Незамутненная и Неотразимый. Сладкая сибирская парочка

Почему ее так прибить охота?

Все подтягиваются к столу. Разбирают бокалы, одна Лина грустная сидит. И как-то мне не по себе от этого от вида отрешенного.

Н-не … Хорош. Не туда я поворачиваю.

Дурак внутри побеждает. Че там маскироваться-то! С веселой злостью подхватываю претендентку на веселую ночь и залихватски ору.

— Правда, что скисли? Свадьба у нас или что? Макс, пошли баню подкинем.

Лина так разочарованно выдыхает. Смотрит, будто я ей что-то должен. А я никому и ничего! Понятноо?!

Опрокидываю стопку. Смачно засасываю леопардовую вместо закуски. Рвет в груди, тянет.

Канарейкин подходит и что-то Линке втирает. Она смущается. Кутается в пушистый плед. Одни пальчики голыми оставляет. Она без носков. Холодно же. Зарраза босоногая!

— Канарейкин, пойдешь с нами, – стягиваю с шеи цепкий хомут не глядя. Мое внимание занято. Он отмахивается. – Канарейкин!

— Да пусть сидит, – хватает за рукав Макс. – Дай им поговорить.

— Мгм, – несет напропалую по ебанутой причине. Какой? А я не знаю. – Ща дам.

Направляюсь за котом. Не хер эту сметану жрать. Не твоя она. Она ничья.

Меня гребут.

— Да идем же, – с силой выволакивает. Отряхиваюсь от морока, как псина. Смахиваю с лица гримасу. Что это было-то? – Дав, – внимательно смотрит Ермаков. – Тормозни. Или туда или туда, сечешь?

Не секу.

Алкашка в башке гуляет. Мне ее надо вытравить. Иначе будет плохо.

— Давай в баню, – сквозь зубы тащу. – Че-то повело.

— Повело, – вываливаемся на улицу. – Ой, как повело, – ржет, скотина.

Огибаю Макса, молча топаю в баню. Жарко тут. Подкидываю дрова, проверяю все на наличие. В предбаннике большой стол. Там чай, вкусности разные. Девчонки уже успели накрыть тут. Ну и пивас, конечно.

— На мою не смотри, – предупреждает Ерема.

— Че?

Не понимаю.

— Мы с девчонками парится будем, – нарочито грозно рычит. – На мою не смотри, – повторяет.

— Дурак? – вызверяюсь. – За это можешь не выговаривать.

Потом до мозгов доходит.

То есть как это. Вместе?

Присаживаюсь на лавку. Зашибись, чо.

Глава 6.

— Ты в простыне парится будешь? – с надменным смешком интересуется Лола.

Как выяснилось так зовут леопардовую даму.

— У нас дресс-кода нет, – пожимаю плечами.

Быстро заплетаю волосы в косу. Мне если честно вообще в баню не хочется. Настроение пропало. Мужчины сидят там уже давно. Жар ого-го, а я его не очень переношу. Но мне надо чем-то себя шокировать, поэтому все же решаюсь.

Лола медленно встает нарочито демонстрируя нам безупречную фигуру. Пышная грудь, узкая талия и красивые бедра. Все это упаковано в мини-бикини.

— Пойду, девочки, – напоследок выпивает бокал шампанского. Вот странная. Я бы никогда не решилась на алкоголь, а она не стесняется. Хлебает будь здоров. – А то Давидик без меня заскучает.

Виляя достоянием, распахивает дверь.

— Маальчикии, к вам можно? Ой, – шаловливо взвизгивает, – как жарко. Давид, ты …

Дверь закрывается.

Ника осторожно выдыхает. Задумчиво собирает волосы в пучок.

— Лан, с какой она стороны-то была на свадьбе? Всех перебрала, не могу вспомнить.

Лана распускает узел простыни, натягивает шапку для парилки.

— А я не знаю. Не с моей точно. Какая важная, да? – изображает Лолу, как она томно порхает ресницами. – Такая прям уси-пуси-лилипуси. Давидиик, – пищит.

Прыскаем со смеху. Не прижилась она у нас. Лола больше с мужчинами в кампании. Вставляет там свои пять копеек, они из вежливости слушают.

— Липучка. Поражаюсь, Бесаев нормальный парень. Зачем ему эта курица размалеванная? – недоумевает Ермакова.

— Не говори. Но ты же знаешь Даву, – Лана допивает свой жасминовый чай. – Там кроме одной ночевки ни черта не светит. Так, – небрежно отмахивается, – очередной расходник. Лина, идем?

Мнусь и ежусь.

Честно?

Я стесняюсь. Купальник раздельный. И я не думала, что придется парится с парнями. Выделяться и выделываться не хочется, но если бы знать, то взяла бы слитный. Не в лучшей форме я сейчас. Правда компклексую. Бывает у нас такое у девочек, что поделать. И Лола эта еще так поглядывает на всех свысока.

— Девчонки, – мучительно краснею, – понимаю, что не перед кем, но что-то я …

Ника и Лана разом оборачиваются.

— Стоямба! – стучит по столу Ника. – Что такое? Давай как на исповеди.

Сползаю по стене. Они же свои, им можно. Поэтому зажмурившись, выпаливаю.

— У меня жопа толстая.

— Пхах! – Лана давится смехом. – Снимай простынь и разворачивайся.

— Вы чего? Офигели?

— Снимай! – стучит по столу Ермакова.

Переглядываются с Ланой. В глазах воинственность и решимость оценить мой зад беспристрастно. На самом деле знаю: догадались девочки, что меня зацепило. Такая я ранимая, ага.

Стягиваю ткань и даю обзор.

Позади меня рокот то ли восхищения, то ли осуждения. Растерянно оборачиваюсь.

— Зачет! – показывают обе два оттопыренных пальца. – Самый сок.

— У меня такая же, – встает Ника, – смотри!

Да. Такая же. И, кстати, очень ничего смотрится. Не такая уж и большая!

— Сказать по секрету? – понижает голос Лана. Из парилки несется молодецкое гиканье. Слышится возня и хлесткие удары. – Они тащатся от таких. Тощие попы любят единицы. Прям единицы! А ты, Лин, огонь-девка. Вот ты ноешь, что эти три несчастные килограмма набрала, а тебе без них хуже было. У красивой девушки попа просто обязана быть!

Ника важно кивает.

А правда, что это я? Слова девочек меня очень бодрят. Плевать там на всякие идеальные фигуры. Я такая какая есть, я прекрасна, а остальные пусть идут в баню.

Скидываем простыни, надеваем шапочки.

— О, боже, – хапнув горячего воздуха пищит Ника, – что за пекло!

Крадемся по стеночке и присаживаемся на самую нижнюю полку. Привыкаю долго. С трудом выравниваю дыхание. Пар. Жар. Хохот. Благо места много. Тут метраж закачаешься. Девчонки располагаются рядом, укладываются поудобнее.

Сквозь пар вижу, как на лавке лежит Саша. Макс в низко надвинутой шапке парит его с двух рук. Спина огненная. Булатов довольно рычит. Просит еще. Боже мой! Вот мазохист.

Меня прошибает жаром и тихонько расслабляет. Уже есть силы перекинуться парой слов, даже посмеяться над Сашкой, которого все-таки умотал Макс. Саша вылетает из парной. Слышится удалецкий ор и звук льющейся воды. Опрокинул на себя ледяную. Кошмар!

— Детка, иди сюда, – Макс манит Нику. – Ложись.

— Не-не-не, – сматывается на полку повыше. – Я еще не вспотела как надо.

— Даа?

От его «даа» и жаркого взгляда становится неудобно. Блин, вот я зажатая. Ну любят эти двое друг друга до одури. Ника игриво хихикает за моей спиной. Макс бросает веник.

— Тогда я к Сане. Гляну, чтоб молодцом был. Ему еще отрабатывать. Меня парить.

— Я тоже остыну, – отлепляется от стены резиновая Лола.

Шатаясь, выходит.

Боже, какая дура безголовая. Слышу, как недовольно шипит Лана.

— Дав, ну вот что ты? Припер ее сюда, – смотрит на самый верх.

— Я?! – красный как рак Бесаев сползает вниз. – Она сама приперлась.

— Ну ты же с ней, – морщит нос.

— Я?! – Бесаев поправляет максимально короткие шорты. Где только взял такие. Натягиваю пониже шапку. Закрываюсь. Чего я там не разглядывала? Мощные спортивные бедра и груду стальных мышц. Вот еще! – Бог с тобой. От скуки с ней маюсь.

— Шалопай, – швыряет в него веник.

— Ага, – лыбится как дурак.

— Девчонки! – наперебой зовут своих мужья.

Они срываются с полок и несутся к ним. Дверь хлопает и вуаля. Не успеваю … я …

Остаюсь один на один с Давидом.

— Как дела? – подмигивает. Нагло ощупывает взглядом все точки практически голого тела. – Не жарко?

Глава 7.

Ну вот и все. Злорадство захлестывает злобным капюшоном мозги.

Щас ты веником отгребешь по самые помидоры, певичка канарейкина. Толкаю свободную лавку к двери, перегораживаю выход.

Вторую ставлю ровнее, поминутно поглядывая на Лину.

— Ты что делаешь? – подозрительно.

— Не видишь? – хлопаю по деревяшке. – Ложись!

Командую, поверчивая веник в руке как саблю. Прям наебываю им, как казак. Даже шапку войлочную набекрень сдвигаю.

Ой-ся ты, ой-ся, ты меня не бойся. Я тебя не трону, ты не беспокойся. (рус. народ. песня – прим. авт.)

Напеваю.

— Давай, Лин. Мы же парится пришли.

— Ты дурак? – подскакивает, опасливо таращась.

— Почему это?

— Я с тобой парится не собираюсь. Выпусти.

— А что мордой не вышел?

Меня снова несет. Какого в невменоз впадаю, сложно ответить, но я сука туда не впадаю, я влетаю.

— Погоди, ты пьяный?

Есть капля, но хер там признаюсь. Почти все вышло. Макс все выхлестал, пощас спина стружкой сходит. Так вениками отходил, думал кончусь на этой самой лавке.

— Не. Я как стекло.

Лина подрывается, подходит ближе. Нагло разглядываю ее прелестные прелести. А она очень даже аккуратненькая. Сисечки прям такие, так и хочется потрогать. Вон как выпирают. И, конечно, жопка огонь. Бедра, кстати, тоже заманчивые.

— Глаза протрешь!

— Они застрахованы, – ляпаю.

— Ммм. Иди к своей даме, Бесаев. Что ты ко мне прилип, как банный лист к жоп …

Зажевывает слово.

— Вот видишь, Лин. Все наши разговоры к твоей подушечке скатываются.

— Чтооо? Подушечке?

— Ага, – делаю шаг ближе. – Пора на экзекуцию, художница незамутненная моя.

Если бы я знал, то никогда не подошел. Никогда!

Только и успеваю заметить потрясающе быстрый хват шайки с водой. Все как в кино. В морду мне летит вода, таз падает прямо на пальцы ног, отбивая их к такой-то матери.

Что-то с сознанием и телом приключилось, раз отреагировать не успел. На тренях бы парни засмеяли.

— Аааррр, да чтоб тебя! – с тусклым ором падаю на пол, хватаясь за пальцы.

Лина перемахивает через меня. Ужасный скрежет лавки заставляет изогнуться на мокром полу. На черта я развернулся посмотреть?!

Витым набалдажником ножки припечатывает в лоб. Из глотки неконтролируемо льется луженый вой. Мне впервые в жизни больно жесть как.

Я … Че эт … Трясу головой. Пытаюсь встать и никак. Больно! Что происходит, а? Очумело пялюсь в потолок.

Как можно скалиться при ранении, держаться так, что врачи обалдевали и охренеть от удара тазиком с деревяшкой?!

— Встану. Найду. Задушу, – с трудом сажусь на полу, пытаюсь поймать реальность. Наконец наступает долгожданное просветление. – Долбанутая! – ору Линке в спину.

— А ты придурок неотразимый!

Зажав лоб, пытаюсь подняться. В парилку влетают мои.

— Чо такое? – Саня подает руку.

Сжав зубы, цепляюсь.

— Попарить хотел. Ничо .. такого. Мммх, – скрежещу.

Слышу, как в углу загибается от хохота Макс, следом как девчонка прыскает Саня. Вот это не друзья.

Гандольеро в лодке они. Вот кто!

Держусь за стеночку. Из парилки выхожу на пятках. Пальцы … Ооо, бл … Ничосе. Вот козень она. Зараза попастая.

Глава 8.

— Что за грохот?

Отмахиваюсь и накинув офигительно большой мужской тулуп, спешу на воздух. Плевать на пневмонию. Лучше помереть, чем расплачиваться сейчас за попытку обезвредить преступника. Юркаю на выход мимо всех. Бегу, как таран на ворота. Сшибаю по пути покачивающуюся леопардиху.

— Где тут поспать можно? – озирается.

Ооо, развезло-то как. Останется Бесаев сегодня без сладкого на ночь. Королевишна его в беспамятстве пребывает.

— Лин, ты куда? – хором кричат девчонки.

— Сейчас я.

И фьить!

Глотаю воздух огромными порциями. Отбила пальцы, в лобешник Бесаева нечаянно оприходовала. Он там живой вообще? Секунду жрет чувство вины, а потом приходит злость. А нечего! Парить он меня собрался.

Да меня без моего согласия. Без моего разрешения! Пальцем никто и никуда и ни во что. Не то, что веником! Заррраза!

До ушей долетает мощных хохот и недовольный голос Давида.

Живой. Фу-х. Колотящееся сердечко отпускает.

Они там ржут, а мне обидно. Цель насмешки выбрал гад этот? Что я ему сделала?

Понимаю, что смешно может и все такое, но почему именно прилетающее от Бесаева кажется настолько обидным? Далась я придурку.

Зад его не устроил! А меня он устраивает. И девчонки вон говорят, что все ок. Чего прилепился?! Ору в душе. Скотобаза мышцатая.

— Лина, – укутанные Ника с Ланой выходят. Тихонько становятся рядом. – Мы ему сказали. Не переживай.

— Мгм, – пищу. – Да мне все равно. Просто тазик неудачно упал.

— У него такая шишака на лбу, – не выдержав, закатывается Ланка. – А-ха-ха! Пр… ростииии … Не могууу … Ой. Не могууу.

У Ники начинает трястись плечи от смеха. Виновато смотрят и не могут остановиться. Ну что с них взять. Смехотушки мои ненаглядные.

— Его так еще никтооо … Ха-ха-ха … не отшивааал. А-ха-х! Фуу-х!

— Не придумывайте, девочки, – отгораживаюсь. – Давид пьяненький был. Ничего такого.

Навешали уже того, что нет. Вот фантазия какая у друзей, ну куда сочинять-то? Просто обстоятельства и всем весело, вот и разыгралось воображение. Никто же не думал, что придурошный вход перегородит. Вот все и подумали лишнего.

— Ды даа, – успокаиваются.

— Что там с дамой его? – спрашиваю.

Чисто ради интереса.

— Он уже забыл про нее, – отмахивается Лана.

Дверь распахивается. Невесть откуда взявшийся Канарейкин тащит Лолу, неэлегантно перевалил через плечо. Пришел, наверное, пока мы в парилке были. Спрашивает Нику куда положить сей ценный груз. Болезнь «перепил» внезапно организовалась у томной соблазнительницы. Ника подробно объясняет под невнятное мычание Лолы.

— Какая интересная дамочка, – задумчиво комментирует в след. – Хотела с помощью алкоголя придать глазу шаловливый блеск и ужралась вусмерть. Да уж.

— Да уж, – вторим ей.

— Лин, ты с ума сошла? – возмущается Ермакова.

Непонимающе смотрю на нее. Она сердито опускает взгляд вниз и выразительно показывает на мои стопы. Блин, я в сланцах. Рука-лицо. Поджимаю пальцы. Ведь стояла одна и ничего не чувствовала, а теперь прям капец как холодно становится.

— Немедленно заходим, – безапелляционно толкает нас Лана.

Я цепляюсь носком, чуть не падаю. Хватаюсь за притолоку, утыкаясь во что-то голое. Что это?

— А че эт мы тут падаем?

Провались ты пропадом, паяц!

С тоской наблюдаю, как девочки удаляются. Мне же опять предстоит поединок с судьбой. Только в этой раз ни тазика, ни ножки от крепкой лавки. Отступаю назад.

Бесаев в одном полотенце. От влажного тела валит пар. На лбу правда шишка, но то ли подруги преувеличили, то ли она сдулась уже. Так, ссадина. Ничего сверхвыдающегося. А пальцы да, счесаны капец как. Но хоть не отвалились и то дело.

В общем урон считаю незначительным, так что …

— До свидули! – гавкаю, как овчарка.

— Давай покусай еще вдобавок, как раз не хватало, – выщемляет назад в как это в бане называется? Прихожая? Бросает передо мной короткие валенки. – Обуйся. Ноги отмерзнут.

— Обойдусь без них, все равно ухожу, – пытаюсь как-то обтечь мускулистую гору тела.

— Стой, Лин, – хват заставляет вздрогнуть. – Давай поболтаем немного. И обуйся говорю. Холодно!

Глава 9

— Давид, – на него не смотрю. Не хочу и все тут. Что я там не видела? Ходит тут голым. Дурак! Он к даме вышел или где? Мог бы и срам прикрыть. Выпячиваю губу, назидательно философствую. – Я понимаю, что наш диалог сложился несколько, – закатив глаза, щелкаю пальцами, – неподобающим образом, но смею заметить, что произошедшее … эээм … в парной никоем образом не преследовалось мной в целях …

— Эй, – присаживается, заглядывая в глаза. – Але! Аллеее! Я на лекции что ли какой? Хер понял?

— Кхм, – выразительно- терпеливо кашляю.

Так …

Скажите мне, господа? Какого черта, как только ты пытаешься блеснуть словарным запасом и вывести диалог на новый уровень, чтобы не думали там всякие, что все женщины сводятся к уровню леопардовой зоны глубокой депиляции мозга и в целом способны вербально решить проблемы в качестве …

Поднимаю глаза.

Господи.

Ну перед кем я стараюсь, а? Лупится, как Алеша Попович в одноименном мультике. Накидываю броню глубже, потому как чувствую той самой точкой, не отошью сейчас любыми способами, хлебну я горюшка. Не то, что Бесаев пристает. Я работаю на опережение.

— Лин, ты че? – обескураженно спрашивает. – Перегрелась что ли? Выражение лица смени пожалуйста, а то мне прям не по себе.

— В смысле?

Вытаскивает сигарету. Закуривает, размахивает дым возле меня. Не вынеся вонищи, оглушительно чихаю.

— На математичку сейчас мою похожа. Та, как заводила про свои формулы-хуермалы, меня в пот кидало. И главное, лицо один в один. Прикинь? Выражение в смысле.

Снять, что ли, валенок дать Бесаеву по шее? Или бороться бесполезно?

Уныло набираю воздух.

Плевать на все.

Устала от возни.

Пойду я прочь.

— Давид, – впервые по-человечески говорю. – Хватит вести себя, как дети. Извини, что я сок на тебя пролила и все такое. Но ты тоже хорош, – не забываю на его косяки указать. – Хватит задирать. Не знаю какие цели преследуешь, поверь ты не в моем вкусе.

Бесаев внимательно слушает мою тираду. Поглядывает сквозь ресницы, такой весь из себя. Но что-то цепляет все равно. Хочешь не хочешь, красивый подлец. Это так я, к слову, говорю. Мне так-то другие парни нравятся. Посубтильнее, попроще и вообще.

Я замолкаю, он отвечать не спешит. Стоит себе, пускает густой дым кольцами. Так и будем медитировать, не понимаю!

— А кто в твоем вкусе? – небрежно.

Играет надменно бровями.

Не хочет по нормальному. Видно по лицу. На хрена тогда выперся? Продолжить разговор в стиле детсад штаны на лямках. Да кто его такого на работу взял? Он же абсолютный конченный раздолбай.

— Леха Питковский (искаженное вы сами знаете чье имя, – прим. авт.) Он хотя бы умный и поговорить есть о чем.

— О как, а че у меня херовая шапка? – стягивает. Пристально рассматривает. – Не таблетка канеш, как у него, и кабриолета у меня нет, но в целом я тоже зачет.

Глаза дальше не закатываются. Я бы закатила, но физически места больше нет. Если поднатужиться, назад они не вернуться.

— С тобой говорить бессмысленно. Паяц. Пусти, я замерзла.

— Стой, – взгляд мимо меня. Наклоняется к ушку и так проникновенно раздает. – Мне бы только смотреть на тебя, видеть глаз злато-карий омут и чтоб, прошлое не любя, ты уйти не смогла к другому. Поступь нежная, легкий стан, если б знала ты сердцем упорным. Как умеет любить хулиган. Как умеет он быть покорным.*

(Любимый мой Есенин – прим. авт.)

Замираю под шепот. Меня буквально парализует. Он так читает стихи, что сердце колотится как сумасшедшее. Стихи наспех не выучены, Давид их определенно знает, раз так умело расставляет интонационные паузы. В шоке поднимаю на Бесаева взгляд.

Что происходит? Какого черта он меня мучает? Или поражает. Я не знаю.

— Шаганэ, ты моя, Шаганэ, – продолжает, пристально глядя в глаза, – Потому, что я с севера, что ли. Я готов рассказать тебе поле. Про волнистую рожь при луне, – затягивается. – Достаточно?

Отмираю. Меня буквально вырывает из плотного слоя.

— Что?

— Достаточно? – злой прищур.

— Чего достаточно?

— Того, блядь! – тушит окурок. – Понять, что я не тупой качок!

— А причем тут это? – теряюсь.

— При том, Лина. У тебя на лбу презрение ко мне большими буквами написано. Начиная с того сраного кафе, заканчивая сейчас. Вот поэтому тебе за жопу прилетело. Хотя она у тебя очень даже ничего.

— Замолчи, – останавливаю.

Мы стоим как две бойцовые собаки. То грыземся, то в ожидании. Только чего? Собаки хотя бы знают, что делать дальше, а мы нет. Вот я не понимаю, он так клеит меня или где? Что это блин такое? Что сие значит, ааа?

Да с какой стати. Почему я должна подстраиваться под его дурацкие выверты?

— Короче, я приходил мириться. Извини.

Не затягиваю паузу, хотя насмерть обескуражена происходящим. Вида не показываю. Подумает еще, что меня стихи Есенина наповал сразили. Хотя да. Сразили. Это же Сергун! (так называли Сергея Александровича друзья – прим. авт.) Золотая голова. Устоять без вариантов.

— Извиняю.

— И все? – округляет глаза.

— Что-то еще?

— А ты извиниться не хочешь? – застывает в ожидании.

П-ф-ф.

— Я? – думаю очень внимательно. Так … Там еще цветы сломанные были. Пожимаю плечами. Улыбаюсь – Нет!

Сматываюсь.

Глава 10.

Стоять голожопым на морозе и думать – это мое все. Остальное так себе. Стихоплет-с. Поперло в поэзию, мать твою.

Поднимаю ворот бушлата, зло пялясь в темноту. Хотя какая темнота. Звезды тут загляденье. Задираю голову. Как на ладони лежат.

Красота. Тишина. Благодать.

И зараза эта.

Передергивает аж.

— Словил клина, – пораженчески бурчу.

Тут можно говорить. Никто не увидит. Все спят. Время часа три ночи. Или утра. Похрен какое время суток. Все равно не до сна. Все подружки по парам, а я в гордом одиночестве. Алкашка Лола спит как сурок, да и не очень-то и хотелось. В смысле хотелось, но не с ней.

Короче! На хрен!

Не извинилась.

Вот козень. Ни в какие ворота. Прочесываю пятерней затылок, пытаюсь расчехлиться, что Линка себе вообразила? Да от меня все девки тащатся. Мне ничего делать не надо, они сами в руки падают.

Только этой барыне не зашло.

Видите ли я, типа, недоразвитый? Ни хера не угадала, дорогая. Про поэзию слыхала? Это я тебя еще на выставку Рубенса* (знаменитый художник на картинах которого дамы размера иск-эль – прим. авт.) не водил. То есть … как раз на эту выставку не поведу. Иначе сожрет с костями. Можно на … на … Шишкина* (знаменитый художник, славящийся прекрасными картинами о природе (и не только) – прим. авт.)

Вбиваюсь затылком в торец дома. Дожил, блядь. Сам с собой разговариваю. Доказываю стенке от дома, что я не пустоголовый. Провались пропадом тот момент, когда с Линкой зацепился. Не мучался бы. Теперь из головы не идет.

Хлоп. Скрип. Скрип.

Я же не пьяный? Встряхиваюсь, как псина. Нет. Все нормально. После парилки ни капли. Тогда почему слуховые галюны наступили? Цепко осматриваю территорию. Бесшумно подхожу к углу. Протираю глаза.

Фигура. Женская.

Волосы наядовской волной по спине рассыпаются. Колышутся в полном безветрии. Шелковистая жемчужная ткань сливается со снегом. Такое ощущение, что призрак не идет, а плывет. С развесистого куста неожиданно взлетает огромная птица. Наяда тихонько взвизгивает, разгоняет нежной рукой сыплющийся снег и, рассмотрев улетающие крылья, тихо хохочет.

Замираю.

Га-лю-ны … Не дай бог. Протираю снегом лицо. Но как же красиво-то.

Переливчатый хрустальный смех трогает затаенные навсегда засекреченные струны души. Она у меня есть, да. Спрятана, как кощеева смерть, но это не важно. Душа звенит сейчас.

Наяда поднимает голову к звездному небу и, мне кажется, что свет небесных тел оттеняет ее кожу. Играет, переливается. Мраморная, воздушная, такая красивая девушка.

С трудом двигаю пальцами рук. Как в сонном параличе сейчас плаваю. Колдовка какая-то. Чародейка. Неужели чудится?

Раскидывает руки, кружится. Волны ткани облепляют ноги, а потом разлетаются. Мелькают коленочки. Волосы тоже разлетаются. Поет что-то. Изо всех сил реанимируюсь, прислушиваюсь.

— Даже если землю покроют дожди, солнце раствориться в бездонной ночи. Чувствуешь свет изнутри? Это любовь, что озаряет вес мир.*

(Любимая песня героини, Мирави – прим. авт.)

Подождите …

Отмираю.

Лина!!!

Меня вышвыривает из потустороннего. Очумело моргаю. Это что такое? Почему не спит? Куда идет? Что происходит?

Лина прибавляет шаг, быстро скрывается в бане.

Какого черта?

Кстати, о нем. Там колдуют, да? Бабушка в детстве что-то рассказывала. Так и знал, что она ненормальная. Вот, сошелся пасьянс. Отмираю окончательно. Ну шибанутая, хуле. Кто будет мотаться посреди ночи по баням? Только ведьмы! Поэтому меня к ней и тянет. Пасьянс сошелся.

Сейчас я тебя, моя хорошая, рассекречу. Что ты, кто ты и чем дышишь. Вот вам и скромница с претензиями.

Тихо направляюсь за ней. Пока иду, ересь в башке перебираю. Я, наверное, окончательно крышей поехал, если в Лине пытаюсь этакое нарыть. Вот нельзя просто признаться себе, ты идешь потому, что в шоке от неземной красоты девушке. Сразили тебя наклеп танцы под звездным небом, че наворачивать мистификацию.

Но с другой стороны …

Тихо поднимаюсь по порожкам. Света нет. Тускло мерцает фонарь внутри.

Красивая Линка, сил нет. Мелькают в сознании кадры, где она в купальнике. Грудь, талия, бедра молочные. И попочка сладенькая. И губки у нее вау-вау. Едва не задохнувшись, сгибаюсь пополам.

Вот тебе, Бесаев, лови приход. Ходил неделю нетраханный, ешь результат.