Избранная духом Осени

Я вздрагиваю. Вот это задачка!

Глава 3. Богатырь

— А что за дела натворил этот… богатырь? — осторожно уточняю я, перебирая вещи в сундуке.

— Леших рубил, русалок вязал, домовых из изб выкуривал. Никому спаса от него не было! Беда в том, что простой управы на них не придумано, силой мериться — смысла нет.

Я замираю, комкая в руках жесткую ткань рубахи.

— А что тогда? — мои пальцы нервно вздрагивают.

— Надо брать хитростью. Хитрость-то у тебя, поди, есть?

Яга поднимается со своего места и начинает активно командовать, рассказывая мне, как и во что этого богатыря одевать. А я лишь растерянно киваю, чувствуя себя запутавшейся девчонкой, а не могущественной ведьмой, способной укротить легендарного воина.

На дне обнаруживается плотная, серая, как зола, домотканая рубаха из конопли — грубая, но сносу ей не будет. Рядом ложатся просторные суконные штаны неопределенного коричневого цвета, подбитые мягким зайцем для тепла. Следом я вытягиваю широкий кожаный пояс с латунной пряжкой и пару шерстяных онучей. Чуть поколебавшись, добавляю к охапке тяжелый шерстяной плащ, подбитый лисой. В осеннем лесу без плаща нельзя.

Я распрямляюсь, подхватывая стопку вещей на руки, готовая идти к двери.

— Стой! Куда?! — Яга щурится. Я резко притормаживаю у самого порога. — К мужику в баню в исподнем заявишься?

Я растерянно моргаю, опускаю взгляд на свои ноги и только тут соображаю, что на мне надеты мои привычные, потрепанные джинсы и толстовка. В контексте избушки на курьих ножках и богатыря в бане это наверное выглядит... дико.

— Рубаху надень, дуреха, — снисходительно поясняет Яга, махнув рукой в сторону сундука, — да косу заплети нормально.

Я возвращаюсь к сундуку. Быстро, стараясь не думать о том, с чьего плеча эти вещи, я нахожу для себя длинную, до пят, холщовую рубаху-сорочку. Ткань, на удивление, пахнет морозным утром и сушеной полынью. Алые, замысловатые узоры обережной вышивки по вороту и подолу горят так ярко, словно их только вчера закончили мастерить.

Вскоре я заканчиваю с одеванием. На мне длинная белая рубаха с алой вышивкой, поверх нее — синий шерстяной сарафан, подпоясанный тканым пояском. Волосы уложены в тугую, тяжелую косу. Я чувствую себя странно, непривычно, словно попала в историческое кино, но одежда на удивление удобная.

— Ну, теперь ступай! — наконец напутствует Яга, не оборачиваясь.

Я открываю тяжелую дверь. По спине меня бьет тугая, непривычно тяжелая коса — я еле справилась с тем, чтобы усмирить свои непослушные волосы.

Выхожу наружу и оказываюсь на мягком, замшелом ковре лесной земли и, не оглядываясь, направляюсь в сторону бани. У самого порога я замираю. Вдруг я окажусь нам не вовремя?

Я тихонько стучу в дверь бани, но ничего не происходит. Стучу громче, и тяжелая створка неожиданно подается внутрь.

Я едва не проваливаюсь в густой полумрак, дышащий паром и терпкими древесными запахами. Горячий влажный воздух мгновенно забивает нос и легкие.

Проморгавшись, осматриваюсь. У закопченных стен стоят широкие лавки и пузатые бочки с водой, под потолком сушатся пучки мяты, зверобоя и полыни. Возле печки-каменки прислонен свежий веник с еще зелеными листьями.

Вдруг раздается громкий плеск воды. Я резко оборачиваюсь на звук и замираю: в самом темном углу, скрытый клубами пара, стоит богатырь. В чем мать родила. Ко мне спиной.

От неожиданности я тихонько икаю, и он оборачивается.

Первое, что приходит в голову, — мгновенно зажмуриться. Но перед внутренним взором, как назло, так и стоят детали, которые я успела разглядеть.

Алеша сложен просто невероятно. Признаться, я никогда в жизни не видела таких красивых мужчин — и уж тем более не стояла к ним так близко. Под влажной от пара кожей перекатываются мощные, литые мышцы плеч и груди. Мокрые русые волосы облепили лоб и шею, по ключицам стекают капли воды, а на груди поблескивает простой деревянный оберег на кожаном шнурке.

Но я успела заметить и еще кое-что: на его предплечье багровеет глубокий, рваный порез. Поток воды, который он только что вылил на себя, на мгновение смыл темную кровь, обнажив разорванную плоть, но рана тут же закровоточила с новой силой.

— Прости, я не хотела! — в панике вырывается у меня.

В ответ слышатся неторопливые шаги, легкий шорох ткани и уверенный, по-молодецки приятный голос:

— Это ты прости, что засмущал.

От него так сильно пахнет теплым летним лугом и чистой водой, что у меня слегка кружится голова. А еще от него исходит почти осязаемый жар.

Я распахиваю глаза и встречаюсь с открытой, чуть нагловатой улыбкой богатыря. Что-то в глубине души само по себе отзывается на нее, колет раскаленной иглой, и я в мгновение ока выскакиваю из бани в сени, судорожно захлопывая за собой дверь.

— Извини! Я правда не знала… — кричу я через доски.

Слышно, как он тяжело приваливается к деревянному полотну с другой стороны.

— Будешь меня здесь держать? — в голосе скользит усмешка. — Яга тебе угрожала? Батрачить на нее заставила?

— Нет! — тут же отзываюсь я.

— Тогда что ты тут делаешь? — спрашивает он все так же весело и легко.

— Жду, пока ты оденешься, — сквозь зубы выдыхаю я, злясь на себя за то, что очертания его мускулистого торса так и стоят перед глазами.

— Одной рукой несподручно будет, — замечает он, хотя я слышу шорох ткани. — Принесешь чего-нибудь перевязать?

Я нащупываю за пазухой куколку, которую нарочно захватила с собой.

— Я принесла… — с этими словами я чуть приоткрываю дверь, проскальзываю внутрь и снова встречаюсь с богатырем взглядом.

У него удивительно ясные, пронзительно-голубые глаза. В памяти сразу всплывают слова старухи: «защитник земли русской».

Я опускаю глаза и с облегчением выдыхаю: Алеша все-таки успел натянуть штаны. Послушался.

И тут меня пронзает внезапная мысль.

— Как тебя звать-то по-настоящему?

— Нет уж, сначала ты назовись, — он тяжело опускается на широкую лавку.

Его глаза ярко поблескивают в банном полумраке.

— Василиса, — я осторожно присаживаюсь рядом.

Алеша касается раненого плеча и сквозь зубы втягивает воздух:

— Мерзкая рана. Все силы из меня выпила, иначе бы Яге никогда меня не одолеть…

Я крепко сжимаю в кулаке куколку, не зная, как подступиться к самому главному. Предложить ему службу прямо сейчас — это будет выглядеть совершенно нелепо.

Алеша задумчиво смотрит перед собой, а потом вдруг коротко усмехается.

— Заперла она меня здесь, когда я по болотам да лесам вел охоту на одного супостата, что города и пашни разорял да дома рушил. Чтобы я людей больше не защищал…

— Она сказала, что ты…

— Что? — оживляется Алеша.

— Рубил по лесам нечисть…

Алеша смотрит на меня, и его глаза ярко блестят в полумраке. Так не могут блестеть глаза у того, кто считает себя виноватым. Он с хрустом сжимает кулаки.

— Только ту, из-за которой людям житья не было! Яга нас всех приручить была бы рада, чтобы мы волю ее исполнили. Но не видать ведьме этого, — он презрительно хмыкает.

— А что, если я тоже ведьма? — невольно вырывается у меня.

Богатырь смотрит на меня внимательно, а потом чуть улыбается. Улыбка у него такая очаровательная, открытая, что прямо берет за душу. Как будто он совершенно меня не боится.

— Ты не стала бы меня неволить и вот это на шею надевать, силу бы не связала, — он трогает деревянный оберег на ключицах, чуть оттягивая кожаный шнурок. — Я светлые души чувствую.

Я замираю. Впервые кто-то назвал меня светлой. Впервые кто-то смотрит на мое родимое пятно так, словно это не уродство, а всего лишь часть меня. И видит во мне нечто большее, чем просто девчонку с пятном на пол-лица.

Сердце начинает биться часто-часто, и я спешу отвести взгляд.

— Почему она тебя обратно превратила? — проговариваю я одними губами.

Он снова смотрит перед собой, и между его бровей залегает глубокая складка.

— Превратить — превратила, но просто так не выпустит. Придумает какую-нибудь гадкую хитрость. А я добрым людям нужен. Я... и мой меч.

Его слова ранят больнее, чем я могла ожидать. Я даже слегка сутулюсь от этого невидимого удара и до боли прикусываю губу.

— Я Алеша, кстати, — припечатывает богатырь, меняя тон на более легкий. — Местные кличут сыном волхва, но так-то я Попович.

Я резко вскидываю голову, не в силах поверить, что передо мной настоящий персонаж из былин. Защитник земли русской — Яга не врала!

— Слыхала про меня? — искренне удивляется Алеша.

Я киваю, а потом тоже встаю и медленно продвигаюсь к нему. Раз это Алеша Попович, я обязана ему помочь.

Парная окутывает нас обоих теплым, влажным коконом. Я почти невесомо касаюсь его плеча, чуть выше раны. Богатырь не вздрагивает от прикосновения, но я вижу, как мелкие волоски на его руке приподнимаются, реагируя на мою близость.

— Теперь... теперь я чувствую твою силу, — он поворачивает голову к мне, его голубые глаза блестят в полумраке парной.

Я в испуге отдергиваю руку, словно обожглась. А я... я никакой силы в себе не чувствую! Только страх и растерянность.

Мы встречаемся взглядами. В парной воцаряется тишина, нарушаемая только шипением воды на камнях каменки.

Кожа Алеши горячая, влажная, от нее идет жар. Мои пальцы почти касаются открытой раны.

И тут... все происходит само собой. Я чувствую, как сквозь мои пальцы течет какая-то чужая, мощная энергия. Она горячая, бурлящая, как вода в каменке.

Прямо под моей ладонью края раны начинают медленно стягиваться. Глубокий багровый порез срастается, покрываясь свежей розовой кожей. Секунда — и на месте жуткой раны остается лишь тонкий, едва заметный белый шрамик.

Я в испуге отдергиваю руку. Алеша смотрит на свою руку. В парной воцаряется тишина.

Богатырь медленно поднимает руку, разглядывает ее, проводит пальцами по гладкой коже. На его лице расцветает широкая, радостная улыбка, глаза блестят.

— Вот это да... — выдыхает Алеша. — Спасла ты меня, девица. Спасла.

Я в смущении опускаю взгляд. Щеки горят не хуже, чем от пара.

— Строго говоря... не я, — тихо произношу я. — Это мой оберег.

Богатырь смотрит мне в глаза.

— Какая разница, девица! Ты пришла. Ты сделала.

Я чувствую, как неловкость нарастает. Чтобы скрыть ее, я резко указываю ему на охапку принесенных вещей на лавке.

— Одевайся. Яга... она попросила быстрей.

Поворачиваюсь, собираясь выйти, но Алеша вдруг ловит меня за плечо. Я замираю. Прикосновение его руки — аккуратное, но при этом уверенное, сильное, горячее после бани.

Я оборачиваюсь. Мы встречаемся взглядами. Этот взгляд... он глубокий, благодарный, и в нем... в нем я вижу восхищение. На вид Алеше можно дать лет двадцать-двадцать пять, не больше. И он жилистый, статный, белокожий — как будто в нем собрано все лучшее, что может быть в русском человеке. Аж дух захватывает!

— Спаси меня еще раз, девица, — тихо говорит Алеша. Его хватка на моем плече становится слабее, но он не отпускает. Его голос вибрирует, заставляя мое сердце биться чаще. — Чего бы она ни приказала тебе спросить с меня, в оплату или в помощь, — не соглашайся. У нее всегда двойное дно. Свяжешь нас клятвой и оба пропадем. А если дело будет правое, я сам тебе на помощь приду. Защищать буду.

— Обещаешь?

Он кивает.

— Тогда и я клянусь.

Он улыбается, тихо, благоговейно и твердо говорит:

— Ведьмы своих слов не нарушают, — и я поражаюсь тому, что в его голосе сейчас звучит сталь.

Хватка на плече ослабевает.

Я вздрагиваю. Вот опять… Ведьма!

Он натягивает рубаху через голову и кивает мне:

— Ну пошли! Уговор есть уговор.

Во дворе нас уже поджидает Яга. Она опирается на клюку и подозрительно косится в нашу сторону.

— Ну что? — бросает она скрипуче. — Взяла с него обещание служить тебе? А то так бы кровью и истек! Потому что, дубовая башка, полез туда, куда не велено! Зверя древнего по лесам выслеживал!

Я непонимающе хмурюсь. О чем это она? Какой еще зверь? Алеша вместо оправданий лишь гордо расправляет широкие плечи.

— А что, если зверь этот...

— У-у-у! — Яга в сердцах машет на него рукой. — Держал бы ты свой рот на замке, разбойник!

Старуха тяжело подходит ко мне, цепко заглядывая прямо в глаза. На ее морщинистом лице ясно читается гнев.

— Что? Голову тебе задурил? Сказок красивых наплел? — Яга фыркает. Я бросаю растерянный взгляд на Алешу, вижу, как он насмешливо скалится, и вдруг с ужасом понимаю: старуха права. — Пересмешник он бабий! Этот тебе и не такого выдумает!

Она отступает на шаг, сверля меня взглядом.

— Говори, клятвы ему какие давала?!

Я неуверенно киваю. Алеша тоже поворачивается и смотрит на меня. В этот миг мои руки леденеют.

— Что обещала-то? — продолжает наседать Яга, и я сдаюсь, коротко пересказывая наш уговор.

— Ой, дура! — Яга раздраженно качает головой. — Не будет от тебя толку, девка! Зря только Яровит с колдовством своим старался...

Я инстинктивно делаю шаг назад, словно от пощечины. Яга оборачивается через плечо, и ее глаза на мгновение вспыхивают жутким желтым огнем.

— Если собираешься так Хозяйкой Осени стать, то Гниль тебя махом сожрет. И даже эти вот... дубиноголовые не спасут, — в голосе Яги сквозит неприкрытая ненависть, когда она кивает на богатыря.

Алеша тем временем спокойно скрещивает руки на груди и едва заметно, снисходительно улыбается. Я смотрю на эту улыбку и чувствую, как внутри все цепенеет. Очарование рассеивается, уступая место горькому разочарованию. Моя доверчивость обернулась против меня.

— Но если никто из них тебе служить не будет, то сгинешь, девка, — низко, почти угрожающе произносит Яга. — Богатыри-то кровью своей клялись нечисть вычищать. Управы на них нет и не будет, пока кто-то не возьмет над ними власть!

С этими словами старуха разворачивается и скрывается в избушке. Я бросаю испуганный взгляд на Алешу, но тот, не говоря ни слова, лишь поправляет пояс и по-хозяйски следует за ней.

Я остаюсь стоять у порога в полном одиночестве. Из-за закрытой двери то и дело доносятся приглушенные голоса — несколько раз я отчетливо слышу имя Волха.

Поколебавшись, я все-таки решаюсь толкнуть тяжелое полотно двери. Чувствую себя невероятно глупой и виноватой, но уж больно хочется узнать, о чем так жарко спорят легендарный богатырь и Баба Яга.

Едва я переступаю порог, оба резко замолкают и оборачиваются ко мне.

Яга с силой хлопает ладонями по столешнице:

— Придется тебе, девка, все же спасти Хозяина Осени!

— Или нас — от Хозяина Осени, — насмешливо поправляет Алеша.

Яга бросает на него испепеляющий взгляд. А я встречаюсь с ясными синими глазами богатыря, и тугой комок обиды встает поперек горла. На миг хочется развернуться, выбежать за дверь и броситься в чащу. До меня окончательно доходит: все это время он просто давил на жалость и пытался мне понравиться, чтобы получить свободу. А я, как наивная дурочка, купилась на то, что он назвал меня «светлой душой».

Резкий окрик Яги обрывает мои мысли.

— Завтра же пойдешь к ведьме, что тебя вырастила! И заберешь силу, иначе твоя не пробудится! — припечатывает она.

— Что? — вырывается у меня. Сердце пропускает удар.

Глаза старухи лихорадочно блестят в полумраке избы.

— Что слышала! Час ее последний настал!

Поздний вечер проходит в гнетущем молчании. Передо мной стоит плошка с нехитрой похлебкой, но аппетита совершенно нет. Алёша же уплетает предложенное угощение так, будто неделю не ел. Я то и дело бросаю на него хмурые взгляды. До сих пор не верится, что меня так легко и непринужденно водил за нос настоящий сказочный богатырь!

В конце концов я со стуком швыряю деревянную ложку в миску и отворачиваюсь.

— Ешь, — невозмутимо говорит Алёша.

Я резко поворачиваю к нему голову. За время, прошедшее с нашей беседы в бане, я успела накрутить себя и решить: раз Яга вывела его на чистую воду, он потеряет ко мне всякий интерес. Прямо как тот парень из института — посмеялся над доверчивой девчонкой и тут же нашел себе новое развлечение.

Алёша спокойно берет со стола румяное яблоко, протирает его рукавом рубахи и протягивает мне. В его синих глазах светится всё та же солнечная, обезоруживающая теплота, что и в бане.

«Пересмешник он бабий!» — ядовито звучит в ушах голос Яги, и я мысленно бью себя по рукам. Только вот что еще он хочет через меня провернуть?

— Завтра путь предстоит долгий, — Алёша щурится и, не дождавшись, пока я возьму яблоко, просто кладет его на стол рядом с моей рукой. — Будет тяжко, если проголодаешься и не выспишься.

— Откуда тебе знать, куда мы идем? — шиплю я, словно потревоженная гадюка.

Он лишь мягко улыбается, скрещивая на груди мощные руки.

— Богатыри все тропы да перекрестки меж мирами ведают, — глухо ворчит от печки Яга. — Они же земли эти защищать поставлены. Были… Пока сами не стали для нас бедой.

Алёша медленно прикрывает глаза, принимая упрек старухи, а я во все глаза смотрю на него. В голове вспыхивает ослепительная догадка: значит, богатырь знает путь обратно? Ко мне домой?! Сердце сбивается с ритма и готово выпрыгнуть из груди.

— Должен он мне за рог Индрик-зверя и теперь три поручения выполнит, коли хочет свободы, — продолжает старуха, поворачиваясь ко мне. — И если ты со своей силой не управишься за это время, девка, — пеняй на себя!

Глава 4. Дорога домой

Я подскакиваю от первого же пронзительного крика петухов. Сон был рваным, тяжелым, и во рту остался горький привкус тревоги.

Посреди избы уже вовсю хозяйничает Алеша. Одет он по-походному: поверх простой рубахи накинут добротный плащ, к поясу приторочен меч. Он споро собирает дорожный мешок и, заметив меня, бросает веселый, участливый взгляд. Только вот теперь в каждом его прищуре мне видится холодный расчет.

Я сажусь на лавку, зябко растирая затекшие плечи. В этот миг Алеша, не оборачиваясь, ловко бросает мне свежее яблоко — то самое, которое протягивал вчера. Я ловлю его каким-то чудом, едва не выронив.

— Я не шутил! — усмехается он и выходит, пригнувшись в дверях.

Выдыхаю и все-таки надкусываю румяный бок. Тут же накатывают мысли о бабушке и о том, что ждет меня в конце пути. Пусть она, как выяснилось, мне и не родня, но своими глазами видеть ее смерть…

Кусок застревает в горле, и я рывком поднимаюсь с лавки.

— Если я еще не ведьма... я могу ей не становиться? — с отчаянием обращаюсь я к Яге. — Может, есть другой путь?

Яга смотрит на меня и медленно качает головой:

— Пути обратного у тебя нет. Раз назвалась невестой Хозяина, то он тебя теперь не оставит. А раз обладаешь силой, так послужишь Жизни.

Старуха распахивает дверь, и я вижу Алешу, который уже седлает лошадей во дворе. Тяжело выдыхаю. Кажется, впереди меня ждет еще одно испытание.

Алеша вскакивает на своего скакуна молниеносно, одним слитным движением. В седле он выглядит потрясающе — настоящий русский богатырь: сильный, ловкий, воплощенная уверенность.

Я подхожу к своей лошади и начинаю неловко на нее карабкаться, путаясь в подоле сарафана. Алеша смотрит на мои мучения с немым вопросом в глазах.

— У нас... у нас не принято на таком ездить! — цежу я сквозь зубы, едва не переваливаясь на другую сторону седла.

Он понимающе кивает, легко спрыгивает на землю, берет мою лошадь под уздцы и привязывает поводья к своему седлу.

— Так надежнее будет.

Я же думаю только о том, как бы не свалиться по дороге. Вцепляюсь в луку седла и пытаюсь хоть как-то устроиться на теплой, вздрагивающей спине животного. Но путь все равно кажется мне пыткой.

Лес ранней осенью по-своему прекрасен. Мы выехали почти сразу после рассвета: воздух прозрачный, чистый, птицы заливаются на все лады, и, вопреки тревогам, хочется дышать полной грудью. Я хмуро смотрю на прямую спину своего спутника. «Защитник земли русской», — звучит в голове. Если он здесь положительный герой, то кто тогда я?

В этот миг Алеша оборачивается.

— Что-то ты сегодня нелюбезна, — замечает богатырь.

От этих слов я едва не задыхаюсь от возмущения. С чего он взял, что я должна с ним кокетничать? Он вообще мое лицо видел? Да и после вчерашнего обмана как-то не тянет на любезности. Каким бы красавцем он ни был там, в бане, на таких манипуляторов я еще в институте насмотрелась...

— Думаешь, обижу? — хмыкает Алеша.

Он и вправду сейчас невыносимо хорош: хитрая ухмылка, растрепанные пшеничные волосы и глаза цвета ясного неба. Я упрямо отворачиваюсь, стараясь на него не смотреть.

— Думаю, Яга была права на твой счет!

Лицо Алеши мгновенно теряет былую легкость. Он отворачивается к дороге.

— Мне надо было на свободу, — глухо отзывается он, и в этом «надо» звучит такая затаенная боль, источника которой я не понимаю. — Она приказала мне дубом стоять сто лет.

Алеша расправляет плечи, и в этот миг до меня доходит, как это, должно быть, страшно — потерять вообще всё: возможность говорить, дышать, двигаться. Быть живым, но запертым внутри дерева. Будучи… проклятым. Похоже, это испытание даже тяжелее, чем моя ноша.

— Забудь, — тихо бросаю я, сдавая назад.

— От лиха я тебя охраню! — безапелляционно обещает богатырь, глядя вперед.

Но между строк до дрожи неприятно звучит горькая правда: охраню, пока ты сама не станешь этим лихом.

Остаток пути проходит в молчании. Когда солнце клонится к горизонту, Алеша спрыгивает с коня и раздвигает ветви. Я тоже не без труда слезаю с лошади и подхожу к нему.

Там, вдалеке, за пеленой тумана и какими-то невидимыми глазу искажениями воздуха, я вижу... машину дачников. Обычную, пыльную иномарку на проселочной дороге. Мое сердце делает сумасшедший кульбит. Мой мир! Он здесь, за этими кустами!

— Когда-то очень давно я жил в Ростове. — Тихо говорит Алеша.

Я вскидываю голову. Этого я точно не ожидала услышать.

— В настоящем?

— Ну, это как сказать... — он усмехается, и в этой усмешке больше горечи, чем веселья. — В том, от которого сейчас осталась только память. Именно она связывает меня с тем, что ты называешь своим миром. Тридевятое царство — это не Киев, и здешний князь — не Владимир. Я скучаю по тем временам. Но иногда... могу хотя бы глазком заглянуть за границу.

Я замираю. Там, вдалеке, за пеленой тумана и какими-то невидимыми глазу искажениями воздуха, я вижу... машину дачников. Обычную, пыльную иномарку на проселочной дороге. Мое сердце делает сумасшедший кульбит. Мой мир! Он здесь, за этими кустами!

Я смотрю Алеше в глаза и вижу в них бесконечную, глубокую печаль.

— Ты... ты когда-нибудь ходил на ту сторону? — осторожно, почти шепотом спрашиваю я, забывая о том, что еще недавно на него злилась. Мне правда жалко сейчас потерявшего родину богатыря.

Алеша смотрит куда-то в небо, поверх крон деревьев.

— Мне нельзя. Мое место здесь.

Я аккуратно беру его за руки — его ладони огромные и горячие. Я тяну его на себя, туда, к просвету, к шуму мотора и запаху бензина.

— Пошли! Ну же, хотя бы на шаг! — сердце замирает, когда я это говорю.

Богатырь медлит, его лицо напряжено, но потом он делает глубокий вдох и нехотя сдвигается с места, следуя за мной к границе миров.

Я ускоряю шаг, почти срываясь на бег. Сердце колотится где-то в горле, но ноги сами находят знакомые тропы. Это странное, острое чувство из детства, когда возвращаешься из леса домой, к теплу и свету, только теперь за моей спиной неслышной, но мощной тенью следует сам Алеша Попович.

Мне не по себе от его присутствия в моем мире, но я гоню эти мысли прочь. Богатырь — моя страховка, мой щит. Он шагает легко, уверенно, его плащ едва шелестит по сухой траве, а взгляд цепко сканирует пространство, которое для меня — дом, а для него — чужая, непонятная земля.

— Нас примут за родноверов или реконструкторов, — нервно смеюсь я, оглядываясь на его расшитую рубаху и меч.

Алеша лишь приподнимает брови, явно не понимая ни слова, но чувствуя мою тревогу.

— Неважно, — отмахиваюсь я.

Наконец мы заходим в наш старый сад. Яблони гнутся под тяжестью плодов, и этот запах — кислых ранеток и прелой листвы — бьет в нос, доводя до слез. Я замираю у окна. Там, в полумраке комнаты, у бабушкиной постели стоит врач в белом халате. Фигура его кажется зловещей.

Алеша встает вплотную ко мне. Он слышит мое прерывистое дыхание, видит, как дрожат мои плечи. Неожиданно его пальцы — горячие, мозолистые от меча и поводьев — накрывают мою ладонь.

Я поворачиваю голову. Я ловлю себя на горькой мысли: никто и никогда не проявлял ко мне участия просто так.

— Ты должна пойти туда? — тихо спрашивает Алеша, не отпуская моей руки.

Я прижимаю свободную ладонь к груди, нащупывая сквозь ткань сарафана куколку. Внутри меня закипает протест. Я не хочу силы, купленной такой ценой. Не хочу смерти. Я зажмуриваюсь и загадываю желание — всей душой: «Пусть она живет! Пусть будет счастлива, еще пять, десять лет, пусть увидит внуков, как мечтала!»