Избранная духом Осени

Золото, багрянец, сухие листья взмывают вверх, образуя плотную стену.

А вот и Хозяин Осени!

Глава 6. Дом осени

Вихрь из сухих листьев бьет в лицо, ослепляя золотом и багрянцем. Я отступаю на несколько шагов, прикрывая глаза рукой, и тут же замираю. Бежать некуда. Я не знаю этой части леса, не помню дороги и, кажется, окончательно заблудилась.

Из центра кружащейся листвы проступает он. Волх. Его присутствие давит на плечи, заставляя воздух вокруг вибрировать. Я вспоминаю слова Яги о том, что Гниль уничтожит меня, если не пробудится сила.

Кажется я… проиграла.

Эта мысль не дает двинуться.

— Как ты посмела?! — его голос гремит. — Попытаться подчинить богатыря?!

Волх делает шаг вперед, и листья у его ног вспыхивают ярким пламенем.

— А что? Это что-то неправильное? — вырывается у меня.

Волх лишь глубоко дышит, в упор глядя на меня. Его ноздри раздуваются от ярости и мне становится здорово не по себе.

— Его сила про...

— Эй! — раздается позади меня.

Тон, как всегда, немного насмешливый, дерзкий. Я резко оборачиваюсь. Алеша стоит в нескольких шагах от нас. В его правой руке — обрывок пеньковой веревки, той самой, которой он только что вязал черта. Он отбрасывает ее в сторону

— У нечистого сегодня счастливый день, — комментирует Алеша. — Девицу вот пришлось вызволять. Не хочешь ли ты, Волх, схватиться с тем, кто тебе ровня?!

Глаза богатыря весело блестят.

— В этот раз ты поплатишься жизнью, выродок! — ревет Волх.

Лицо Алеши на мгновение меняется. На нем проступает тень старой боли. Я перевожу взгляд на Волха и вижу, как он вынимает из-за пояса небольшой кинжал, покрытый искусной резьбой. Я нутром чувствую: это не просто оружие и Волх не преувеличивает, он действительно собирается уничтожить Алешу.

Я не успеваю подумать. Тело действует само. Я не могу допустить, чтобы Алеша пострадал. Он этого не заслуживает.

Я бросаюсь вперед, сокращая расстояние в один прыжок, и мертвой хваткой вцепляюсь в руку Волха.

Волх издает яростный, нечеловеческий рык. В ту же секунду вокруг нас с оглушительным свистом взмывает стена из осенних листьев. Мир закручивается в бешеном темпе, звуки леса тонут в реве ветра, и все — и Волх, и Алеша, и сама земля под ногами — мгновенно исчезает в золотой пустоте.

Мир схлопывается в неистовую воронку из золота и багрянца. На долю секунды я теряю Волха из виду и решаю: все, это конец. Тьма и ветер поглотят меня, не оставив даже праха.

Но в следующий миг меня с силой выбрасывает на твердую землю. Я прокатываюсь кубарем по сухой траве, в волосы набиваются палые листья, а в бок больно впивается какая-то ветка. Дыхание перехватывает, перед глазами плывут цветные пятна.

Где-то совсем рядом раздается рев. Он уже не человеческий — тяжелый, вибрирующий рык дикого зверя. Я переворачиваюсь на спину, судорожно отталкиваясь пятками от земли. Листья вокруг взмывают к небу гигантским столбом, закрывая солнце.

«Сейчас он меня прикончит», — проносится в голове. Я зажмуриваюсь, ожидая удара, но вместо этого слышу жуткий хруст.

Я приоткрываю глаза. Волх меняется прямо на глазах. Огромная фигура разрастается, обрастая густой темной шерстью; он встает на задние лапы — огромный, пугающий медведь. Зверь мечется, словно от невыносимой боли, кружится на месте, разрывая когтями землю, а затем, издав последний надрывный вопль, скрывается в лесной чаще.

И это все? Где же обещанная Ягой жуть? — безмолвно удивляюсь я.

На примятой траве остается лежать тот самый кинжал.

Я неуверенно поднимаюсь, гладя ушибленный бок. Подхожу ближе. Оружие тускло блестит в сумерках. Я поднимаю его — металл кажется ледяным, а рукоять, покрытая причудливой, пугающей резьбой, странно греет ладонь. Не раздумывая долго, я прячу его за пояс. Если эта штука способна навредить богатырям, то и мне хорошим подспорьем станет.

Стоит мне спрятать кинжал, как за спиной раздается вкрадчивое:

— Обожди, девица!

Я резко оборачиваюсь, сердце готово выпрыгнуть из груди. Сначала я не вижу никого. Только лес и огромный, вызывающе роскошный терем прямо передо мной. Но он кажется мертвым. Окна смотрят слепо, двери закрыты.

— Кто здесь?! — выкрикиваю я в пустоту. Рука сама ложится на рукоять ножа, который дал мне Алеша.

Тишина. Только ветер гонит сухую листву по ступеням крыльца. Решив, что мне почудилось, я разворачиваюсь к лесу. Вывод очевиден: из этого места нужно бежать, и как можно быстрее, пока не вернулся хозяин-медведь.

— Не советовал бы! — раздается за спиной всё тот же сухой, скрипучий голос.

Я оборачиваюсь и наконец-то замечаю его. На нижней ступени сидит крошечный человечек. В своей грубой холщовой одежде он больше похож на старый пыльный мешок, чем на живое существо.

— В лесу ты одна не выживешь, — говорит он уже тише, буравя меня умными, немигающими глазами.

Я расправляю плечи, собираясь возразить, но тут же вспоминаю недавнего черта. Его визг, когти и то, как легко чаща превращается в смертельную ловушку. Пожалуй, этот странный дед прав. Кем бы он ни был.

Я медленно шагаю к терему, на ходу проверяя, надежно ли спрятан ритуальный кинжал.

— Кто вы? — спрашиваю, останавливаясь в паре шагов. — И чье это жилье?

Старик оглядывается на массивные дубовые двери.

— Пекусь вот о хозяйстве, — уклончиво отзывается он.

— Домовой? — я едва сдерживаю изумленный возглас. Хочется присесть на корточки, чтобы получше его рассмотреть, но я вовремя вспоминаю о гордости.

— Древнее это место, — произносит дух. — Ничего дурного тут не сделается путникам вроде тебя.

Я невольно оглядываюсь. В этот момент из чащи доносится леденящий душу волчий вой, и мои ноги уже сами готовы нести меня к свету и теплу. Да и слова домового звучат слишком заманчиво.

— Правда? — с подозрением уточняю я.

Домовой кивает.

— Дом этот стоит здесь с начала времен, и всяк, кто в него входит, защищен божественной волей.

Я аккуратно поднимаюсь по ступенькам, и тяжелая дверь сама собой распахивается передо мной.

«Домовой прав, — повторяю я про себя. — Идти в чащу без проводника вроде Алёши — верное самоубийство. Тем более, как я теперь знаю, в этих лесах далеко не только звери водятся».

Я захожу в сени, и меня тут же обволакивает тепло, смешанное с густым запахом восковых свечей. С мороза начинают пылать щеки.

Шагая вперед, я рассматриваю обстановку, словно экспонаты в музее. Здесь всё величественно и пропитано силой — дикой, воинственной и одновременно древней, как сама земля. На стенах оживают сцены кровавой охоты и богатого урожая, выписанные с пугающей реалистичностью.

Я замираю, завороженная этой первобытной роскошью. И тут за моей спиной с глухим, тяжелым стуком захлопывается дверь.

По коже пробегает мороз. Я резко оборачиваюсь.

— И каждый выполнит свое предназначение, — хищно добавляет домовой, растворяясь в тенях сеней.

— Ах ты, мелкий дрянной!.. — на одном дыхании выдаю я, но поздно: старик исчез, а дверь приросла к косяку намертво. Дергаю ручку — бесполезно.

Прислонившись спиной к дубовому полотну, я медленно сползаю на пол. Под потолком шелестят крыльями невидимые совы, перелетая с балки на балку. Дыхание сбивается. Я закрываю глаза и как мантру повторяю: «Василиса, ну нельзя же заходить в чужие избушки, когда ты находишься в сказке!»

Поднимаю голову и мысленно одергиваю себя: а в сказке ли я вообще?

И тут взгляд снова цепляется за роспись на стенах: тяжелые медвежьи лапы, налитые колоски… Я медленно поднимаюсь на ноги. Я уже видела этот узор однажды.

— Это дом Волха?! — в ужасе вскрикиваю я.

Дальше следует череда лихорадочных и безуспешных попыток открыть дверь или хотя бы выбить слюдяное оконце. Последнее мне так и не удается, и тут же приходит понимание: отверстие слишком узкое. Чтобы вылезти наружу, придется высадить всю раму, а уж она-то сделана на совесть.

В этот самый момент мне в спину прилетает что-то твердое.

— Негодница! — раздается возмущенный окрик домового. — Я этот терем стерегу от начала времен! И ни разу, ни разу никто не смел окна бить!

Резко обернувшись, я вижу, что на полу валяется здоровенная деревянная ложка.

— Выпусти меня немедленно! — приказываю я, до боли живо вспоминая, чем именно мне грозит встреча с Хозяином Осени.

— А ну прочь от окна пошла! — не уступает домовой.

И в тот же миг с потолочных балок на меня обрушивается целая стая сов. Воздух вскипает от хлопанья десятков крыльев, перед глазами всё рябит. Острые когти чиркают по одежде, клювы метят в голову.

Закрыв голову руками, я бросаюсь куда глаза глядят — вверх по лестнице. Птичий рой безжалостно гонит меня по ступеням прямо в комнату с гигантской, укрытой мехами кроватью. Скрыться от обезумевших птиц удается, только с размаху нырнув под нее.

— Будешь тут у меня еще хулиганить, — доносится снизу злорадный голос духа, — и не такое испытаешь! А пока сиди смирно! Долг свой перед Осенью выполнишь, а там, глядишь, и отпустит тебя Хозяин!

У меня леденеют руки. В голове пульсирует жуткое предсказание Яги: меня поглотит Гниль, сжирающая этого хтонического бога изнутри.

Лежа в пыльной темноте, я нащупываю рукоять волшебного клинка в складках одежды. Ну уж нет. Сдаваться без боя я не намерена.

Дверь спальни в этот момент захлопывается с тем же зловещим, тяжелым щелчком, что и входная. Ловушка закрылась окончательно.

Я верчу в руках кинжал Волха. Тяжелый, холодный — сейчас он кажется единственным осязаемым шансом на спасение. Я не из тех, кто послушно ложится на жертвенный алтарь, даже если этот алтарь застелен мягкими шкурами.

Бросаюсь к окну и с размаху бью рукоятью в слюдяное оконце. Звонкий удар — тусклая пластина трескается, но на сей раз не поддается. Я бью еще и еще. Последний замах выходит слишком сильным: кинжал выскальзывает из пальцев и проваливается в глубокую щель между бревнами прямо под подоконником.

— Черт! — в сердцах вырывается у меня.

Тянусь за рукоятью, пытаясь подцепить клинок, и больно режу руку об острые края слюды. С шипением отпрыгиваю, прижимая к груди саднящую ладонь, и торопливо заматываю ее первым попавшимся лоскутом. А потом смотрю вниз: от моих неуклюжих стараний кинжал провалился еще глубже.

— Просто отличный способ применить зачарованное оружие, Василиса! — в отчаянии всплескиваю руками я. — Нет, нет, нет!

Я зажмуриваюсь, наивно надеясь, что клинок как-нибудь сам вернется ко мне. В конце концов, здесь же всё пронизано магией!

— Мне так нужна помощь... — шепчу я в пустоту.

И в этот самый миг по ту сторону треснувшего окна садится птица. Сперва я испуганно отшатываюсь, памятуя о безумных совах, но быстро понимаю — эта другая.

На подоконнике сидит настоящий сокол. На его лапке тихо позвякивают крошечные бубенцы. Птица смотрит на меня очень внимательно. Я бы даже сказала, слишком умно для пернатого.

«Оборотень?» — мелькает шальная мысль. В этом мире есть Алёша Попович, черти и умертвия. Кажется, я готова к встрече с еще одним видом волшебных существ.

— Ты… прилетел спасти меня? — одними губами спрашиваю я сквозь слюду.

Птица склоняет голову, и это выглядит как совершенно осмысленное «да».

— Кто ты?

Сокол лишь переступает когтистыми лапами и молчит. Значит, всё же не оборотень.

— Чей ты? — вдруг догадываюсь я, вспомнив про гусей-лебедей Бабы-Яги. Кажется, ручные птицы-посланники здесь — вполне популярная альтернатива сотовой связи. — Ты от… друга?

Я, затаив дыхание, жду ответа. Сокол снова склоняет голову набок, а затем приподнимает лапку с бубенцами и вытягивает ее ко мне. Это более чем ясный жест: «передай послание».

Лихорадочно оглядываю спальню — и не нахожу абсолютно ничего, на чем можно было бы писать. Вот черт! Уроки истории не врали: в Тридевятом царстве бумага и чернила — непозволительная роскошь. И я прихожу к невеселому выводу, что писать мне банально не на чем. Да и нечем.

Я отрываю лоскут от занавески с вышитой медвежьей лапой и протягиваю птице. Сокол цепко хватает ткань когтями и бесшумно взмывает в небо. Я смотрю ему вслед, отчаянно надеясь, что посланник действительно от друга.

Хотя я уже толком ни в чем не уверена. Может, стоило всё-таки заключить договор с чертом?

Закатные лучи ложатся на землю кровавым золотом, а затем лес вокруг терема неумолимо тонет во мраке, превращаясь в жуткое зачарованное царство. То тут, то там среди деревьев вспыхивают блуждающие огоньки, скользят неестественно длинные силуэты. Я отшатываюсь от окна, предпочитая не смотреть в темноту, чтобы не пугать себя еще сильнее.

Дом окончательно погружается во тьму, наполненную гнетущей тишиной да странными скребущимися звуками — остается лишь молиться, чтобы это были совы. Из разбитой слюды тянет ледяным сквозняком. Дрожа от холода, я перебираюсь на огромную хозяйскую постель, зарываюсь в тяжелые шкуры и с тоской думаю: надо было всё-таки призывать свою силу!

Будит меня оглушительный медвежий рев. Сперва кажется, что это морок, дурной сон, но, прислушавшись, я с ужасом вспоминаю, в чьей спальне нахожусь. Хозяин Осени. Медведь-оборотень.

От одной этой мысли меня буквально подбрасывает на кровати.

Я подлетаю к окну и вижу в предрассветных сумерках абсолютно голого мужчину. Сомнений нет — это Волх. Он тяжело накидывает на плечи гигантскую медвежью шкуру. Он с трудом встает на ноги — еще пару мгновений назад он был зверем, — отряхивает руки и делает несколько грузных шагов к терему. Я понимаю: вот она, моя судьба. Если я сейчас ничего не сделаю, то позавидую мертвецам.

Надо спасаться! Я отчаянно тянусь в щель за застрявшим кинжалом, но лишь снова до крови царапаю пальцы. Бесполезно.

Тем временем на ступенях крыльца вновь возникает домовой. Я уже успела всей душой возненавидеть этого старика, но от его следующих слов меня пробирает ледяной озноб.

— Твое подношение ждет тебя, Хозяин!

Краска стыда и ярости бросается в лицо. Никакое я не подношение!

— Оставь… — хрипло, измученно выдыхает Волх. — Я всю ночь по лесам…

Домовой в этот миг испуганно ахает:

— Это разболелась рана?..

Волх бросает хмурый взгляд на свое плечо, и только сейчас я замечаю глубоко и грубо разорванную плоть. Вспоминаются недавние слова Алёши: это след давней битвы с Чернобогом.

— Она… как будто стала лучше, — потрясенно бормочет дух.

Волх выпрямляется и, всё еще зажимая плечо здоровой рукой, решительно входит в дом. Я слышу его тяжелые шаги. В сенях. На деревянной лестнице. Перед самой дверью…

Сердце бьется так истошно, что, кажется, сейчас проломит ребра. Времени на раздумья не остается, и я выбираю единственный приемлемый для себя вариант.

Дверь с треском распахивается настежь.

Я выставляю перед собой подаренный Алёшей охотничий нож.

— Только попробуй меня коснуться!

Волх замирает на пороге, в замешательстве глядя на мое оружие. Я и сама прекрасно понимаю, что по меркам полубога угрожаю ему зубочисткой.

— Пошел отсюда! — изо всех сил стараясь казаться грозной, рявкаю я.

— Как это тебе удалось? — его голос — бархатный, глубокий, похожий на раскаты далекого грома. И меня снова, помимо воли, пробирает от него до самых костей.

— Что? — руки предательски подрагивают. Кажется, нам обоим в этой комнате совершенно очевидно, что боец из меня никакой.

— Сначала ты вызвала тени. — Волх делает медленный шаг вперед, не сводя с меня тяжелого взгляда. — Потом… заставила меня ощутить такую боль, какой я не чувствовал много сотен лет. Никто не мог на меня повлиять, ведьма…

Ну вот, опять!

— Кто ты? — требует он.

— Тебя это не касается! — огрызаюсь я.

Мы оба замолкаем. Тишина в спальне становится звенящей; слышно лишь, как снаружи шелестят деревья и щебечут утренние птицы. Я некстати вспоминаю, что разбила в доме Хозяина окно, но, судя по всему, сейчас это меньшее из моих прегрешений.

Волх делает еще один шаг и заявляет то, от чего меня словно окатывают ушатом ледяной воды:

— Я хочу соединиться с тобой.

— То есть?! — давлюсь воздухом я.

— Я должен лечь с тобой и дать тебе свое семя, чтобы Осень плодоносила.

— Это так ты зовешь девушку в постель?

Волх несколько бесконечно долгих мгновений смотрит на меня сверху вниз, а затем чеканит:

— Я никого не зову. Я приказываю.

Глава 7. Бесчувственный

Волх неумолимо надвигается на меня — как злой рок, как скала. От ужаса я стараюсь не опускать взгляд ниже его пояса, но уже успеваю оценить сильные, покрытые замысловатой вязью татуировок руки, крепкий пресс и перекатывающиеся под кожей литые мускулы груди.

В каждом его шаге — текучая грация дикого хищника.

Я, может быть, и восхитилась бы таким мужчиной, если бы не жуткая ситуация.

— Нет!

Он играючи, одним неуловимым движением выбивает нож из моей руки, и я с леденящим ужасом понимаю, что совершенно перед ним беззащитна.

А затем радужки его глаз начинают приглушенно светиться потусторонним светом.

— Я должен чувствовать твое желание, — глухо рычит Волх.

Я вдруг осознаю, что его нечеловеческий взгляд меня зачаровывает. Магия скручивает волю, и я, к собственному ужасу, правда начинаю тянуться к этому странному, дикому хозяину леса.

— И ты захочешь меня, — властно шепчет он.

Но следом на меня обрушивается отрезвляющая мысль: а после этого, по словам Яги, он превратит меня во что-то чудовищное. Гниль поглотит меня без остатка.

Внутри поднимается даже не волна протеста. Во мне разворачивается нечто иное — глубокое, древнее, первобытное. То самое, чье проявление я отчаянно давила в себе с самого детства. Давила каждый раз, когда мне вслед злобно шипели: «Ведьма!», лишь бы и правда ненароком никого не проклясть.

Но сейчас мне совершенно не жалко того, кто решил сломать мою волю и взять меня силой.

Я выпускаю эту силу наружу.

Волх резко отшатывается и сгибается пополам, издав сдавленный, болезненный скулеж.

А я с шумом перевожу дыхание, чувствуя себя абсолютно опустошенной. То, что я держала в себе годами, ради чего строила барьеры и притворялась обычной, нашло-таки путь на свободу. И выжгло меня изнутри.

От невыносимой усталости глаза закрываются сами собой, колени подкашиваются, и я без чувств заваливаюсь назад, на мягкие шкуры.

Сквозь забытье пробивается божественный запах меда и спелых яблок. Я приоткрываю глаза и понимаю, что не чувствую в себе ничего— сила ушла, выгорела дотла. Внутри образовалась звенящая пустота, словно из меня вырвали огромный кусок.

Я резко сажусь и, ведомая диким, звериным голодом, впиваюсь зубами в сочное яблоко, лежащее на деревянном блюде у кровати. И только проглотив первый кусок, вспоминаю золотое правило: в мире сказок любая еда может оказаться отравленной. Надкушенный плод выпадает из ослабевших пальцев и с глухим стуком катится по половицам.

Следом приходит куда более пугающая мысль: раз магия иссякла, я абсолютно беззащитна. Не лучше ли попытаться сбежать прямо сейчас, пока Хозяина нет рядом, чем снова рисковать оказаться под его гипнозом? Осторожно, на цыпочках, я выбираюсь из спальни. Единственный путь на свободу — вниз по лестнице.

Но, не дойдя до середины пролета, я слышу раскатистый баритон Волха. Сердце ухает в пятки. Я замираю, а затем поспешно вжимаюсь в спасительную тень под ступенями.

— Проклятая волшба Яровита! — доносится снизу.

Я хмурюсь. Имя кажется смутно знакомым, но я никак не могу вспомнить, где его слышала. Яровит…

— Весна же никого отродясь не проклинал, — упрямо бубнит домовой.

Кусочки пазла со щелчком встают на место. Вот почему местные упоминали это имя! Яровит — бог Весны!

— Кроме меня! — в ярости ревет Волх. — Как я должен справить свой долг, если он, как и обещал, подсунул мне девицу, на которую мои чары не действуют?!

Слышно, как Хозяин Осени тяжело, со скрипом опускается на дубовую скамью.

— Хозяин, — осторожно продолжает дух, — ты ведь раньше ни на кого не злился…

— Погоди! — резко обрывает его Волх. — Она тут!

Я даже моргнуть не успеваю, как Хозяин Осени материализуется прямо передо мной. Он хищно щурится, вглядываясь в темноту под лестницей, как зверь, загнавший добычу в нору. Слава богу, на сей раз он одет — в простую холщовую рубаху и порты.

— Я думала, ты предпочитаешь щеголять в звериной шкуре, — нервно вырывается у меня.

— В ней в доме неудобно, — сухо отрезает Волх и выжидающе протягивает ко мне огромную ладонь. — Вылезай. Ритуал завершить должно.

Вместо того чтобы выйти, я усаживаюсь прямо на пыльный пол, скрещиваю руки на груди и упрямо заявляю:

— Я не хочу.

— Но я чувствовал твое желание! — Волх раздраженно подается вперед. — Тогда, у дуба!

Перед внутренним взором предательски вспыхивает воспоминание. Да, тогда он и правда показался мне невероятно притягательным, властным, первобытно-красивым. Но я же не знала, что за этой внешностью скрывается абсолютно бесчувственная машина для жертвоприношений.

— А теперь уже не хочу, — твердо говорю я.

Выражение лица Волха трудно описать. Кажется, он глубоко поражен. Для бога природы отказ — это нонсенс.

— Но Осень! — возмущенно выдает он, и прямо в воздухе вокруг него начинают кружить сухие рыжие листья. Выглядит это чертовски красиво и жутко одновременно. — Осень не принесет плодов! Живые твари с голоду страдать будут! Боги разъярятся!

— Может, попробуешь найти другую… жертву? — осторожно предлагаю я, вжимаясь спиной в стену. — Я некрасивая. И вообще ведьма.

— Я выбрал тебя, — безапелляционно заявляет Волх.

Ну да. Что такому бесчувственному полубогу какие-то человеческие стандарты красоты?

Хозяин Осени грузно опускается на корточки прямо напротив меня. Я смотрю в его янтарные, слегка светящиеся во тьме глаза — такие завораживающие, но принадлежащие такому холодному существу. Я гадаю, почему он снова не применит свои чары. Я вижу, как тяжело вздымается его широкая грудь, на суровом лице отчетливо читается внутренняя борьба.

— За что Весна проклял тебя? — спрашиваю я, просто чтобы разрядить звенящую паузу.

Волх недовольно хмурится.

— Если бы Зима не пожелал жениться… — глухо роняет он. — Чернобогу невеста Морендара полюбилась. Не было бы этой девки, Чернобог не проник бы в наш мир. В последний день осени я пообещал ему кару за это.

— Чернобогу? — не понимаю я.

— Зиме, — чеканит Волх.

Я замолкаю, переваривая услышанное. Неужели он сам не понимает, как жестоко его «правосудие»? Кажется, я начинаю осознавать гениальный замысел Яровита: чтобы спасти одного брата от гнева другого, бог Весны проклял бесстрастного судью Осени… заставив его чувствовать.

В подтверждение моих мыслей Волх вдруг начинает беспокойно ерзать. Я вопросительно смотрю на него. Он раздраженно поднимается во весь свой огромный рост и выдает:

— Холодно на полу. И жестко!

Кровь отливает от моих щек. Я права! Хтонический бог жалуется на сквозняк и жесткие доски! Он стремительно теряет свою божественную беспристрастность. Но чем это обернется для меня?

— Чего тебе надо, чтобы ты меня захотела? — вдруг отчаянно рычит Волх, и этот первобытный рык буквально пригвождает меня к полу.

Я нервно сглатываю. Если я и просила мироздание послать мне того, кто оценит мою силу, я явно не просила Яровита подкидывать мне такие изощренные испытания!

— Ты… ты хотя бы умеешь улыбаться? — осторожно спрашиваю я из-под лестницы.

Волх напрягает лицевые мышцы и изображает оскал — нечто по-настоящему страшное, неестественное и уродливое.

— Так?

Я с содроганием качаю головой: нет, лучше не надо.

— Чего тебе надо? Всё дам! — искренне, почти по-человечески обещает Хозяин Осени.

Мозг лихорадочно ищет пути к отступлению. И тогда я брякаю первое, что приходит в голову:

— Помыться хочу.

В эту секунду мысль кажется идеальной. Бани на Руси всегда строили отдельно от терема. Не пойдет же этот могучий полубог сторожить меня прямо в парилке?

Я осторожно крадусь вдоль бревенчатой стены, пока Волх басисто приказывает натопить баньку для «своей невесты». Из его уст это звучит жутко и дико.

Только сейчас я в полной мере осознаю, что план побега включает путь через лес, кишащий нечистью. Мысль сбежать прямо сейчас резко перестает казаться такой уж привлекательной — достаточно вспомнить умертвий.

Мне срочно нужно оружие. Хоть какое-нибудь! Зачарованный кинжал Волха остался торчать в щели под окном, но тут мой взгляд падает на массивные двойные двери в конце коридора, украшенные искусной резьбой в виде скрещенных копий. Будь я не я, если это не оружейная!

Краем глаза фиксирую в окно: Волх вышел во двор, чтобы лично проконтролировать растопку бани. Если он с таким же рвением собирается наблюдать за моим мытьем, то сейчас у меня, получается, единственный шанс вооружиться.