыловой.

— Снимите, — требовала Валентина. — Вытяжку перекрыли.

— Оттуда дует.

— Перекроете — окна потекут, плита начнёт чадить.

— А вы батареи нагрейте.

— Я техник, а не святой угодник.

Вера сняла картон. Тяга сразу притянула к решётке край объявления.

— В угловых сколько?

Валентина, в рабочем халате поверх свитера, сверилась со списком:

— Первый этаж — шестнадцать-семнадцать. На четвёртом хуже. Четыреста двенадцатая — четырнадцать и восемь, стена за шкафом двенадцать. Мать с двумя детьми перевела к соседям. Стояк не пустой, но еле живой.

— Почему такой разброс?

— Торец продувает, окна старые, обратка на этом крыле и до аварии была декоративная.

На лестнице оказалось холоднее, чем в комнатах. Вера записывала показания и состояние окон. В четыреста двенадцатой девочка лет десяти сидела на чемодане в куртке, прижимая клетку с хомяком.

— В школу пока не надо, — сказала Вера её матери. — В триста девятой двадцать градусов, вас ждут. Если станет хуже, переведём в пункт обогрева.

— В сообщении средняя температура восемнадцать.

— Ваша комната тоже вошла в эту среднюю.

Женщина посмотрела на термометр.

— Хорошо вошла.

Средняя температура района была похожа на средний рост подъезда: для отчёта годилась, а понять, кому нужна раскладушка, не помогала.

К шести школа № 41 открыла спортивный зал и две комнаты на первом этаже. Приказа сверху не ждали. Школа питалась от восточного пункта, где сохранилась слабая циркуляция, и пока держала двадцать один градус. Учителя обзванивали семьи, дворники расчищали боковой вход, повара поставили баки с водой. Завхоз нашёл сорок семь раскладушек из резерва гражданской защиты и объявил, что пользоваться сорока восьмой запрещает техника безопасности.

— Её нет, — заметила учительница географии.

— Вот поэтому и запрещает.

У входа Вера разложила три списка: кто может прийти сам, кому нужен транспорт, от кого нет ответа. Отдельно отмечали квартиры с кислородными концентраторами, но без диагнозов на общей странице.

— Пишите только, что требуется: питание, тёплое помещение, сопровождение. Контакты храните у себя, на стену не вывешивайте.

Соседнее кафе отдало два термоса кипятка. Родители принесли пледы, стаканы и настольные игры. Половину электрообогревателей Вера велела вернуть в машины: школьная проводка не выдержала бы добрых намерений всего района.

В 06:12 позвонила мать.

Вера ушла в кабинет химии. На окне изнутри выросла ледяная бахрома.

— Ты где? — спросила Ирина.

За её ровным голосом гудела вентиляция. Значит, она ещё на ТЭЦ-2.

— В школе. Развернули пункт обогрева.

— По чьей команде?

— По нашей. Директор открыла здание, советы домов собирают списки.

Пауза.

— Правильно. Восточная часть получает тепло, но режим неустойчивый. Не сажайте много обогревателей на одну линию.

— Уже не сажаем.

— Проверь общежитие на Шахтёрском, четвёртый этаж. Торцевая ветвь там остывает первой.

— Проверила. Четырнадцать и восемь.

Ирина коротко выдохнула.

— Тебя отстранили? — спросила Вера.

— До разбора.

— Город уже написал про несанкционированное вмешательство.

— Фамилию назвали?

— Нет.

— Тогда не добавляй.

— Я не собиралась.

Резкость услышали обе.

— Вер, сейчас главное — температуры по домам и этажам. Время, место, прибор. Не только жалобы.

— Мы этим и занимаемся.

— Хорошо.

— Что произошло?

В трубке несколько секунд шумела вентиляция.

— Два повреждения. Фактическая схема не совпала с электронной. Район частично изолирован, часть домов получает остаточный расход. Больше по телефону не буду.

— Ты отменила автоматику?

— Да.

— Из-за этого второй прорыв?

— Не знаю.

Мать редко отвечала так прямо.

— Позвони, когда сможешь говорить не для протокола.

— Смогу не скоро.

В домовых чатах уже обсуждали Ирину. Одни писали, что она спасла район, другие — что помешала «умной системе» закрыть трубу. Данных не было ни у кого, причинность — у всех.

Вера открыла заготовку публикации и удалила первый абзац.

«На 06:20 пункт обогрева открыт в школе № 41, вход со стороны стадиона. В первую очередь принимают жителей Шахтёрского проезда, улицы Забойщиков и домов у старой котельной. Температуру сообщайте по форме: адрес, этаж, комната, время, прибор. Не включайте несколько обогревателей через один удлинитель. Не сливайте воду из системы самостоятельно».

Ни слова про диспетчера. Ни слова про «Свод». Ни слова про то, кому авария могла оказаться выгодна.

Последнее хотелось написать особенно сильно.

В коридоре её ждала Валентина с планшетом в потрескавшемся чехле.

— Покажу одну вещь. Только это не официальный учёт.

— Так и скажу.

В учительской Валентина открыла таблицу с данными общедомовых узлов восьми домов. Счётчики были поверены, но модули, раз в пять минут снимавшие показания с дисплеев, жильцы установили сами.

— Теплосети этот канал не признают, — сказала Валентина. — Опрос несертифицированный.

— Для расчётов за тепло не годится. Для того, чтобы заметить остывание, годится, если часы сверены и датчик не завис.

Вера знала происхождение системы: год назад она помогла советам домов найти студентов для настройки передачи. Не все управляющие организации дали полноценное согласование. Данные могли быть оперативно полезными и юридически спорными одновременно.

На сегодняшнем графике подача после трёх часов падала везде, но по-разному. Проходческая держалась благодаря утеплённому корпусу. Общежитие теряло тепло быстрее. У старой котельной линия уходила вниз почти отвесно.

— Не это хотела показать, — сказала Валентина и открыла старые файлы. — Октябрь, декабрь, прошлый февраль.

На графиках повторялись короткие провалы: температура подачи на несколько часов снижалась, затем возвращалась. В официальных ответах их называли регулировкой режима или отклонением без нарушения услуги.

— После каждого подавали заявки, — сказала Валентина. — На компенсатор, обратку, арматуру в подвале. Все заявки отклонили: средние параметры нормативные, ремонт не первоочередной.

— По тем же домам?

— Пять из восьми. Чаще всего Забойщиков.

— Часы модулей проверяли?

— Расхождение до двадцати секунд. Я знала, что спросите.

Их телефоны завибрировали одновременно.

«Бесплатная ускоренная оценка квартиры в связи с изменением условий района. Выкуп в короткий срок. Помощь с переездом».

Вере пришло такое же сообщение, с обращением по имени.

— Кто это? — спросила Валентина.

— «Городской метр». Они оценивали квартиры в Затоне.

— На «Гранитный берег» работают?

— На его площадках. Юридически это отдельный посредник.

Подобные предложения уже пересылали в домовые чаты. У кого-то предлагали оценить квартиру, у кого-то нежилое помещение. Тексты были аккуратными: никакого упоминания аварии, возможность отписаться, консультация без обязательств. Законная реклама, если база собственников получена законно.

— Вот вам и связь, — сказала Валентина.

— Нет. Пока у нас только сообщение оценщика в утро аварии.

— А какая ещё связь нужна?

— Такая, которую можно проверить не только в чате.

— Пока будете проверять, половина продаст.

— Если я сейчас напишу, что застройщик устроил аварию ради скупки, через час никто не поверит даже адресу пункта обогрева.

— Я не говорила «устроил».

— После двух пересылок появится именно это.

Валентина убрала телефон.

— Тогда сохраняем время получения.

Вера сделала снимки экранов и попросила жителей не переходить по ссылкам без необходимости: согласие на обработку данных могло прятаться в первой кнопке. Само предложение оценить квартиру преступлением не было.

В 06:48 она дозвонилась до городской службы информирования. После трёх переводов ответил специалист по имени Аркадий.

— Нужен прогноз охлаждения по конкретным домам, — сказала Вера. — Хотя бы группы: до четырнадцати градусов за шесть, девять и двенадцать часов.

— По Рудничному расчётная температура на двенадцатичасовом горизонте остаётся в допустимом диапазоне.

— В каком доме?

— Это показатель по территории.

— На Шахтёрском в угловой комнате уже четырнадцать и восемь. На Проходческой — семнадцать и восемь. Какой профиль здания вы используете?

— Типовой, с поправкой на год постройки и наружную температуру.

— Утепление, этаж, торцевая стена, состояние чердака, фактическая циркуляция?

— В агрегированном виде. У нас нет задачи прогнозировать каждую комнату.

— Тогда восемнадцать и два — не температура в зданиях, а среднее по точкам, которые вы видите.

Аркадий помолчал.

— Могу зарегистрировать несоответствие локальных данных расчётному профилю.

— Регистрируйте.

— Потребуются адреса.

— Их двадцать три.

— Диктуйте.

На двенадцатом адресе в кабинет вбежала учительница географии.

— Дом у старой котельной. На верхних этажах двенадцать с половиной. Говорят, потолок ледяной.

Вера закончила диктовать, потребовала номер обращения и отключилась.

До дома доехали на школьном микроавтобусе. Во дворе из подъездов слишком часто выходили люди, выпуская остаточное тепло.

Домовой техник уже поднялся на чердак. Над последней лестницей воздух менялся резко: из люка тянуло так, что Верин шарф прилип к подбородку.

После осеннего ремонта кровли чердачный контур оставили открытым. Две технологические фрамуги не закрыли, в торце зиял проём под воздуховод, дверь между секциями держалась на проволоке. При нормальной подаче потери перекрывали горячие стояки. Теперь бетонное перекрытие выстуживалось сверху.

— Это не магистраль, — сказал техник. — Это подрядчик.

— Сейчас важнее, что можно закрыть.

Фрамуги заклинило льдом. Дверь притянули тросом, проём заложили листами утеплителя из ремонтного запаса. Сквозняк ослаб, но потолок быстро не прогрелся бы.

На пятом этаже было от двенадцати до четырнадцати градусов, ниже — около шестнадцати. Дом не промёрз, трубы не встали, однако оставлять наверху пожилых жильцов ещё на шесть часов было нельзя.

— Переводим пятый этаж, — решила Вера. — Кто может идти сам — через десять минут у подъезда. Остальным помочь. Квартиры закрыть, воду не сливать, животных брать.

— Четвёртый? — спросила старшая по дому.

— Пока остаётся. Замеры каждые сорок минут. Если после закрытия чердака падение не замедлится, переведём и их.

Никто не ждал отдельной команды спасателей. Двое соседей понесли вниз складное кресло с Галиной Садыковой, бывшей библиотекаршей. Подросток собирал по квартирам переноски для кошек. Водитель автобуса вычёркивал тех, кого уже забрали родственники. На лестнице поспорили из-за больших сумок, затем переложили лекарства и документы в один рюкзак.

Когда автобус ушёл к школе, Вера добавила в таблицу новый столбец: состояние здания. Утепление, угловая комната, открытый чердак, работающая вентиляция, необходимость сопровождения.

Рудничный не был одним объектом. Даже дом не был одной температурой.

В школе Вера достала папку совета домов с ответами на заявки, объявлениями о ремонтах и копиями уведомлений о смене собственников. Жители собирали их, пытаясь понять, кто скупает квартиры в их подъездах.

Она внесла даты трёх прошлых провалов из таблицы Валентины, рядом — даты официальных сообщений о признании ремонта аварийным. Потом добавила первые сделки «Городского метра» и ещё двух посредников, работавших в зоне проектов «Гранитного берега».

Сначала Вера решила, что сдвинула строку.

Проверила снова.

В октябре первая сделка посредника была зарегистрирована за четыре дня до публичного объявления аварийного ремонта. В декабре — за три. В феврале — за шесть.

Предложения собственникам начинались ещё раньше.

Это не доказывало, что кто-то ломал трубы. Не доказывало даже, что посредники знали о будущей аварии: до объявления могли идти обследования, согласования и разговоры с управляющими организациями.

Но трижды покупатели начинали действовать раньше, чем район узнавал о признанном аварийном ремонте.

Вера сохранила таблицу под новым именем и отправила копию Валентине. Публиковать пока не стала.

За окном школьный автобус возвращался за следующими жильцами. Над крышами тянулся пар, а городской канал по-прежнему показывал одну температуру на весь Рудничный.

Глава 5. Журнал оператора

К семи утра в административном корпусе ТЭЦ-2 стало холоднее, чем ночью. Из соединительного коридора тянуло по полу, батарея под окном щёлкала, остывая рывками. На ней лежали забытые до аварии варежки.

Ирина сидела за столом инженера балансов. Дежурная панорама показывала только крупные узлы, общий расход и цветовые статусы. Вместо подробных данных по Южной-4 стояла серая плашка:

«Доступ ограничен на период разбора».

Архив отвечал ещё короче:

«Недостаточно прав. Учётная запись: наблюдатель».

За стеной Пахомов собирал временный режим. Ирина слышала команды и изменённый гул насосов, но не видела показаний, на которых строились решения. Дважды она собиралась сказать Лиде проверить обратку и оба раза останавливала себя.

Ей разрешили только написать объяснительную.

Руденко положил перед ней отпечатанный лист. Сверху уже стояли её должность, номер смены и время ручного вмешательства.

— Это не признание вины. Читай до конца.

Ирина прочла первый абзац.

«В условиях быстро меняющейся аварийной обстановки, действуя добросовестно и исходя из имевшейся оперативной информации, оператор приняла решение о кратковременной задержке исполнения автоматической рекомендации. Впоследствии указанное решение могло оказаться ошибочным в связи с неучтённым развитием гидравлического режима».

— Кратковременной, — повторила она.

— От отмены рекомендации до второго отказа прошло девятнадцать минут.

— Не называй это одной отсрочкой. Первая — три минуты. Я продлила её дважды. В 02:33:38 блокировка закончилась.

— А Рудничный всё ещё не был изолирован.

— В 02:33:38 блокировка только закончилась. Позже «Контур» отдельно перешёл к защитной последовательности по Ю-68, а клапаны не дошли до конечных положений. Девять минут — длительность всей блокировки; процедурное нарушение началось со второго продления в 02:30:38. Девятнадцать минут — интервал, за который режим дошёл до каскада. Это не одно и то же.

Руденко потёр воспалённые г