Незамутненная и Неотразимый. Сладкая сибирская парочка

Елена Волкова

Незамутненная и Неотразимый. Сладкая сибирская парочка

Глава

Глава 1.

— Ты мне на ногу наступил! – задушено шепчу, психую неимоверно. – Слышишь ты, медвежатина!

Бесит. Мышцатый центнер в смокинге. Позер! Выпендрежник. Нашли свидетеля на мою голову. Никого получше что ли не было. Имечко еще дебильное. Давииид! Тьфу!

— Согласны ли Вы, Светлана Сергеевна Брусничкина, взять в законные мужья …

Не выдержав, придвигаюсь ближе к пафосному дружку жениха и втыкаю палец в лощеный бок. Ноготь трещит. Закусываю от боли губу. Не орать, Линка. Ты свидетельница на свадьбе у подружки. А этот урод свидетель.

— Уймись, придурочная, – шипит, отступая назад.

Закатываю глаза от облегчения. Нога. Боже мой. Она оживает. Чувствую, как кровь циркулировать начинает.

— Сам ты придурок! – сквозь зубы шепчу.

На нас начинают оглядываться. Мило улыбаюсь в ответ.

Все. Всеооо! Стоим тихо.

Бесит все равно.

Сразу не сошлись характерами. При первой же встрече повел себя как надменный идиот. Видите ли художницы ему странные и незамутненные. Прям так и ляпнул. Еще и за глаза мой зад обосрал. Не любит он, видите ли, выдающиеся горные перевалы.

Спотыкается об них. О них … Об их … Об тебе-об мене! Какая разница!

Ааа!

У меня всего размер сорок шесть, возможно с половиной. И то только низ. Обсуждает он. А я все слышала.

И на ногу наступил специально. Вымещает за то, что в кафе сироп прямо на башку вылила. Мстила за комментарии пятой точки. Объяснила же – спотыкнулась (намеренное искажение выражений, героиня злится до белых глаз. Если что Лина грамотная, просто не в себе сейчас – прим. авт.)

— У тебя платье сзади зажевало, – глядя вперед, по-змеиному улыбается.

На лбу выступает пот. Черт. Я же до начала церемонии в туалете была. У меня стринги, а платье многослойное. Неужели что-то попало куда-то.

Стою с каменным лицом, неспеша завожу руку назад. Медленно тискаю ткань и … есть немного. Одна складка запуталась. То есть не запуталась, а именно зажевало. Наливаюсь краской.

Бесаев это видел, так?

Видел.

Челюсти от обиды сводит. Также не мигая таращусь перед собой. На кого мне злиться? На свою Мадам Сижу? Поправилась чуток и что?

Ненавижу! Не-на-ви-жу!

Скашиваю глаза вбок. Лыбится падлюка.

— Тебе показалось.

— Мда? Просто у кого-то слишком большая Ж.

— Заткнись!

Я сейчас ему глаза вырву. Прибавила всего лишь три килограмма. Заедала стресс. У меня вдохновение пропало, заказчик не купил вторую по счету картину.

Не бесаевское собачье дело какая у меня ягодичная зона.

— Согласны ли Вы, Булатов Алесандр …

Хмыкает. Всем видом выражает свое пренебрежение. Обвожу взглядом зал. Да на него тут все дамочки слюни развесили, есть отчего шкалить ЧСВ. Сейчас я его немного потушу.

— Давидик, – по-человечески сердечно зову. У Бесаева дергается глаз. Напрягается в ожидании. Прааальна, так и надо, напрягайся. Злорадствую по-черному. Отлично. Лови фашист гранату. – У тебя писюн крошечный, раз на мне решил плоское чувство юмора отточить? Девки совсем не дают? Че морда такая злая?

Морда реально вытягивается. От полыхающего пламени в глазах приседаю немножко. Закипела в жилах кровушка, да? Неотразимый вызверяется, как будто ему что-то реально оторвали.

— Показать?

— Не надо!

— Я могу, – медленно тянется к ремню. – Хочешь?

— Не надо сказала.

— Ссыканула?

— Что за слово? – зверею. – Ты как со мной разговариваешь?!

Не хватало тут еще устраивать демонстрации. Вызывающе хорохорюсь, но как ни выкруживай – опасаюсь. Весна. У людей обострение. А то правда штанишки сбросит, кааак покажет. Такую свадьбу гости на всю жизнь запомнят, а Булатовы меня укокают за провокации. Задела самое сокровенное, что ж теперь. А не надо было меня трогать. Задираю нос.

— Художница, – рычит, – незамутненная.

— Властью, данной мне …

— Да иди знаешь куда! – давлюсь негодованием. – Болван неотразимый.

Бабах!

— Объявляю вас мужем и женой.

Все подходят, поздравляют Булатовых. Давид тоже куда-то сматывается. Слава Богу! Хотя бы подышу кислородом. Вокруг столько цветов, я стою как отмороженная.

Мммх. Кажется, разбудила вулкан. Отмираю, быстро бегу к Лане с Сашей. Собираю букеты, складываю. Их так много. Молодых завалили розами, лилиями, кто-то пионы притащил. Где только взяли!

Красотиищааа!

— Линочка, – шепчет Булатова, – умоляю дай, пожалуйста, косметичку. Блеск, – показывает на смазанные губы.

Саша ее зацеловал.

Нервно подмигиваю, вприпрыжку несусь за помадой. И вдруг на пути врезаюсь в Давида.

В руках плошка с цветами. Желтыми! Она такая пыльная и замызганная, что даже жалко растение. Паутины капец! Непонимающе поднимаю глаза на придурочного.

— Что это?

— Букет для свидетельницы, – душевно говорит, будто мы столетние близкие друзья. – Специально выбирал. Эксклюзив. Держи.

Всовывает в руки исчадие и сразу сваливает.

Стою. Держу. Это что такое???

Таак. Они пластмассовые. Пластмассовые!

И еще злосчастные цветочки сверху формой похожи на нее. На точку эту. Мою в смысле. Так разве бывает?! Цветок похож на Ж.

Ах, ты ж падл… То есть гадский гад.

Ладно. Хватаю воздух огромными порциями. Ладно я сказала. Прищуриваюсь, ловлю свое отражение в зеркало. Господи, что там за ведьма с всклокоченными волосами и перекошенным лицом?! Натужно сама себе улыбаюсь. Нет. Так еще страшнее.

Видит Бог. Я не хотела этой войны. И не я ее начала.

Аккуратно ставлю нечто желтое на подоконник. Мстительно беру в прицел Бесаева и забыв про блеск направляюсь к неотразимому Дону Педромэну (понятия не имею кто это, видимо, страшное ругательство по мнению ГГ – прим. авт.)

Глава 2.

Мне никто не даст арбалет? Я просто-напросто хочу вырубить тамаду. Тамаду и его конкурсы.

— Боже мооой, – закусывает губу Лана. – Саша, кто ему в руки микрофон дал?

— Да ладно, пусть оторвется, – смеется Булатов. – Дядька не так часто в гости приезжает. Он очень радуется за нас, детка. Еще пара конкурсов и все нормально будет.

Лана поворачивается ко мне. Угорает.

А мне не смешно.

Товарищ дядя Вася так-то нормальный мужик. Он в своем сельском клубе главный культмассектор. Вот и исполняет на свадьбе у Саши. Подароок! И ладно бы других задействовал, он меня замучил. Я уже в трех отдувалась. Даже козлу Бесаеву замстить не успела.

— Потерпи, пожалуйста, – шепчет.

Что ради подруги не сделаешь. Вздыхаю, но, конечно, терплю. Свадьба огонь! Если по-честному. Тут всего в достатке. Весело и с душой. И стиля хватает, и откровенной по-настоящему нашей русской веселости. Безбашенной и родной.

— Не бери в голову, – обмахиваюсь.

— А где Давид, что ты одна все время за свидетелей выходишь? – осматривает зал.

Морщусь, будто пропавший суп глотнула. Вооот! Вот в чем дело. Вот моя основная причина раздражения. Этот индивидуум ушел в известном направлении с обильно пускающей на него слюни девицей.

А я тут отрабатывай.

— Да чтоб его понос пронес! – рявкаю. На вопросительное взгляд подруги поправляюсь. – В смысле думаю он где-то там. Ну, Лан, сама по суди. Так жрать! Будто с голодного края.

— Да пусть ест. Не жалко. Дава путем не питается. Пашет, как конь.

— Ну вот. Готовился, – разливаюсь ядом.

— На сцену приглашаются свидетели!

Краснею от злости, глядя на молодых. Булатов поперхнувшись от дикого ржача сгибается. И за ним моя предательница подруга подхихикивает. Вот заррраза! Что с них взять. Муж и жена одна сатана.

Но я тоже жизнью битая. В смысле конкурсами.

— Дорогой дядя Вася! У нас отмена. Свидетель отлучился по скоропостижным обстоятельствам. Иду на поиски, – пячусь на выход. – Как только розыск увенчается успехом, мы ваши на веки!

Сбегаю, пока не опомнился.

Судя по тому, как Сашкин дядя ангажирует теперь каких-то родственников, он нисколько не обиделся.

Выдыхаю.

Пронесло.

Ноги сами несут меня пройтись. Надо чуть-чуть выдохнуть. Пойду что ли в беседку немножко посижу. В снежно-мартовскую. Кутаюсь в огромный норковый шарф с помпонами, нужно подышать. Аккуратно ставлю ноги в туфельках на прочищенную от наледи и снега дорожку. Весна у нас, конечно, снежная. Упасть, как чихнуть, но я упрямая. Гулять так гулять. Лучше здесь, чем отплясывать, гоняя вокруг стула как бешеная кобелиха.

— Ммм. Ом-ном-нооом … Уф-ф-ф. Ау. Оу! Ааау!

— Т-с-с-с. В ротик можно?

Что это? Это что такое я спрашиваю??? Оперетта на выезде?

В голове тысяча мыслей проносится. Я не ханжа и не пуританка. Но! Там настолько порнушная возня, что плохо и стыдно становится. Это голос медвежатины. Нет, ну вы гляньте какой бессовестный. Прямо ничего не стесняется.

От негодования сношу дурацкую вазу с цветами, пытаясь смотаться из вертепа побыстрее. Все падает, раскалывается и ооо! Ужас! Стою и не знаю, что делать.

Собрать? Вдруг Булатовых за это оштрафуют? Это же украшения от заведения. На хрен я сюда поперлась?!

Топчусь, не зная, что делать.

— Какого черта?

Из беседки выходит всклокоченный Бесаев и не стесняясь застегивает брюки, зло щелкает ремнем. Я клянусь, что не хочу, но внимание падает прямо туда. У него эрекция! И ни хрена там не корнишон. Отсюда вижу несмотря на подслеповатость.

Шлагбаум какой-то.

— Интересно? – с разгона наезжает. – Чего вылупилась?

Следом за Бесаевым выползает растрепанная девица. Недовольно на меня таращится. Нарочито поправляет вычурное манто и прическу. Вот это грудь. Я со своей иду просто в лузеры. Против нее — минус два.

— Хочу и смотрю, – огрызаюсь.

— Вот и иди назад.

— Да шиш тебе, – во мне просыпается заноза. – Я должна одна вытягивать конкурсы, пока ты по беседкам шаришься. Иди давай, отрабатывай шаферскую бутоньерку. Потом пообжимаешься по кустам. Озабоченный.

Леопардовая дева, шепнув что-то на ухо Бесаеву, удаляется активно виляя бедрами. Оборачивается еще и лыбится зазывно. Глянь соблазнительница какая. Давид смотрит ей в след с сожалением.

— Платочек носовой дать? – вежливо спрашиваю. – Сопли утрешь. Гляжу, еще секунда и зарыдаешь.

Глава 3.

Я сейчас ее задушу. Потом откачаю и еще раз задушу.

У Ланки что других подруг не нашлось? Долбанутая какая-то. Подколол насчет жопы, что теперь убить меня? Да и не жопе было дело! Просто ляпнул. Мне вообще маленькие задницы не нравятся, если что.

Дело совсем в другом.

— Слюни лучше прибери.

Душевно советую.

— Какие слюни? – с наездом.

— По мне какие пускаешь.

Ремень дебильный. Распускаю еще раз, пытаюсь попасть в паз. Сука! Я даже не успел ничего. Такая баба ушла. Сокрушаюсь, поливая художницу на чем свет стоит.

Принесло же ее. Не могла на полчасика позже прийти. Я на сухпае неделю! У меня токс уже.

— Мечтай. Да я с тобой на одном поле …

— Что на одном поле? – справляюсь с ремнем.

Вот. Опять этот взгляд. Как на кусок дерьма таращится. Вот именно за этот взгляд она и получила характеристику своей пятой точки. На меня никто никогда так не смотрел. Какого хрена ни с чего заслужил при первом знакомстве ведро ледяного презрения?!

— Гулять не буду.

— Аа. Я думал другое что.

— Заткнись! – краснеет.

— Слушай, Лин, а чего ты взъелась так? – наплевав на все, строю глазки в надежде что растает и еще там попрыгает в конкурсах, а я пока леопардиху догоню. – Я тебе ни на что не наступал.

Предпринимаю попытку к примирению.

Ее отметают тут же.

— Ты котом на меня не пялься. Это для таких, как эта дамочка, – показывает на ушедшую в туман. – Я никогда ни за что не поведусь на такого, как ты. Понял?

— Не предлагал вестись. Окстись, Лина, – подкалываю. – Всего лишь коротенькое перемирие.

— Никогда. Ни за что. Ни в жисть.

И сама уходит.

Как проклятия отсыпала.

Вот же пакость. Как дать бы поджопник. Хлестануть бы ей с оттяжкой.

Плетусь за мегерой следом. Не потому, что она! А потому что Сашка мой друг. И да, уже нужно появиться на свадьбе.

Вот хорошо Максу. Пьет и пляшет. Нормас вообще. Хотя с его Никой там особо не напьешься. Падлюки, по переженились все, а тут ходишь по беседкам трешься.

— Вот и наши свидетели, – орет неугомонный дядя Вася. – Мне разрешили провести последний. Идите сюда свидетели! Сейчас будет самый огненный и страстный конкурс!

Че за дебильство? Таращу глаза на счастливого Булатова. Ржет сука.

Этого разгулявшегося деревенского тамаду со сцены кто-нибудь уберет?! Хотя всем весело, вон даже самые напыщенные гости оттягиваются, как могут. Про всякие великосветские понты забыли. У меня четкое ощущение, что попал в любимый матушкин сериал и отжигаю на сельской свадьбе, танцуя на газетке.

— Взяли своих половинок на рукиии, – заливается Василий чтоб его не знаю как по отчеству. – Тан-цууем!

— Бесаев, что стоишь? – кричит подвыпивший полкан, подставляя руки своей дородной жене. Довольный. Морда красная, веселая. – Приказ исполнять! Желтые тюльпаны! Та-ра-ра! Чета там разлуки! Ла-ла-ла! Света запозд … Ох, ёпта! Держись, мать. Не сосклизни! – молодецки орет жене. – Утренней звездыыы! – с натугой. (песня Н. Королевой «Желтые тюльпаны» – прим. авт.)

— Боже мой, – стонет Лина. – Ну нет же! – страдальчески.

С неприязнью фыркаю. Стонать нечего. Не ей меня таскать, совсем наоборот. Вот за что нас мужикам достается?

— Лезь давай, – складываю руки лодочкой.

Она скептически разглядывает конструкцию. Дергаю бровью. Что опять не так?

— Пониже опусти, – плюется огнем.

Вокруг народа уйма. Все поют допотопный хит. У состава от напряга рубашки из брюк повылетали. С тоской понимаю, что мне сейчас тоже нелегко придется. Ну вот куда она столько жрала? Похудее бы кого. Хотя кого? Леопардиха уже смоталась.

— Допрыгнешь.

Мне показалось или она сказала сейчас «хер с тобой». От наглости опускаю руки. Лина чуть приподнимает платье. Мелькают тонкие щиколотки, красиво закованные в бомбезные туфли. Херасе там ремешок. Все сверкает. Цапнув когтями за плечо, грациозно влетает в руки, только успеваю подхватить.

Это что такое … Не тяжелая вообще …

— Ты уедешь скорааа! – полкан надрывается вместе с супругой. – Та-ра-ра-рам шумный горааад!

Снимаю шляпу. На второй куплет мужик пошел. Теперь точно со спиной сляжет, в его жене около восьмидесяти кг.

— Эй, – щелкает легонько по щеке.

— Охренела? – рычу.

— Двигайся давай.

Тут да. Еще танцевать надо.

Складки платья путаются везде. Мешают. Не оторвешь же. Пытаюсь что-то изобразить. Линка лягается и зверски рычит, чтобы скакал активнее. Нам надо победить во чтобы то не стало. Иначе дядя Вася может продолжить.

Да ну нахер!

— Короче, сиди спокойно, – предупреждаю, задумав маневр, – не дергайся. Так удобнее будет.

Перекидываю вредину в воздухе. Она охает и кольцует ногами мою поясницу. Наконец складки ложатся куда нужно. Кульбит активно приветствуется гостями скабрезным улюлюканьем. Ооой, вот не надо. Все для удобства если что. Ну и победы.

— Ты офигел? – летит огненный яростный шепот в ухо.

Руки хомутом ложатся на шею. Злобно дышит. Хоть бы не откусила чего.

Только теперь чувствую на лице мягкие пряди волос. На минуту подвисаю. Вдыхаю тонкий цветочный аромат.

Пахнет как … Зачет.

— Что ты меня нюхаешь? – возмущается. – Пляши давай! Второй куплет заканчивается.

— Как ты меня достала, – на эмоциях сжимаю то место, за которое держу.

Взвизгивает, вцепляясь ногтями в затылок и шею.

Мне похрен, потому что ее задница у меня в руках. Мои лапы сто процентов потерялись в газовых складках многослойного платья.

Короче.

За все зло, за все мои сгоревшие нервы, за пролитый сок, за то, что она меня бесит. Эээх! Помирать, так с Королёвой! Нагло щупаю зад художницы.

— В том, что разбились мечты! Не виноваты цветы! – ору, таращась в выкаченные глаза. – Пластмассовые тоже! Оуо!

— Желтые тюльпаныы! – подскакиваю от взвывшей жены полкана.

Ох и горластая.

— Я тебе сейчас, – каменеет Лина. Глаза вылазят так, что страшно становится. – Прокушу шею и выпью всю кровь. Убери. Свои. Лапы.

Сжимаю еще сильнее, вызывающе подмигиваю. Лови еще, вампирша! Да чтоб я тебе ночью приснился!

Сжимаю еще. И еще. И еще!

Вот это подушечки. Ну сдохнуть можно. Упругие, фигуристые, так и тянет жмакать.

Зачем обозвал ее? Назло ведь. Это мой самый любимый размер. По спине прокатывает волна. Загуляв по голодному телу, плавно перетекает в живот. Плавно двигаю Лину на себе, пытаясь попасть в ритм.

— Скотина. Если еще раз тронешь, я тебе не знаю что! – ругается.

Скашиваю глаза вниз. Глубокое декольте расходится сильнее. Туда-сюда подскакиваю бодрым козликом. И грудь тоже подскакивает. Невольно сглатываю набежавшую слюну. Что-то мне пиздец как поплохело сейчас. У меня что … встает на нервную истеричку?

— Просто держу, – в сторону отворачиваюсь. – Не придумывай.

— А сейчас что? – вжимается губами в пылающее ухо.

Из живота сливается ниже. Контролировать уже не в силах ни хрена. Гр-р-р! Ух, ты. Что ж так м-м-м. Фуух! Трясу башкой.

Дава, это физиология. Ты просто не трахался давно. У тебя и на забор сейчас встанет. Уговариваю себя.

— Желтые тюльпаны! – орет вся свадьба.

Поправляю Линку, она подскакивает и нечаянно соскальзывает. Едва успеваю подхватить. Лина плотно проезжает по поднявшему голову голодному бугру. Злится. Вся трясется от ярости.

— Убери от меня это!

— Что «это»? – тоже злюсь на свою внезапную эрекцию.

— Грязное похотливое животное!

Сверкает глазюками, будто молнии рассыпает. Что за поганый характер у человека, а? Ну гадость! Ведет себя, будто она монашка, а я лесной разбойник. Да на хрен она мне нужна! Ссаживаю с себя, отхожу на шаг назад.

— Иди уже, истеричка. Кстати, мы победили. Долбанутая.

Сваливаю покурить. Что она меня так вымораживает, м? Иду насвистываю.

Света запоздалой … Утрен… Тьфу, бляха-муха! Вот привязалось-то!

Глава 4.

Кто придумал вторые дни на свадьбах? Но нет худа без добра. Сегодня молодежью отрываемся. Благодарю судьбу за отсутствие неугомонного дяди Васи. Ой, что я ною. Ну хорошо же здесь. Хороший дом у Ермакова. Лес, речка, рыбалка, баня. Все дела.

Шашлыки еще, куда же без них.

Порисовать, что ли? Прикидываю чем можно вдохновиться. И ну ее на фиг. Не буду. Опять сейчас черт придурочный доканывать начнет. Неймется ему. Ненавижу Бесаева! Мозоль. Волдырь долбаный.

Брожу по берегу. Снежок еще лежит. Втягиваю сопли. Это последствия от того, что вчера гоняли все раздетые. Вот Давидик даже беседкой не погнушался в холод. Приперло ему. Тьфу! Кстати, леопардиха тоже тут. Не отлипает. Всего слюнями залила.

— Линааа, – кричит Булатова. – Иди сюда.

Они там кучкой у мангала тусуются. Девчонки суетятся около стола. Помочь нужно, а то некоторые слюнявые дамочки от добычи не отлипают.

Натягиваю капюшон, заправляю растрепавшиеся от ветерка волосы. Все равно хорошо. Солнышко светит и вообще жить хорошо.

— Раскладывай тарелки, – Ника сует стопку. – Макс, что там с мясом? – рдеет, глядя на мужа.

Огромный Ермаков внимательно следит за шампурами. Колдует что-то там.

— Пять минут, роднуль, – срезает небольшой кусочек, – иди пробуй.

Ника срывается с места, побросав все на свете. Скачет к мужу вприпрыжку. Макс как на икону на нее смотрит. Так странно. Он как Халк. Грозный, небритый и в целом неприступный, а вон как на жену реагирует. Сует ей в рот кусочек и тут же страстно целует. Смеются.

Я отворачиваюсь. Неудобно так таращится на чужое счастье. Но во мне просыпается художник. Я бы их портретЫ написала. Такие они неоднозначные.

— Бух!

Подпрыгиваю. Чуть тарелки не роняю.

Резко оборачиваюсь. Ну конечно! Кто же еще!

Бесаев стоит и мордой своей светит.

— Дурак, – отворачиваюсь.

Вот лучше ему сейчас подальше отойти. Он меня вчера достал. У меня на этого недоделанного аллергия.

— Опять начинаешь? – тычок в бок.

— Бесаев, – рычу. – Я тебе жить спокойно не даю? Что тебе от меня надо? Иди вон к своей даме. Она мне сейчас волосы вырвет за то, что трешься около.

Он оборачивается и дурашливо кричит, размахивая руками своей фэмфаталь. Она сегодня во всеоружии, как ядреная бомба. Густые стрелки и яркую помаду отсюда вижу. Пенивайз на выезде.

— Не волнуйся, – вытягивает сигарету. Закидывает ее в рот. Подкуривает, выдыхая густой сизый дым в сторону. Фуу. – Ей не о чем беспокоиться.

Натягиваю куртку пониже. Давид следит как мой поправившийся зад исчезает под одеждой. А я ругаю себя на чем свет стоит. Опять ведусь! Это компклекс уже. Надо как-то бороться иначе застебает сволочь окончательно.

Есть у меня одно средство массового поражения и плевать я хотела на всяких там.

— Не о чем, – фыркаю, раскладываю тарелки под каждого. Пренебрежительно отталкиваю Бесаева. – Кто на такого позарится.

— О как! – прищуривается. Задело да? – Какого такого?

Протискиваюсь мимо. Он даже не шевелится. Какая непростительная наглость, а. Плевать. Нагло лезу в узкую щель, задевая сволочь. Естественно, проезжаю бедрами по … Это как вообще? Что за подростковая активность?

Возмущенно рычу. Треснуть бы по тому месту, которое в динамике двадцать четыре на семь. Краснею, как перезревший помидор, но упрямо не отхожу и подталкиваю тарелочку на самый край.

— Так какого?

— Раздолбая!

Рывком выдираюсь из тисков Бесаева.

Куда все подевались-то? Народа уже нет. Могучая кучка переместилась к речке. Стоят там смеются. На мангале шашлык сдвинут и прикрыт.

Брови Давида сдвигаются. Он уже не веселый и безбашенный. Злится прям. И меня перещелкивает, как старый черно-белый телевизор. Внезапно во мне просыпается художник.

Давид в моменте другой. Будто вышвырнуло из вечного придурочного состояния. Серьезный. Даже грозный. В целом … Тааак …

Как бы я его написала, а? Если портрет … Хм … Самое яркое – характер. Сочетание конечно было бы весьма интересное. Как вместить две стороны … Погодите …

Смаргиваю. Какой на фиг портрет? То, что он играет эмоциями и становится в одночасье мгновенно другим не дает право думать, что Бесаев стоит моего времени. Он же ненормальный. И нечего тут плюсики выискивать.

— Эй, отомри. Что так залипла? – подкалывает. – Влюбилась все-таки. Я же говорил, что я красавчик.

— Ну ты и … – вздыхаю обескураженно.

— Ага, – оглушительно свистит. – Народ, подтягивайтесь. Мясо стынет!

Глохну от молодецкого посвиста. В ушах гремит и трескается. Давид что-то говорит мне.

— А? – трясу головой.

— В баню говорю с девочками пойдешь?

Зачем ему баня? Какая баня? Она же только вечером.

Глава 5.

О, одиночество, как твой, характер крут!

Посверкивая циркулем железным

Как холодно ты замыкаешь круг

Не внемля увереньям бесполезным

(Б. Ахмадулина – прим. авт.)

Макс перебирает струны. Ника задумчиво сидит рядом. А художница поет.

Сижу в кресле у камина. И впервые мне не хочется стебаться.

Кто где расположился. Булатовы на полу на шкуре сидят. Обнявшись, качаются в такт, смотрят на огонь в камине. Еще пара друзей с работы плывут под нежный голос Лины. Вон как на нее Канарейкин таращится, как кот на сметану.

— Какая муть, – заносчиво шепчет «моя» дама. Щелкает ногтями. – Современных песен не знает, что ли?

Вздыхаю.

Не знать Ахмадулину … ну хз. Видать не всем дано.

И я познаю мудрость и печаль

Свой тайный смысл доверят мне предметы.

Душевно выводит Лина.

Покачивается, закрыв глаза. Подаюсь ближе. Упираю локти в колени и слушаю. В затылок впиваются когти. Возюкаются, царапая кожу. Стряхиваю. Не лезь ты!

— Дай послушать, – недовольно веду плечом.

Фыркает.

Природа, прислонясь к моим плечам

Объявит свои детские секреты.

Подключается почти все. Меня прошивает насквозь. Редкие минуты у нас такие. Когда вот так пронзительно и навылет. Работа съедает почти все свободное время. Треша там — по макушку, но никто не жалуется. Все нормально.

И впервые в жизни я завидую парням. Сидят все такие влюбленные в своих. А я пока не нашел. Песня заканчивается. Мы все еще тонем в задумчивой дымке. Это так ценно, что …

— А давайте выпьем! – моя сегодняшняя обоже вываливается сбоку. Гарцует к столу, берет свой бокал. Ножка в сторону, волосами тряхнула, все как положено, чтобы обратить на себя кроватное внимание. – Нагнали скуки. Макс, давай включим музыку повеселее. Мы еще в баню не ходили. Хватит хандрить.