Лесогорский шифр

12 ноября, 17:00. Кабинет начальника отдела милиции.

В кабинете стояла гнетущая тишина. Лаврин вошёл ровно в 17:00. В руках — папка с грифом «Срочно». В кабинете присутствовали все: Седых, Лаврин, Руденко, Седов, Агаев, Котов и Евдокимов, который внимательно изучал протоколы.

Седых: — Руденко, начнем с текущей обстановки по розыску. Что имеем по оперативной линии?

Руденко: — Товарищ полковник, докладываю: мы провели полную отработку сектора. Прочесали всех бывших сотрудников силовых структур с дефектами зрения — безрезультатно. Агаев «закрыл» все больницы и травмпункты, по официальным каналам — пусто. Сейчас Агаев переориентирован на мониторинг аптек и частных клиник в районе порта. Идёт плотная работа по архивам — ищем связь Ивашова с книжными фондами, как советовал Седов.

Евдокимов: — Агаев, проверьте еще раз все частные аптечные сети. Если он лечился сам, он закупал антисептики, шовный материал и стерильные бинты в ночь с 9-го на 10-е. Это ваш приоритет.

Седых: — Лаврин, переходим к следственной части. Что по доказательной базе и эпизодам?

Лаврин: — Товарищ полковник, по покушению на свидетеля: состояние Гринёва стабильное, ранение плеча (восемь швов). Павел дал показания: нападавший действовал быстро, лицо скрыто. Преступник отчетливо произнес: «Цугцванг». Светлана Петровна сейчас в конспиративной квартире под охраной.

Евдокимов: — Лаврин, протокол допроса Гринёва мне на стол через час. Каждое слово про «Цугцванг» должно быть зафиксировано. Это квалифицирующий признак осознанного давления на свидетеля.

Лаврин: — Есть.. С места драки изъяты дужка очков и осколок линзы (диоптрии -3.25, астигматизм). Сейчас опрашиваем частные оптики города по индивидуальным заказам за последние полгода.

Седов: — Добавлю: ДНК-профиль напавшего подтвержден. Группа крови — вторая отрицательная. В базе совпадений нет. Но в образце крови я обнаружил микрочастицы специфического ингибитора коррозии, используемого при реставрации старых книг. Это связывает «Шахматиста» с архивами.

Евдокимов: — Седов, официально оформите эту связь как версию следствия. Это сузит круг поиска до сотрудников музейных фондов и архивариусов.

Руденко: — По девятому числу, кондитерская «Сладкий рай», потерпевший Ивашов. Опознание проведено вчера, жена опознала официально. Ограбление исключаем полностью: золотая печатка, часы и деньги остались при нём. Убийцу интересовал только сам Ивашов.

Лаврин: — Добавлю к этому: мы подняли старые архивы — Ивашов в юности был чемпионом области среди юниоров по шахматам. Жертва выбрана не случайно, это часть его логики.

Седых: — Снова шахматист... Но почему на этот раз удавка?

Руденко: — Полагаем, из-за габаритов жертвы, товарищ полковник. Ивашов весит под сто килограммов. Преступник решил действовать наверняка: вырубил ударом и задушил струной. Работа профессиональная, хладнокровная.

Седых: — Значит, «Цугцванг»? Он думает, что зажал нас в угол. Завтра, 13 ноября, открытие турнира «Белая ладья» на «Авангарде». Лаврин, завтра на стадионе он может попытаться завершить партию.

Лаврин: — Я буду в гражданском, буду страховать Агаева из зала. Мы не дадим ему сделать ход.

Седых: — Действуй. Но если хоть один волос упадет с головы ребенка на этой «Белой ладье» — пеняй на себя. Руденко, продолжайте искать связь между Ивашовым, надписями на буклетах и тем, что он перевозил.

Евдокимов: — И последнее. До 13-го числа мне нужен полный отчет по установлению личности жертвы от 31 октября. Это «висяк», который тормозит всю серию. Работу по «Авангарду» координировать с мной.

Седых: — Все свободны.

Лаврин кивнул и вышел. Он понимал: завтра не просто турнир. Завтра — поле боя. И убийца уже сделал первый ход.

13 ноября. Утро. Стадион «Авангард».

Утро было холодным, прозрачным, с тонким инеем на металлических перилах. Стадион «Авангард» просыпался медленно — как будто не хотел впускать в себя шум и суету предстоящего турнира.

На входе уже стояли первые автобусы с детьми — аккуратные колонны школьников с рюкзаками, шахматными досками и термосами. Учителя суетились, проверяли списки, кто‑то фотографировал на телефон.

Агаев стоял у служебного входа, в рабочей куртке техперсонала, с бейджем «Техническая служба». Рядом — двое его ребят, такие же неприметные, как и он.

— Все на местах? — спросил он тихо. — Да. Склад, подсобки, коридоры, трибуны. — Камеры? — Проверили. Ничего подозрительного.

Агаев кивнул, но взгляд его был напряжённым. Он чувствовал, что сегодня — день, когда всё может сорваться.

Лаврин вошёл через центральный вход — в гражданском, в тёмной куртке, с шарфом, который скрывал нижнюю часть лица. Он растворился в толпе родителей, будто был одним из них.

Стадион гудел. Дети смеялись, кто‑то спорил о дебюте, кто‑то показывал другу новую доску. Шахматные столы стояли рядами, как маленькие поля боя.

Лаврин медленно прошёл вдоль рядов, взгляд цеплялся за лица:маски, шарфы, капюшоны, пластырь на переносице у одного мальчишки — но тот был слишком юн,

мужчина с маской — но это тренер, его узнали, женщина с тёмными очками — но возраст не тот.

Он чувствовал, как внутри растёт тревога. Не от того, что преступник может быть здесь. А от того, что его нет.

Агаев подошёл к нему незаметно, будто случайный прохожий.

— Проверили всех организаторов. Никто не подходит. — Курьеры? — Все на месте. — Подсобки?. Тот покупатель в маске — не здесь. — Камеры? — Пусто.

Ожидание и напряжение.

Зал постепенно заполнялся детьми. Маленькие шахматисты в отглаженных рубашках серьезно рассаживались за столы. Тихий стук передвигаемых фигур и щелчки шахматных часов начали заполнять пространство.

Агаев: — Дима, внимание. У третьего столика мужчина. Высокий, в сером плаще. Лицо чистое, но постоянно поправляет очки. Диоптрии вроде сильные.

Лаврин навел бинокль, спрятанный в газете. — Нет, Агаев. Это отец одного из пацанов. Слишком суетится, переживает. Наш — холодный. Наш будет сидеть как статуя.

3. Находка в туалете.

Прошло два часа. Первый тур подходил к концу. Никаких происшествий. Седых трижды звонил Лаврину, требуя отчета, но в зале царила тишина. И вдруг рация Агаева зашипела:

— Дима, зайди в мужской туалет в восточном крыле. Живо. Здесь «подарок».

Лаврин сорвался с места. В туалете было пусто, только из крайней кабинки доносился неприятный запах. На полу, прямо у бачка, лежал скомканный бумажный пакет из аптеки. «Кедр», что у порта.

Агаев (указывая на пакет): — Смотри. Свежий. Внутри — пустая упаковка от стерильных бинтов и вскрытый флакон перекиси. И еще… — Агаев поднял пинцетом с пола маленький, пропитанный сукровицей ватный тампон. — Он был здесь. Минут пятнадцать назад. Перевязывался или менял пластырь.

Лаврин: — Тварь… Он прямо у нас под носом! Он в здании, Агаев!

4. Ход «Шахматиста».

Лаврин выскочил в коридор. Его взгляд упал на наградной пьедестал, подготовленный для финалистов. На верхней ступеньке, среди кубков, лежал предмет, которого там не должно было быть.

Маленькая шахматная фигура -- Чёрная пешка.

Лаврин подбежал, стараясь не касаться руками кубков.

Агаев: — Дима, смотри на пешку!

Лаврин присмотрелся. Основание черной пешки было испачкано чем-то рыжим. Это была не кровь. Это был йод или марганцовка. Убийца пометил фигуру антисептиком, которым только что обрабатывал свой разбитый нос.

Лаврин медленно выдохнул.— Он опять ушёл.

Агаев кивнул. — Да. Его нет.

Стадион жил своей жизнью — детской, шумной, светлой. Судьи объявляли начало первого тура. Дети рассаживались по местам. Родители занимали трибуны.

А Лаврин стоял в проходе и смотрел на всё это, чувствуя, как внутри холодеет.

Он ждал убийцу здесь. Он был уверен, что тот сделает ход. Но убийца приходил и ушёл.

Это было непонятно. Зачем он приходил перевязанным, рискуя быть обнаруженным?

Потому что теперь: убийца знает, что его ждут, убийца видит все ходы, убийца меняет правила. Убийца играет дальше — но на другом поле.

Лаврин тихо сказал: — Он снова опередил нас.

Агаев сжал губы:— Значит, будет следующий ход. И не здесь.

Лаврин кивнул. — Да. И мы не знаем — где.

Стадион гудел, дети играли, солнце поднималось над трибунами. А в воздухе висело ощущение пустоты — той самой, которая появляется, когда враг не пришёл на поле боя.

И Лаврин понял: убийца сделал ход, не проявивши себя. И это — самый опасный ход из всех.

Часть 4. Омут по имени Любовь. Новая встреча.

Лаврин бережно принял из рук опера Агаева прозрачные пластиковые пакеты с вещественными доказательствами, собранными на стадионе.

— Я сам отнесу это Седову на экспертизу, — быстро сказал Дима, перехватывая пакеты поудобнее.

На самом деле, никакой необходимости бежать в лабораторию лично у него не было — можно было передать с дежурным. Но внутри Лаврина уже вовсю полыхал тайный, упрямый азарт. Сумасшедшая работа, бесконечные допросы и поиски улик за последние дни не оставляли ему ни единой свободной минуты. А сейчас у него в руках был железный, законный повод снова спуститься в подвальное крыло и увидеть её, Любу.

Дима на секунду прикрыл глаза. Перед ним тут же, как наяву, возник её образ: тонкий силуэт в белом халате, выбивающиеся из-под медицинской шапочки пряди и, главное, — глаза. Лаврин мысленно усмехнулся, поймав себя на глупом, совершенно не свойственном сыщику сравнении: он тонул в этих глазах. Нет, уже потонул. Они, как глубокий, тихий омут, затягивали его в бездну, которую сам он еще до конца не осознавал, но которая во всем мире называлась одним коротким словом — «любовь».

Дима даже вздрогнул от неожиданности собственной мысли. «И ведь её саму зовут Любой… — зашептал он про себя, пробуя это имя на вкус. — Люба. Любовь Павловна. Какое странное, сумасшедшее совпадение. Её имя Любовь и то самое чувство, о котором я только слышал от старших товарищей, читал в книжках да изредка видел в кино — они теперь сошлись в одной точке. Обе рядом».

От этих мыслей Лаврин так глубоко ушёл в себя, а образ девушки настолько ослепил его, что на лестничном пролёте он напрочь потерял бдительность. Нога соскользнула с бетонного края, и Дима неминуемо полетел бы вниз, пересчитывая носом ступеньки, если бы его вовремя не схватил за локоть шедший следом Агаев.

— Опаньки! Тихо, Дима, приехали! — Агаев удивленно и подозрительно уставился на товарища. — Что с тобой, Лаврин? Ты чего средь бела дня на ровном месте засыпаешь? Земля из-под ног уходит?

— Ничего, — Дима резко встряхнул головой, прогоняя наваждение, и уши его снова предательски порозовели. — Всё нормально, оступился просто. Я сейчас… я быстро отнесу эти улики Седову. Он вырвал локоть и быстро направился в сторону лабораторного крыла, прижимая пакеты со стадиона к груди, словно величайшую ценность.

У двери лаборатории Дима остановился, восстанавливая дыхание и поправляя портупею. Постучал. Не дожидаясь ответа, толкнул дверь и зашёл. Седова в кабинете не было — эксперт, видимо, ушёл на очередное вскрытие. Зато за столом у окна сидела она. Люба.

Услышав шаги, девушка подняла голову от журналов учёта и мягко улыбнулась. У Лаврина внутри снова что-то со свистом перевернулось.

— А, Лаврин, здравствуйте, — Люба чуть прищурилась, и в её карих глазах заплясали озорные искорки. — Снова к нам? Игорь Михайлович в прозекторской, будет не скоро.

— З-здравствуйте, Любовь Павловна, — Дима проклял себя за этот заикающийся тон. Он сделал три деревянных шага к её столу и выложил пакеты. — А я не к нему. То есть, к нему, конечно, но… В общем, мы тут со стадиона образцы привезли. Срочно нужно на исследование. Следы текстильных волокон, возможно, частицы почвы с подошв подозреваемого.

Он протягивал ей пакеты, и в этот момент его пальцы случайно коснулись её прохладных, тонких пальцев. Лаврина словно током дёрнуло. Он мгновенно отдернул руку, опять заливаясь краской до самых корней волос.

Люба тихонько рассмеялась — этот большой, сильный следователь, гроза местных налётчиков, рядом с ней превращался в робкого первокурсника, и это было невероятно мило. Она аккуратно пододвинула к себе пакеты, глядя на него снизу вверх.

— Хорошо, товарищ Лаврин. Раз срочно — я сама ими займусь, не буду ждать Седова. Опишу, сниму пробы.

— Спасибо… Вы очень выручите, — Дима переминался с ноги на ногу, отчаянно ища повод не уходить прямо сейчас. Его взгляд упал на её халат, на аккуратный воротничок. — Вы… вы, если что-то найдёте, сразу мне наберите в дежурку. Напрямую. Ладно?

— Обязательно наберу, Дима, — тихо и без казённых чинов ответила она, встретившись с ним прямым, теплым взглядом. А меня зовут Люба.

Лаврин глуповато улыбнулся, кивнул и, пятясь задом к двери, вымелся в коридор. Сердце в груди колотилось как сумасшедшее. Железный механизм следователя Лаврина окончательно сломался. И чинить его он не хотел ни за какие коврижки.

14 ноября, 10:00. Кабинет начальника отдела милиции.

Лаврин докладывал Седых итоги операции «Белая ладья». В кабинете, как всегда, присутствовал Евдокимов — он не упускал ни одной детали, готовя доказательную базу для будущего обвинения.

Лаврин: — Товарищ полковник, докладываю: вчера на стадионе всё прошло без происшествий. Однако преступник там был. В туалете обнаружены следы крови и марлевая повязка. Он знал, что его ждали. Приходил, чтобы перевязаться, рискуя быть обнаруженным. Он снова на шаг впереди.

С этими словами Лаврин вытащил из папки документ и положил его на стол перед прокурорским следователем: — Арсений Валентинович, как вы и требовали. Здесь копия официального протокола допроса Гринёва по ночному нападению на свидетельницу. Каждое слово зафиксировано, включая упоминание слова «Цугцванг».

Евдокимов взял бумаги, быстро пробежал глазами текст и кивнул: — Принято. Приобщу к материалам дела. По стадиону: все образцы крови и повязки из туалета — немедленно к Седову на анализ. Если он там был, значит, оставил нам еще одну улику. Это не просто дерзость, это вызов следствию.

Седых сжал губы: — Значит, будет следующий ход. И не здесь.

Лаврин: — Так точно. И мы не знаем, где именно. Оперативно-розыскные действия продолжаются.

Евдокимов: — Держите меня в курсе каждого шага. Любое действие на стадионе, если бы оно привело к задержанию, потребовало бы безупречного оформления. Лаврин, продолжайте работу в плотной связке с прокуратурой.

Больничная палата. 21 ноября.

Перед дверью палаты сидели два бойца ОМОНа. Внутри пахло хлоркой. Гринёв, бледный, но уже не «температурный», сидел на койке с газетами. Увидев Лаврина с пакетом мандаринов, он сразу нахмурился, почуяв новости.

— Живой? — Лаврин бросил пакет на тумбочку. — Кисну, — буркнул Гринёв. — Ты мне зубы не заговаривай. Что там ребята? Что по «буклетам»? Что Евдокимов с Седых?

Лаврин присел на край стула: — Давит Седых. А Евдокимов требует отчёты по каждому движению. Ноябрьский «глухарь» превратился в серию. Нашли Ивашова — точный удар, струна. И снова буклет, буква «Ф» подчеркнута. Подозреваемого нет, но Евдокимов лично контролирует запросы по всем библиотекам и архивам из-за той экспертизы Седова по ингибитору коррозии.

Гринёв подался вперед: — «Ф»? Значит, следующая точка на «Ф» в декабре? Лаврин, ты же понимаешь, это может быть что угодно: Фабрика, фотография… — Мы думаем на магазин «Подарки», куда Ивашов шахматы поставлял, — ответил Лаврин. — Но пока глухо. Следов практически не оставляет, кроме разбитых тобой очков и окровавленного его носа. Молодец, кстати. Жаль только, пострадал.

Гринёв сжал кулак: — Да ладно, какой я герой. Не смог его задержать. Гад, сильный, натренированный. Слушай, Лаврин… подпиши у главврача, что я в норме. Врач обещал выписать числа 10-15 декабря, но я не выдержу. Я почти здоров.

Лаврин подал ему апельсин: — Ну вот видишь. Здоров он. Рано ещё.

Гринёв протянул руку и поморщился от боли в плече. — А если он ударит раньше? — Гринёв не унимался. — Я должен быть там. Котов молодой, Агаев горячий, они периметр не удержат — зеваки всё затопчут. Меня этот «шахматист» зацепил, понимаешь? Партию он ведёт... Ну-ну. Давай, Лаврин, колись: что ещё накопали по чернилам?

Лаврин усмехнулся. Он знал, что Гринёва лечат не таблетки, а работа. И именно этот разговор в палате стал для Павла тем самым стимулом, благодаря которому 24 декабря он стоял у магазина «Подарки» как скала, не пропуская ни одной лишней души.

Две недели оперативно- розыскной работы пролетели как один день

30 ноября, 17:00. Кабинет Седых.

Ход выполнения поручений (Ноябрь).

В кабинете начальника милиции стоял густой табачный дым. На доске висели схемы, фотографии с мест происшествий и вырезки из газет. Прокурорский следователь Евдокимов сидел за приставным столом, положив перед собой папку с материалами надзора, и внимательно слушал докладчиков.

Агаев: — По «консультанту» у нас появилась зацепка, товарищ полковник. Мастер из парикмахерской опознал его по фотороботу — тот заходил подровнять виски за день до убийства Ивашова. Вышел и сел в чёрную иномарку. Цифры номера, что успел черкнуть Гринёв: ...48-21.

Пробили номер по базе ГАИ. Владелец — Марков Игорь Семенович, пенсионер, 1945 года рождения, живет на другом конце города. Но Марков утверждает, что его машина полгода стоит в гараже со спущенными колёсами. Мы выехали, проверили — всё так и есть. Вывод: номера — «двойники». Убийца использует фальшивые знаки на аналогичном авто.

Евдокимов (не поднимая глаз от бумаг): — Все постановления на изъятие архивных учетных карточек по этим машинам должны быть у меня в прокуратуре до конца недели. Проверьте владельцев аналогичных авто, снятых с учета за последний год.

Агаев: — Есть. И по снимку машины, что засекли камеры у «Лакомки» — это тот же чёрный седан. Водитель на фото в кепке, лица не видно. Настоящий владелец этих номеров — Воронов С.А., он написал заявление об угоне еще месяц назад, когда был в командировке в Новосибирске. Проверили: билеты, чеки, отметки в командировочном — алиби железное. Машина в розыске, но пока как сквозь

Евдокимов (не поднимая глаз от бумаг): — Все постановления на изъятие архивных учетных карточек по этим машинам должны быть у меня в прокуратуре до конца недели. Проверьте владельцев аналогичных авто, снятых с учета за последний год.

По определению личности второй жертвы. (Жертва от 31 октября).

Отработка места и камер: Камеры за 29–31 октября дают мало: район технический, освещение слабое. Однако на одной из записей с погрузочной платформы соседнего склада мелькает силуэт — человек в яркой куртке, который явно не ориентируется на местности.

Стоматология и клиники: Запросы в частные клиники приносят результат. Выясняется, что за неделю до смерти мужчина обращался в дежурную стоматологию с острой болью. В карточке указаны липовые данные, но остался панорамный снимок челюсти.

Решающий этап: Опознание по фото. «Прогнали» фото не только по базе МВД, но и по региональным пабликам поиска людей и узкопрофильным форумам. Через два дня приходит отклик от администратора группы «Поиск-М». Его опознали по фото... Это Григорий Маркович Штерн.

Профессия: Он был бывшим сотрудником типографии или корректором в небольшом издательстве (что в будущем свяжет его с темой «буклетов» и «подчеркнутых букв»).

Статус: Семьи нет, жил один, поэтому хватились не сразу.

Странность: При обыске в его квартире Лаврин находит стопки старых рекламных проспектов, аккуратно рассортированных по датам, но никакой связи с «хозтоварами», где его нашли, нет.

Седых: — По октябрьскому трупу у хозмага. Почему его никто не разыскивал целый месяц? Родственников нашли?

Гринёв: — Нашли, товарищ полковник. Но ситуация непростая. Жил один, родители умерли три года назад. Работал удаленно корректором в небольшом издательстве — правил тексты на дому. Издатель думал, что Штерн просто «в завязке» или в депрессии, они привыкли к его необщительности. Забили тревогу только тогда, когда хозяин съемной квартиры не смог до него дозвониться из-за оплаты.

Седых: — Кто на опознание приходил?

Гринёв: — Нашли двоюродную сестру из пригорода. Она его пять лет не видела, всё это время только открытками на праздники обменивались. Оповещали её по телефону, она сначала не верила, думала — мошенники.

Седых: — Как прошло опознание?

Гринёв: — Тяжело, Андрей Петрович... Месяц в морге для корректора, у которого и так здоровья было немного... Седов запретил прямой контакт. Показывали вещи: очки с толстыми линзами, старый потертый блокнот с карандашом, который у него в кармане был, и ключи с брелоком в виде шахматной ладьи.

Седых: — Ладья? Значит, снова наш след.