Лесогорский шифр

Евдокимов ответил спокойно:

— Так и должно быть. Я беру процессуальную часть. Ваши — оперативное сопровождение — Руденко, Котов, Гринева. Экспертно-криминалистическое обеспечение — Седов. Работать будем вместе.

Евдокимов посмотрел на начальника милиции, согласовывая дальнейшие шаги: — Петр Николаевич, нужно зафиксировать график. Предлагаю первое оперативное совещание СОГ провести в кабинете начальника УгРо, сегодня в 17:00. Заслушаем первичные результаты, распределим задачи по дворам и отработке связей.

Седых коротко кивнул: — Согласен. В 17:00, не опаздывать.

Часть 2. Линия раздела.

24 сентября.

Утро полковника Седых началось с резких, сухих распоряжений. Едва войдя в кабинет, он вызвал секретаря, лейтенанта Светлану.

— Светлана, слушай внимательно, — голос полковника был жёстким. — На четырнадцать ноль-ноль назначай общее совещание в актовом зале. Оповестить всех: дежурную смену, оперов, следствие, хозчасть. Явка обязательна для всех, кто не на выезде.

Он на секунду замолчал, глядя в окно на серый дождь. — И распорядись... На первом этаже, у входа, на тумбе организовать место памяти. Портрет Сергеева Петра Кузьмича в траурной ленте, гвоздики. Чтобы каждый, кто заходит в здание, видел: мы потеряли не просто сотрудника. Выполняй.

Светлана молча кивнула и исчезла за дверью. Через десять минут по коридорам управления уже разносилось эхо телефонных звонков и негромкие пересуды — приказ полковника разлетелся мгновенно.

У вдовы (10:00). 24 сентября.

В десять часов служебная машина Седых затормозила у старой «сталинки». Подъем на четвертый этаж дался ему тяжело — не от возраста, а от того, что нужно было сказать Марии Степановне.

Дверь открылась почти сразу. Вдова Кузьмича казалась постаревшей на десять лет за одну ночь. В кухонном окне серой стеной стоял сентябрь, а на столе сиротливо остывал нетронутый завтрак.

— Андрей, как же так… — тихо выдохнула она, пропуская его внутрь. — Он ведь до полуночи сидел за столом. Всё листал свою рабочую тетрадь, чертил что-то, выписывал из старых блокнотов. Я ему: «Петя, ложись, утро вечера мудренее», а он только рукой махнул. Сказал: «Кажется, нитка потянулась, Маша. Та самая, старая…»

Седых молча сжал её сухую ладонь. Он знал, что Кузьмич никогда не брал официальные тома домой — закон для него был святыней. Но личные дневники наблюдений, которые он вёл годами, были его второй памятью.

— Ты держись, Степановна. Похороны берем на себя. Я уже распорядился: прощание в зале, почетный караул и салют. Пётр это заслужил. Тетрадку его пока прибери подальше, я позже Лаврина пришлю — пусть посмотрит, что там за нитка. Может, Пётр нам и «оттуда» подсказку оставил.

Актовый зал отдела милиции. 14:00. 24 сентября.

Когда Седых вошел в зал, там стояла такая тишина, что было слышно, как на улице шумит листва. Весь личный состав — от молодых лейтенантов до капитанов, седых майоров и подполковников — встал навытяжку. Перед сценой, на специально подготовленной тумбе, стоял портрет Кузьмича — старого, преданного делу следователя, который отдал службе всю жизнь и ушёл слишком рано, «сгорев» на работе. С фотографии он смотрел чуть прищурившись, с той самой характерной для него усталой усмешкой.

Седых поднялся на трибуну, тяжело упёршись ладонями в края. — Товарищи офицеры. Прошу почтить минутой молчания память нашего товарища, следователя, подполковника Сергеева Петра Кузьмича.

Минута тянулась томительно. Гулкое молчание сотен людей было весомее любых слов. Когда время истекло, полковник заговорил, чеканя каждое слово:

— Я только что от вдовы. Семье будет оказана полная поддержка. Похороны через два дня. Проводим Кузьмича со всеми почестями: почётный караул, прощальный салют.

А теперь, раз мы здесь с вами все собрались, повод хоть и скорбный, но жизнь продолжается. Он сделал секундную паузу.

-- Я представлю прибывшего к нам нового сотрудника — лейтенанта Шевцову Любовь Павловну, эксперта-криминалиста. Она только что приехала к нам по распределению. Любовь Павловна будет помощником у нашего эксперта Игоря Михайловича Седова. Прошу оказывать содействие, ввести в курс дела. Работы выше крыши, так что принимайте пополнение.

Люба аккуратно поднялась со своего места, строго и сдержанно кивнув притихшему залу. Оперативники проводили её долгими взглядами — появление молодой, красивой девушки в их сугубо мужском и суровом коллективе всегда было событием. На заднем ряду кто-то из оперов тихонько толкнул локтем Лаврина, но тот лишь хмуро отмахнулся, еще не зная, что именно эта девушка скоро перевернёт его жизнь.

— Ну а теперь те, кто не задействован в текущих спецмероприятиях — свободны, — бросил полковник Седых, окинув взглядом актовый зал.

Когда лишние вышли и дверь закрылась, в помещении остались только оперативники УгРо, эксперт Седов, следователь Лаврин и занявший место в президиуме прокурорский следователь Евдокимов, который до этого молча сидел на заднем ряду.

Евдокимов поднялся, тяжело опёршись руками о стол, и обвёл всех тяжёлым, угрюмым взглядом: — Прежде чем перейдем к материалам... Хочу выразить общее соболезнование. Старой школы человек был, настоящий следователь... Земля ему пухом. Тяжелая потеря для всех нас.

В зале повисла тяжёлая, звенящая тишина. Несколько секунд никто не решался нарушить молчание — каждый думал о старом товарище.

Евдокимов вздохнул, собираясь с мыслями, открыл лежащую перед ним папку и заговорил уже сдержаннее, возвращаясь к служебным обязанностям: — Светлая ему память, а нам нужно работать. Официально заявляю: по факту обнаружения неопознанного трупа прокуратурой района возбуждено производство. Постановление о создании совместной следственно-оперативной группы подписано прокурором района. Руководителем СОГ назначен я. Даврин- следователь от милиции. Сопровождение — уголовный розыск под руководством Руденко. Криминалистическое обеспечение — Седов. Прокуратура осуществляет общий надзор и процессуальный контроль. Работаем жестко в связке.

Евдокимов кивнул полковнику Седых и сел на своё место, передавая слово хозяину кабинета для заслушивания оперов.

Седых кивнул, разделяя общую горечь утраты, и взял слово для ведения оперативной части совещания: — Постановление оглашено, задачи понятны. Переходим к делу. Ну, докладывайте, Руденко. Что успели «натоптать» ногами за эти часы? Кратко и по делу.

Майор Руденко встал, расправляя плечи: — Товарищ полковник, на четырнадцать ноль-ноль ситуация следующая. Место происшествия — пустырь у Северной промзоны. Труп мужчины, возраст 25–30 лет. Внешних признаков насилия нет. Личность на данный момент устанавливается. В карманах пусто: ни документов, ни зацепок. Совместно с Гринёвым и Агаевым начали первичный обход ближайшего сектора и гаражного кооператива. Пока результат нулевой. Никто покойного не опознал, подозрительных лиц в округе ночью не видели. Работаем вслепую.

— Гринёв, добавь, — бросил Седых. — Товарищ полковник, обзвонили все больницы, сводки по области проверили — по приметам никто в розыске не числится, — доложил Гринёв. — На данный момент «неизвестный» остается «глухарём». Продолжаем искать свидетелей среди тех, кто мог видеть его по пути к гаражам.

— Седов, что по медицине? Эксперт Седов устало потёр переносицу: — Предварительно — внезапная остановка сердца. Вскрытие назначено на завтра. Сейчас могу сказать только одно: смерть была быстрой. Биоматериалы упакованы для отправки в область на токсикологию. Ждём результатов.

— Лаврин, твой «подарок»? Следователь выложил на стол фотографию рекламного листка.

— Рекламный буклет, товарищ полковник. Реклама техники. Буква «Г» подчёркнута чёрной ручкой в слове «утюг». Линия идеальная. Пока это всё. Ищем связь буквы с личностью покойного, но без имени — это гадание на кофейной гуще. Можно предположить, что это курьер, разносил буклеты по почтовым ящикам. Таких разных листовок, буклетов почти через день вбрасывают в почтовый ящик.

Евдокимов сделал пометку в блокноте, добавляя от прокуратуры: — Версия с курьером рабочая, но проверять её нужно процессуально чисто. Если разносил — значит, был привязан к конкретному участку и конкретной конторе.

Седых тяжело вздохнул и закрыл папку. — Итого: у нас есть труп без имени и буква «Г». Пустота.

Совещание переходило к постановке задач. Седых и Евдокимов переглянулись, распределяя фронт работы. Руденко встал, раскрыл блокнот:

— Значит так, записываем пункты плана СОГ.

1. Буклеты и типография. — Первое: опросить все фирмы по доставке рекламной продукции. Второе: буклеты. Кто печатал? Где? Какая типография? Нужно взять образцы у всех, кто печатает подобную полиграфию в городе. Сравнить бумагу, краску, шрифт, резку. Пусть дадут по экземпляру каждого буклета. Проверить, кто заказывал крупную партию в последние дни.

2. Свидетели. — Второе. Свидетели. Продолжаем поиск всех, кто мог видеть жертву вечером. Подъезды, дворы, магазины, киоски, бары, парковки. Обойти весь район. Показать фото тела — без деталей, только лицо. Кто‑то должен его узнать. Работать «ногами». Трясите каждый киоск, каждую точку, каждый подъезд. Он не призрак.

3. Опознание. — Третье. Опознание. Проверить все заявления о пропавших за последние 10 дней. Сверить с приметами. Пробить по больницам, вытрезвителям, частным клиникам. Если кто‑то ищет жертву — мы должны узнать первыми.

4. Результаты вскрытия.

Евдокимов добавил от себя: — С моей стороны прокуратура обеспечит санкции на все необходимые запросы и выемки в типографиях незамедлительно. Затягивать нельзя.

Седых посмотрел на всех: — Следующее заслушивание СОГ — через сорок восемь часов. К этому времени я хочу видеть:

фамилию покойного, протокол вскрытия, кто печатал, первые выводы по буклетам.

Он поднялся, давая понять, что совещание окончено. — Лаврин, на тебе координация и подготовка письменного плана оперативно-розыскных мероприятий для утверждения. Всё. Работайте.

Оперативники поднялись почти одновременно. Каждый уже знал, куда идти и кого трясти.

Часть 3. Одиночество в квадрате.

24 сентября.

Седых зашёл в Кабинет. Он остался один — в круге света от настольной лампы. Тишина стала почти осязаемой; было слышно, как в углах постанывают от ночного холода старые батареи.

Он сел, но не откинулся на спинку, а наоборот — подался вперед, сцепив пальцы в замок. Смотрел на буклет, лежащий перед ним, но видел не дешёвую бумагу. Он видел лицо Кузьмича.

«Вот ведь… Не вовремя ты, старый. Хотя… когда смерть вовремя бывает? Сгорел на работе. До пенсии чуть-чуть не дотянул. Сколько раз говорил тебе: "Иди домой, Кузьмич, хватит на сегодня". А ты — упрямый. Всё через сердце пропускал. Каждую жалобу, каждую пьяную драку, каждую сломанную судьбу — как личную боль. Вот оно и не выдержало…»

Седых провел ладонью по лицу. Усталость не уходила, она наваливалась свинцовым грузом. Ему стало горько от собственной мысли: «Друг умер, а я думаю — "не вовремя". Стыдно. Но работа есть работа. Город никуда не денется. И убийца никуда не денется».

Он откинулся на спинку кресла, позволив себе глубокий вдох. И вдруг, как удар током, обожгла мысль: «А ведь и мне… Мне тоже скоро. Через каких-то шесть лет — и всё. Шесть лет в нашем деле — это миг. А я всё бегу, всё пытаюсь успеть…»

Он безрадостно усмехнулся. Память вдруг, вопреки воле, вытащила другое лицо — седоватое, с хищным прищуром и тем абсолютным спокойствием, которое бывает только у людей, прошедших огонь. Полковник Зотов. Его учитель. Первый начальник.

«Как он там, старик? Жив, здоров? За этой беготней совсем забыл о нём. Раньше часто заезжал. Сидели у него на кухне, вспоминали ребят… И тех, кто ещё лямку тянет, и тех, кто погиб на боевом посту. Он тогда своим мёдом угощал… Говорил: "Ешь, Андрюша, силы нужны".

Седых встряхнулся, сбрасывая с себя паутину воспоминаний. «Да что это я? Не время расслабляться. Но к Зотову поеду. Завтра же. Попрошу прощения, что долго не проведывал. Старикам внимание важнее лекарств».

Он перевёл взгляд на папку с делом. «Два трупа за сутки. Кузьмич и этот парень. И молодой следователь Лаврин между ними. Справится или нет? Кузьмич в него верил. Помню, как пару месяцев назад после того бытового дела он сказал: "Парень толковый, Андрей. Не суетится. Учится быстро. Только не дави — сам раскроется".

Слова друга больно кольнули под рёбра. «Кузьмич… Ты бы сейчас рядом был. Подсказал бы: "Не трогай пацана, дай поработать". А я теперь один. Значит, так: завтра потребую от Лаврина план оперативно-розыскных мероприятий. Пусть покажет, чему в институте учили. Как версии строит, как логику гнёт. А я… я подскажу. Опыт бывшего начальника УгРо ещё чего-то стоит. Подправлю, если занесёт на повороте».

Седых посмотрел в окно. Снаружи был серый март, мокрый снег и равнодушный свет фонарей. «Просить помощи у области? Скажут: ещё не начал, а уже бежит. Слабак. Нет. Это ударит по отделу. И по Лаврину ударит — его же сломают, назначат "нетянущим". А он тянет. Я вижу, как он думает. Он не боится признаться, что чего-то не знает — в наше время это редкость».

Он снова посмотрел на буклет. «Убийца играет. Уверен, что он умнее всех нас. Ну-ну. Поиграем. Буду контролировать лично. Каждый шаг, каждый отчет. Но давить не буду — пусть Лаврин растёт. Не дам забрать у него это дело».

Седых поднялся. Спина отозвалась сухим хрустом, напоминая о возрасте. На часах — почти полночь. «Засиделся… Хорошо, что дома понимают. Анна поворчит для порядка: "Не бережешь ты себя, Андрюша"… А потом всё равно позовёт к столу. Будет смотреть, как я чай пью. Тихо так, по-домашнему».

Улыбка на мгновение коснулась его губ, но быстро погасла. «Девочек своих почти не вижу. Старшая — замужем, внуков сто лет не видел. Надо взять Анну и съездить к ним на выходных. А младшая… школу заканчивает. А я даже не спросил, куда она поступать решила. Чёрт. Исправляться надо».

Он тяжело вздохнул, выключил лампу и взял с вешалки пальто. «Ладно, старый. Работа есть работа, но и жизнь — тоже есть. Похороним Кузьмича как героя. Салют будет такой, чтоб на том свете слышно было. А потом — за работу. Не дождёшься ты моей ошибки, "шахматист"». «Стоп. Интересно. А чего это я присвоил убийце кличку "Шахматист"?» — внезапно поймал себя на мысли полковник.

И сам себе мысленно ответил: «Он ведь не потерял, он специально оставил этот рекламный буклет, да ещё и с подчёркнутой буквой. В смысле — попробуйте, разгадайте, для чего здесь буклет. Это его какой-то ход. Ну, прямо как в шахматах. Так вот почему я присвоил ему кличку "Шахматист". Все преступники имеют клички. Ну и эта, значит, тогда будет его».

Седых нахмурился, глядя на пустые ряды стульев. «Подожди. Но если он специально оставил буклет, значит, он хочет быть увиденным, услышанным. Хочет поиграть с нами. Бросил вызов. Он ждёт, разгадаем ли мы его следующий ход. Где, куда он сделает свой очередной ход и подбросит следующий труп?»

А в том, что «Шахматист» сделает очередной ход и что будет очередной труп — он уже не сомневался.

«Значит, мы имеем дело не с простым убийцей, не просто с серийником, а с маньяком, как бы страшно это ни звучало».

Он тяжело вздохнул. Только этого ещё не хватало. «Жаль, теперь нет Кузьмича, — с горечью подумал Седых. — А Лаврин — молодой. Я возьму всю его работу под контроль. Буду помогать ему. Он парень не из робкого десятка, толковый. Справимся».

С этими мыслями Седых аккуратно сложил папки на столе, посмотрел, ничего ли не забыл, и направился к выходу из кабинета.

Он вышел в пустой коридор, закрыв кабинет. Впереди была короткая ночь, а завтра — новый день, новое вскрытие и первый ход в партии, где на кону стоял не кубок, а жизнь.

Часть 4. Учитель.

25 сентября.

В обеденный перерыв Седых не пошел в столовую. Он вызвал машину и коротко бросил водителю адрес на окраине города, где в старых «сталинках» с высокими потолками доживали свой век ветераны службы.

Дом Зотова встретил его тишиной и запахом старого дерева. Поднимаясь на второй этаж, Седых поймал себя на том, что волнуется как лейтенант перед первым рапортом. Он постучал — звонок давно не работал.

Дверь открыл крепкий старик в шерстяном жилете поверх чистой рубашки. Волосы — белые как лунь, но глаза... глаза остались прежними: пронзительно-голубыми, видящими человека насквозь.

— Андрюша? — Зотов чуть прищурился, а потом его лицо осветилось скупой улыбкой. — Заходи, заходи, пропащая душа.

В квартире пахло чабрецом и старыми книгами. На кухне уже зашумел пузатый чайник. Седых сел на знакомую табуретку, чувствуя, как здесь, в этих стенах, официальный чин полковника сползает с него, оставляя просто человека.

— Прости, Петрович... Долго не заходил. Закрутился, служба, дела... — Седых опустил голову, глядя на свои натруженные ладони.

Зотов поставил перед ним две тяжелые кружки и выложил на блюдце густой, янтарный мед. — Не извиняйся. Я по телевизору всё вижу, по газетам. Знаю, какой город тебе достался. Тяжело сейчас?

— Тяжело, Петрович. Вчера Кузьмич умер. Сердце. Прямо на посту. Зотов замер с ложкой в руке. Тяжело вздохнул, перекрестился. — Пётр... Хороший был следак. Тщательный. Жаль. Очень жаль.

Седых отхлебнул горячий чай, чувствуя, как тепло разливается по телу. — И тут же — труп на Северной. Парень молодой, курьер, как выясняется. И ни одной зацепки, Петрович. Только буква «Г» одна подчёркнута в рекламном листке.

Зотов сел напротив, внимательно слушая. Он не перебивал, пока Седых изливал ему душу: про Лаврина, про область, которая дышит в затылок, про свои сомнения — не пора ли и самому на покой.

— Значит, буква «Г»? — Зотов задумчиво постучал пальцами по столу. — Послушай меня, Андрей. Преступник, который оставляет знаки, — это не бандит с большой дороги. Это человек, который хочет быть услышанным. Ему мало убить, ему нужно, чтобы ты — именно ты — понял его величие. Он с тобой не в прятки играет, он с тобой разговаривает.

— И что мне делать? — Седых подался вперед.

— Не дави на парня своего, на следователя. Пусть он ищет систему. Если это не случайность, то буква «Г» — это только первый слог в длинном слове. Ищи того, кто обижен на систему. Кто считает себя непризнанным гением. А сам... — Зотов накрыл ладонь Седых своей широкой, сухой рукой. — Сам не смей про пенсию думать. Ты сейчас — хребет этого отдела. Сломаешься ты — повалится всё.

Они просидели еще полчаса. Говорили о пустяках, о меде, о внуках. Седых чувствовал, как внутри у него понемногу распрямляется сжатая пружина.

Уже в дверях Седых снова обнял учителя. — Спасибо, Петрович. Лекарство ты мне прописал лучше всяких врачей.

— Иди, Андрюша. Силы тебе нужны. И помни: в нашем деле главное — не превратиться в бесчувственного человека. Оставайся человеком, даже когда на плечах погоны полковника.

Седых спускался по лестнице лёгким шагом. Обеденный перерыв заканчивался. Впереди было прощание с Кузьмичом и 48 часов, за которые он должен был переиграть невидимого противника.

Машина рванула с места, унося его обратно в мир протоколов, допросов и холодных гаражей. Но в кармане шинели теперь будто грела маленькая баночка меда, подаренная учителем, — символ того, что жизнь продолжается, несмотря ни на что.

Часть 5. Прощальный салют.

26 сентября

Погода будто подстроилась под день — низкое серое небо, липкая сырость, ни ветра, ни солнца. Город замер. К зданию Управления люди приходили молча. Коллеги в парадной форме, соседи по дому, пара седых оперативников-ветеранов, начинавших с Кузьмичом еще в «убойных» девяностых. Все стояли чуть поодаль, боясь нарушить гулкую тишину двора.

Гроб был установлен на постаменте. Форма, фуражка на крышке, орденская планка. И фотография в черной рамке — та самая, где Петр Кузьмич смотрит чуть в сторону с характерным прищуром, будто поддразнивает молодого следователя за неверный протокол.

Седых стоял впереди, неподвижный и прямой, как памятник. Лицо — застывшая маска, и только пальцы, сцепленные за спиной, иногда судорожно сжимались. Мария Степановна держалась удивительно ровно. Она не плакала. Она смотрела на мужа так, будто вела с ним бесконечный внутренний диалог, который не решилась прервать смерть.

Лаврин стоял в третьем ряду. Он не успел узнать Кузьмича близко, но сейчас кожей чувствовал: уходит настоящая эпоха. Та самая, на которой держался отдел.

Когда настало время прощальных слов, Седых вышел вперед. Он не достал бумагу — никакой заготовленной речи не было. Он говорил так, как говорят мужчины, привыкшие отвечать за каждое слово.

— Он был из тех, кто не бросает, — голос полковника прозвучал негромко, но долетел до самых дальних рядов. — Ни людей, ни дела. Он не умел проходить мимо чужой беды и не умел работать вполсилы. Мы потеряли не просто подполковника Сергеева. Мы потеряли человека, который был совестью этого здания.

Седых сделал паузу, его кадык дёрнулся, но взгляд остался твёрдым. — Кузьмич не успел дописать последнюю главу. Но мы доведем его дело до конца. Обещаю тебе, Петр.

Раздалась команда. Три холостых выстрела почётного караула ударили по нервам, разорвав сырой воздух. Мария Степановна вздрогнула, Лаврин непроизвольно сжал кулаки.

Когда церемония закончилась и люди начали медленно расходиться, Лаврин задержался в стороне, не решаясь подойти к вдове. Но Мария Степановна сама направилась к нему.

— Вы… Лаврин? Дмитрий? — спросила она тихо.

— Да, — он быстро снял фуражку.

Она открыла маленькую бархатную коробочку. Внутри лежал старый милицейский значок — «Отличник милиции», потёртый, с мелкими царапинами, но вычищенный до блеска. — Он носил его много лет, — сказала вдова. — Потом снял, положил в стол. Говорил: «Пусть молодые носят. Им нужнее, чтобы помнить, зачем в кобуру лезут».

Она протянула коробочку Лаврину. — Возьмите. Пётр говорил о вас часто в последний месяц. Он бы хотел, чтобы это было у того, кто продолжит его путь.

Лаврин растерялся, чувствуя, как краска заливает лицо. — Мария Степановна… я… не уверен, что достоин такой чести.

— Достоин, — отрезала она с неожиданной твердостью. — Он так считал. А он в людях не ошибался.

Лаврин принял коробочку обеими руками. Металл оказался неожиданно тяжелым и холодным. — Спасибо. Я… я не подведу.

— Не мне спасибо говорите, — она посмотрела ему прямо в глаза, и в этом взгляде Лаврин увидел сталь. — Найдите того, из-за кого его сердце не выдержало.

Лаврин молча кивнул. Обещания вслух в такой момент казались дешевыми. Это было нечто большее — негласная присяга.

Он отошёл к своей машине, открыл коробочку еще раз. Значок лежал на синем бархате, как маленькая звезда, указывающая путь. И в этот момент Лаврин понял: дело Кузьмича теперь — его личное дело. Не по приказу Седых, а по совести.

Часть 6. В кабинете у Седых.

Прошло сорок восемь часов.

Полковник сидел во главе стола, перед ним лежала чистая папка. Похороны Кузьмича остались позади — вчерашний залп салюта всё еще стоял в ушах звоном, но сегодня город требовал ответов. Рядом с Седых, внимательно перебирая бумаги в своей папке, сидел прокурорский следователь Евдокимов — надзор и процессуальный каркас этого дела были под его жестким контролем.

— Садитесь, — коротко бросил Седых. — Сорок восемь часов истекли. Было дано задание: Буклеты: кто и где печатал и взять образцы. Продолжать поиск свидетелей для опознания трупа. Результаты вскрытия.

Докладывайте. Кто этот парень с Северной?

Майор Руденко кивнул Гринёву. Тот поднялся, вид у него был помятый, глаза красные от бессонницы, щетина двухдневной давности, в руках он сжимал планшет с протоколами.

— Установили, товарищ полковник. Личность подтверждена. Это Соколов Артём Игоревич, двадцать шесть лет. Проживал в общежитии на окраине, прописан в области. Подрабатывал курьером в службе «Экспресс-Доставка».