Хаос ада. Вне нити

И в этот самый момент, когда мои ресницы сомкнулись, из глубины комнаты донесся тихий, отчетливый звук. Тук. Тук.

Это был сухой, короткий стук, словно кто-то легонько ударил костяшками пальцев по твердой поверхности. Я резко, словно от удара током, взвилась на постели, сбрасывая одеяло, и мои босые ноги коснулись холодного пола, отчего по телу пробежала волна крупной дрожи. Не помня себя от ужаса, я бросилась к окну, надеясь увидеть там источник этого звука, и с силой прижалась лбом к ледяному стеклу, всматриваясь в серебристую пустоту зимнего сада. Но под окном не было никого — лишь девственно-чистый, нетронутый снег и неподвижные тени деревьев, застывшие под яркой луной. Я медленно повернулась спиной к окну, тяжело и прерывисто дыша, мои глаза лихорадочно бегали по темным углам спальни, выискивая затаившегося врага, пока руки судорожно сжимали влажную ткань ночной сорочки на груди.

И тут стук повторился. Тук. Тук. Тук.

На этот раз звук исходил не снаружи, а из самого центра комнаты, от туалетного столика, и его источник был мне слишком хорошо знаком. Стук доносился изнутри большого овального зеркала.

Шаг за шагом, словно ведомая невидимым и безжалостным кукловодом, я начала медленно, на негнущихся, дрожащих ногах приближаться к зеркалу. Мои ступни казались чужими, онемевшими от холода, а в ушах стоял пронзительный, тонкий звон. По мере моего приближения тусклый лунный свет выхватил из темноты зеркальное полотно, в котором дрожало мое собственное бледное отражение — растрепанные волосы, испуганные глаза и прижатые к груди руки. Внезапно по идеально гладкой поверхности стекла прошла быстрая, жидкая рябь, словно я смотрела не на твердое стекло, а на темную воду лесного пруда, в которую бросили камень. Я застыла на месте как вкопанная, затаив дыхание; сердце совершило дикий, болезненный удар прямо в горло, а во рту окончательно пересохло, оставив лишь металлический привкус страха.

Рябь повторилась снова, но на этот раз гораздо сильнее, яростнее. Сама физическая структура зеркала начала стремительно портиться, разрушаться на моих глазах: отражение пошло уродливыми глубокими складками, серебряная амальгама за спиной стала темнеть и трескаться, а твердое стекло начало медленно, неестественно плавиться, словно воск под воздействием невидимого пламени. В воздухе спальни мгновенно распространился резкий, бьющий в нос запах грозового озона, смешанный с едким ароматом сухой гари. Из глубоких трещин, побежавших по деформированному стеклу, наружу начала сочиться густая, антрацитово-черная жижа, медленно и бесшумно стекая по деревянной раме на полированную поверхность столика тяжелыми, маслянистыми каплями. Этот тошнотворный черный деготь не падал на пол, а вопреки законам тяжести стал стремительно разрастаться, поднимаясь вверх плотным, колеблющимся столбом.

Прямо передо мной из этой сочащейся черной бездны начала формироваться высокая, мощная фигура мужчины. Антрацитовая жижа на глазах затвердевала, превращаясь в тяжелые, грубые складки глухого дорожного плаща, окутывающего его широкие плечи, а на месте его головы соткался глубокий, нависающий над лицом капюшон, внутри которого клубилась абсолютная, непроницаемая темнота. Я стояла перед ним, полностью парализованная диким, первобытным ужасом, не в силах издать ни звука, ни сделать шаг назад; мои колени мелко дрожали, а к горлу подкатывала удушливая волна тошноты от этого невозможного, противоестественного зрелища. Я узнавала его — это был тот самый безмолвный преследователь из моих кошмаров, но теперь он стоял в моей реальной спальне, осязаемый и смертоносный, источая физическое тепло и запах выжженной земли. Однако под его капюшоном по-прежнему не было видно лица — лишь глухой провал тьмы, в глубине которого на мгновение вспыхнули два тусклых, багрово-медных огонька.

— Ты... — Мой испуганный шепот сорвался на хриплый, едва различимый выдох, пальцы судорожно впились в собственные плечи, пытаясь защититься от этого присутствия.

Он слегка наклонил голову, и из-под капюшона раздался его низкий, вибрирующий голос, от которого у меня внутри все болезненно перевернулось, смешивая парализующий страх с той самой порочной, томительной горячей дрожью, что я испытала во сне:

— Ты сама меня позвала, Кристин.

— Нет... я не звала тебя... убирайся! — Мои губы едва шевелились, а зубы выбивали мелкую дробь от леденящего ужаса, боровшегося с внезапным, удушающим жаром внизу живота.

В ответ на мои слова под капюшоном мелькнула холодная, хищная ухмылка — я отчетливо увидела лишь белизну его зубов в провале тьмы, и от этого простого жеста у меня буквально волосы встали дыбом на затылке, а по коже побежали колючие мурашки. Он сделал медленный шаг вперед, и под его тяжелым сапогом паркет жалобно заскрипел. Этот простой физический звук окончательно вывел меня из оцепенения. Паника захлестнула мой разум: я сделала несколько нервных, хаотичных шагов назад, опрокинув по пути легкий деревянный стул, который с грохотом покатился по полу, и попыталась рвануться в сторону двери, чтобы повернуть ключ и выбежать в безопасный коридор к родителям.

Но я не успела сделать и двух шагов.

Его движение было сверхъестественно, пугающе быстрым, он просто смазался в воздухе темным пятном и в следующее мгновение оказался прямо передо мной, преграждая путь к спасению. Его сильные, жесткие руки, обтянутые грубой кожей, железной хваткой сомкнулись на моей талии, лишая возможности дышать, и одним резким, мощным движением он поднял меня в воздух, бесцеремонно закинув к себе на широкое, твердое плечо.

— Пусти! Отпусти меня, чудовище! Помогите! — закричала я во весь голос, срывая связки, но мой крик показался мне глухим и слабым, словно его тут же поглотила ватная тишина комнаты.

Я отчаянно забилась в его железных тисках, принимаясь изо всех сил колотить кулаками по его широкой, твердой как камень спине, но он даже не пошевелился от моих ударов, продолжая удерживать меня с невозмутимым спокойствием. Мои босые ноги дико и беспорядочно дергались в воздухе, пытаясь нащупать опору или ударить его, но тяжелые складки его плаща гасили все мои движения. Ночная сорочка задралась, и я кожей бедер почувствовала жесткую, холодную ткань его одеяний, отчего по моему телу вновь прошла судорожная, горячая волна порочного возбуждения, смешанного с абсолютным, удушающим отчаянием. Извернувшись, я в ужасе приподняла голову и увидела, что он уверенно и размеренно шагает обратно к туалетному столику, где деформированное зеркало продолжало плавиться, истекая антрацитовой жижей и открывая проход в бурлящую черную бездну.

В моей голове вспыхнул дикий, первобытный хаос — я поняла, что он утаскивает меня туда, откуда нет возврата, в мир вечного холода и черной воды, и эта мысль была страшнее самой смерти. Мое тело окончательно ослабело, силы покинули меня, а во рту остался лишь горький привкус желчи и меди. Я успела лишь судорожно схватить ртом воздух и прошептать пересохшими губами последнее, разбитое:

— Пожалуйста...

И в то же мгновение тяжелая черная мгла окончательно сомкнулась над моей головой, увлекая меня в абсолютную, бездонную темноту.

Глава 6.

Эта непроглядная, вязкая мгла не просто окружила меня — она хлынула в легкие, забивая дыхательные пути жидким, осязаемым удушьем, от которого грудная клетка мгновенно окаменела, а в ушах поднялся невыносимый, давящий гул, похожий на рев турбин. Я не чувствовала под собой опоры, словно мое тело растворилось в этом черном дегте, лишившись веса и очертаний, и лишь дикая, пульсирующая боль в зажатых ребрах напоминала о том, что я все еще жива и нахожусь в тисках чудовища. Каждый судорожный вздох давался мне с нечеловеческим трудом: воздух вокруг стал плотным, маслянистым, лишенным кислорода, и я чувствовала, как по пищеводу медленно поднимается удушливая, горячая тошнота, смешанная с привкусом меди и горькой желчи. Паника, парализующая и чистая, змеей скользила вдоль моего позвоночника, выжигая остатки разумных мыслей и оставляя лишь один бьющийся в висках вопрос — что это за безумная магия и в какую бездну она меня утаскивает? Я не знала этого существа, не понимала природы его пугающей власти над пространством, но его осязаемое физическое присутствие, его тяжелое дыхание над ухом и обжигающий жар, исходивший от его тела сквозь ткань моей промокшей от пота сорочки, заставляли мое сердце совершать дикие, неровные удары где-то в самом горле. В этом удушающем вакууме, балансируя на грани потери сознания, я внезапно подумала о родителях, и эта мысль отозвалась в груди резкой, ломающей болью. Я ведь даже не успела попрощаться с ними, уйти без вечных упреков и недомолвок; моя мама осталась там, в спальне, уверенная, что ее дочь просто крепко спит перед завтрашним суматошным днем, а отец, наверное, все еще сидит в своем душном кабинете над гроссбухами, пытаясь спасти остатки нашей чести. Если бы я только знала, если бы хотя бы на мгновение могла предвидеть, что это глупое, невинное девичье гадание у зеркала обернется настоящим, осязаемым кошмаром наяву, я бы никогда не прикоснулась к этой проклятой книге, я бы задула эти свечи своими собственными пальцами еще до того, как они успели разгореться.

Через какое-то бесконечное мгновение, когда сознание уже начало медленно гаснуть, уступая место спасительному небытию, характер тьмы вокруг нас резко изменился: в нос ударил резкий, концентрированный запах едкой серы, раскаленного угля и сухой, удушливой гари, от которого мои легкие мгновенно зашлись в мучительном, лающем кашле. Я судорожно задергалась, пытаясь освободить лицо из складок его тяжелого плаща, кашляя до слез, до режущей боли в сухом горле, как вдруг вся эта вязкая мгла с грохотом расступилась, уступив место ослепительному, багровому сиянию. Мужчина бесцеремонно и грубо сбросил меня со своего широкого плеча на землю, и я с тихим вскриком покатилась по жесткой, острой как бритва породе, чувствуя, как мелкие каменистые осколки впиваются в мои голые колени и ладони, сдирая нежную кожу до крови. Тяжело дыша и кашляя, я уперлась дрожащими руками в сухую, раскаленную почву и испуганно огляделась по сторонам, с трудом сглатывая подступившую к самому горлу тошноту. Мы стояли на самой вершине колоссальной, отвесной скалы, буквально парящей в облаках пепла; воздух здесь был настолько горячим и сухим, что каждый вдох обжигал гортань, а перед глазами плыли крупные черные хлопья сажи. Далеко внизу, насколько хватало взгляда, простирался бескрайний, мертвый черный лес — миллионы обугленных, безжизненных стволов деревьев, застывших под тяжелым, свинцовым небом без единой звезды, по которому медленно плыли кроваво-красные тучи. Это определенно был не Чикаго, не окрестности нашего штата и даже близко не земля людей; вокруг царило зловещее, чуждое черное лето, дышащее первобытным зноем и удушьем выжженного мира.

Я с трудом поднялась на колени, чувствуя, как крупная, неуправляемая дрожь бьет все мое тело от кончиков пальцев до бедер, а тонкая сорочка, порванная во многих местах, мгновенно прилипла к влажной от пота коже, подчеркивая каждое движение моих вздымающихся грудей. Развернувшись всем корпусом к стоявшей рядом темной фигуре, я в порыве вспыльчивого, отчаянного гнева уперлась ладонями в его твердую, как могильная плита, грудь и изо всех сил попыталась оттолкнуть его от себя, но мои руки лишь беспомощно скользнули по грубому сукну его плаща, не сдвинув этот монолит ни на дюйм.

— Где мы?! Что это за место?! — Мой голос сорвался на испуганный, хриплый писк, а в глазах стояли слезы бессильной ярости. — Отпусти меня! Не смей касаться меня, слышишь?!

В ответ на мою вспышку он лишь молча, с пугающей медлительностью перехватил мое правое предплечье у самого локтя; его пальцы, обтянутые плотной темной кожей перчатки, сжались со стальной, непреклонной силой, заставляя меня глухо застонать от боли в суставе. Я испуганно, теряя последние остатки самообладания, начала быстро и бессвязно тараторить, пытаясь вырвать свою руку из его мертвой хватки, дергаясь всем телом назад и царапая его пальцы ногтями, но все мои отчаянные усилия были абсолютно бесполезны — он удерживал меня так же легко, как взрослый удерживает капризного ребенка.

— Пусти, пусти меня, чудовище! Ты не имеешь права! Мой отец найдет тебя, он убьет тебя! — Мои слова смешивались с сухими рыданиями, а внизу живота вопреки моему ужасу вновь предательски и жарко пульсировала та самая томительная, порочная судорога возбуждения, вызванная близостью его сильного тела.

Мужчина слегка наклонился ко мне, и из-под глубокого, нависающего капюшона вновь раздался его низкий, вибрирующий баритон, от которого по моей коже побежали ледяные мурашки, несмотря на царящий вокруг удушающий зной:

— Ты сама позвала меня, Кристин Беллроуз. Твоя кровь коснулась знака, твое желание открыло проход. Ты ждала меня.

— Нет! Это ложь! Я никогда не звала тебя, я даже не знала о твоем существовании! — закричала я, в упор глядя в темный провал его капюшона, где по-прежнему невозможно было различить лица. — Это было всего лишь дурацкое гадание, глупая шутка моих подруг! Как я вообще могла вызвать кого-то вроде тебя?!

Под капюшоном снова мелькнула та самая холодная, торжествующая ухмылка, обнажившая ровный ряд белых зубов, и это зрелище заставило мое сердце совершить дикий кувырок, застыв где-то в районе ребер. Не говоря больше ни слова, он протянул свою вторую руку, резко и жестко ухватил меня за левый локоть и одним мощным движением отклонил мое тело далеко назад, заставляя меня перевеситься через самый край отвесного обрыва скалы.

Я судорожно опустила взгляд вниз и в ту же секунду чуть не лишилась чувств от парализующего, дикого ужаса, сковавшего мои легкие: прямо под нами, в неизмеримой глубине гигантского кратера, бурлило, пенилось и клокотало колоссальное озеро раскаленной добела, ослепительно-оранжевой лавы. Потоки жидкого камня с глухим, утробным ревом вздымались вверх, выбрасывая в воздух тучи искр и едкого белого дыма; жар, поднимающийся от этой бездны, был настолько невыносимым, что кожа моего лица мгновенно запылала, а на сорочке начали появляться крошечные подпалины. Я поняла, что это был самый настоящий, действующий вулкан, и это чудовище притащило меня на его вершину лишь для того, чтобы принести в жертву этой огненной пучине.

— Нет, нет, умоляю тебя! Не надо! — Мой крик сорвался на безумный, истошный визг; я в полной панике, наплевав на всю свою гордость и гнев, судорожно вцепилась обеими руками в его плечи, вжимаясь пальцами в грубую ткань его плаща и умоляя не отпускать меня. — Пожалуйста, держи меня! Не бросай меня туда! Я сделаю все, что угодно, только не отпускай!

Он медленно опустил голову ниже, почти касаясь своими невидимыми губами моего уха, и его дыхание, пахнущее сухим пеплом и озоном, обжгло мою шею:

— Добро пожаловать в мой дом, Кристин.

И с этими словами его железные пальцы резко разжались на моих локтях, и он сильным, точным движением толкнул меня грудью прямо в разверзшуюся под ногами бездну кратера.

Я закричала так, как никогда в жизни не кричала, чувствуя, как земля уходит из-под моих босых ног, и в последнем, судорожном и инстинктивном порыве спастись мои пальцы сорвались с его плеч и мертвой хваткой вцепились в край его глубокого капюшона, с силой дернув плотную ткань назад и срывая ее с его головы.

И в эту последнюю долю секунды перед началом моего падения я наконец увидела его истинное лицо.

На меня смотрели два огромных, пылающих потусторонним, яростным кроваво-красным светом глаза без зрачков, в которых отражалась вся ненависть этого выжженного мира, а из его бледного, покрытого серым налетом лба поднимались два массивных, шероховатых красных рога, изгибавшихся назад подобно короне подземного владыки. Его красивое, но хищное лицо исказилось в диком, торжествующем оскале, когда мое тело окончательно сорвалось с кручи и стремительно полетело вниз, в клокочущую оранжевую бездну.

Воздух, уплотнившийся от невыносимого, адского жара, с ревом рвал мою истерзанную сорочку, когда я стремительно неслась вниз, в самую глотку ревущего кратера. Раскаленный пепел и хлопья черной, жирной сажи забивали широко распахнутый в немом крике рот, оседая на языке горьким, сухим порошком; гортань нестерпимо саднило, а к горлу то и дело подкатывала тяжелая, удушливая тошнота. Мои глаза, залитые горючими, непрекращающимися слезами пополам с едким дымом, уже практически ничего не видели, кроме этого колышущегося, слепящего оранжево-белого марева внизу, которое дышало мне в лицо запахом расплавленного камня и серного удушья. Но за мгновение до того, как столкнуться с бурлящей, вязкой поверхностью лавы, которая уже начинала нестерпимо, до пузырей жечь обнаженную кожу моих раскинутых рук и голых лодыжек, я судорожным, отчаянным усилием воли заставила себя перевернуться в воздухе лицом вверх. Задыхаясь от боли и рыданий, я устремила свой невидящий, воспаленный взгляд туда, в невообразимую высь, где на самом краю отвесной, парящей в дыму скалы все так же неподвижно стоял этот чудовищный рогатый силуэт с пылающими багровыми глазами.

Вся моя девичья гордость, весь накопившийся за этот бесконечный день эгоистичный гнев и ярость перед неминуемой гибелью слились в один безумный, хриплый выкрик, который я выплюнула в это свинцовое небо:

— Мразь! — И в ту же секунду мое тело с глухим, шипящим звуком погрузилось в кипящую, горючую смесь.

Боль не была мгновенной — она обрушилась на меня колоссальным, всепоглощающим веером, когда миллиарды раскаленных добела микроскопических игл одновременно вонзились в каждую пору моей кожи. Это было не просто горение, это было медленное, вязкое растворение моего физического естества в жидком пламени; я отчетливо чувствовала, как лопаются и сползают чулками пласты эпидермиса на моих бедрах и плечах, как тонкая батистовая сорочка обугливается и мгновенно исчезает, обнажая беззащитную плоть перед прожорливой стихией. Мои легкие, сделавшие последний непроизвольный вдох под водой из жидкого огня, взорвались изнутри невыносимой, разрывающей болью; сознание плавилось вместе с телом, и в этой безумной агонии я была абсолютно уверена, что это конец — моя грешная, эгоистичная душа навеки останется запертой в этом раскаленном жерле вулкана, обреченная на бесконечные, не знающие пощады мучения. Каждая секунда этой адской пытки растягивалась в вечность, сухой рот исходил немым криком, который уже не мог пробиться сквозь плотную толщу лавы, а сердце совершало свои последние, редкие и болезненные удары прямо в разрывающемся горле.

И когда я уже мысленно переступила порог небытия, приготовившись полностью раствориться в этой огненной бездне, все мучения резко, в один миг прекратились, словно кто-то щелкнул пальцами. Огненный жар исчез, уступив место сокрушительному физическому удару, который пришелся на мое левое бедро и ребра, когда я с высоты нескольких футов грубо и тяжело рухнула на твердую, сухую землю. От этого резкого столкновения весь воздух с хрипом вылетел из моих многострадальных легких, в глазах вспыхнули миллионы разноцветных искр, а к горлу вновь подступил тяжелый, удушливый спазм тошноты. Я лежала абсолютно неподвижно, распластавшись на животе, боясь открыть глаза и пошевелить хотя бы пальцем; все мое тело ныло от тупой, ноющей боли, но это была боль от обычного физического ушиба, а не от смертельных ожогов. Кожа, к моему полному изумлению, была цела — я не чувствовала ни сочащейся сукровицы, ни обугленных краев ран, лишь мелкую, неуправляемую дрожь, бившую каждую мышцу от пережитого шока.

«Я в аду, — эта мысль была первой, что оформилось в моем затуманенном разуме, пока я судорожно сжимала пальцами сухую земную твердь под собой. — Это точно ад. Настоящее, каноническое пекло, о котором так долго и занудно твердил приходской священник по воскресеньям».

От этого осознания из моей груди внезапно вырвался хриплый, сухой звук, который через секунду перерос в тихий, судорожный, истинно истерический смех, от которого заныли ребра. Я смеялась сквозь слезы, утыкаясь лицом в локтевой сгиб, и мои плечи мелко содрогались:

— Надо же... теперь я по крайней мере точно знаю... как выглядит это проклятое место... — прошептала я пересохшими губами, чувствуя, как горькая слюна обжигает гортань.

Мой эгоизм и вспыльчивый нрав, которые не смогли сломить даже эти адские муки, требовали немедленно подняться и встретить свою посмертную участь с высоко поднятой головой, пусть даже передо мной предстанут черти с вилами.

Преодолевая жуткую слабость в затекших конечностях, я медленно, опираясь на исцарапанные ладони, приподнялась с земли и огляделась по сторонам, готовая увидеть новые потоки огня и серы. Но то, что предстало перед моим взором, полностью разрушило все мои представления об адских чертогах, заставив меня в полном изумлении раскрыть рот. Передо мной расстилалась бескрайняя, сочная, изумрудно-зеленая трава, аккуратно подстриженная и ухоженная с такой тщательностью, словно над ней трудились лучшие садовники английской королевы. Воздух здесь был удивительно свежим, чистым и прохладным, в нем не было ни малейшего намека на удушливый запах гари или серы — лишь тонкий, едва уловимый аромат цветущей лаванды и мокрой после дождя хвои. Небо над моей головой сияло безупречной, пронзительной голубизной, на нем не было ни единого облачка, а ласковое, теплое солнце приятно согревало мои обнаженные плечи сквозь уцелевшие лоскуты моей ночной сорочки. Это место походило на какой-то заброшенный королевский парк или райский сад, скрытый от глаз смертных, и это разительное несоответствие с тем кошмаром, из которого я только что вырвалась, пугало меня едва ли не сильнее самого пламени.

Но я не успела как следует рассмотреть эту странную идиллию. Плотные кусты цветущего шиповника неподалеку с сухим шорохом раздвинулись, и оттуда быстрыми, рваными шагами ко мне направилось жуткое, уродливое существо, от одного вида которого у меня внутри все заледенело от парализующего страха. Оно было отдаленно похоже на человека, но его кожа имела землисто-серый, чешуйчатый оттенок, а за спиной лениво подрагивали два огромных кожаных крыла, напоминающие крылья гигантской летучей мыши. Его лицо было плоским, с коротким приплюснутым носом и узкими, вертикальными зрачками желтых глаз, которые смотрели на меня с холодной, хищной деловитостью. Существо остановилось в нескольких шагах, обдав меня резким, кислым запахом сырой кошачьей шерсти и старой кожи, и произнесло скрежещущим, похожим на трение ржавого железа голосом:

— Поднимайся, девка. Тебя уже заждались наверху. Не заставляй хозяина терять терпение.

При этих словах я испуганно вскрикнула, инстинктивно пытаясь отползти назад по мягкой траве, подтягивая колени к груди.

— Нет! Не подходи ко мне! Я никуда с тобой не пойду! — Мой голос дрожал от гнева и бессилия, а ладони судорожно искали на земле хоть какой-нибудь камень или сук, чтобы защититься.

Я резко вскочила на ноги, намереваясь рвануться в противоположную сторону, прочь по этой ухоженной поляне, но слабая, кружащаяся голова и дрожащие ноги предательски подвели меня. Крылатое чудовище даже не приложило видимых усилий: сделав один молниеносный выпад, оно мертвой хваткой своих когтистых лап ухватило меня за локти, безжалостно вздернув вверх.

— Пусти меня, мразь! Отпусти! — Я отчаянно забилась в его руках, пытаясь ударить его голой пяткой по чешуйчатой голени, но его хватка была подобна стальным тискам, которые лишь сильнее сжимались от моих движений, заставляя меня шипеть от боли.

Существо даже не удостоило меня ответом. Грубо дернув меня за собой, оно поволокло меня по ухоженной дорожке, вымощенной белым мрамором, сквозь этот странный, цветущий парк. Я шла, спотыкаясь на каждом шагу, мои босые ступни то и дело соскальзывали с гладкого камня на прохладную траву, а сердце колотилось в груди неровными, болезненными толчками. По мере того как мы продвигались вперед, деревья становились все более высокими и редкими, пока парк окончательно не оборвался у подножия колоссальной, отвесной скалы, уходящей своей вершиной в самую синеву неба. Я завороженно подняла свои заплаканные глаза вверх и почувствовала, как к горлу вновь подступает тошнотворный спазм изумления: вся эта гигантская каменная стена была буквально испещрена вырубленными прямо в породе роскошными домами с изящными деревянными балконами, колоннадами и подвесными садами. В воздухе над этой скалой, подобно стаям причудливых птиц, лениво кружили десятки других крылатых и рогатых существ; где-то совсем рядом, скрытый в зелени, с шумом низвергался хрустальный водопад, наполняя воздух прохладными брызгами и запахом озона.