Цербер

Грант: 7:30. Не опаздывай.

Убираю телефон в карман.

— У вас большая семья? — спрашиваю я.

Раджив на секунду удивляется.

Обычно я не задаю личных вопросов.

— Две дочери. Сын. Жена. Моя мать живёт с нами.

— Шумно.

— Очень.

— Сочувствую.

Он улыбается.

— Когда дома тихо, мне хуже.

Я смотрю на него через зеркало.

— Почему?

Раджив пожимает плечами.

— Значит, никого нет.

Он произносит это просто.

Без философии.

Через несколько секунд машина останавливается у моего дома.

— Завтра в шесть тридцать? — спрашивает Раджив.

— В шесть сорок.

— Мисс Эвелин сказала шесть сорок пять.

Я медленно поворачиваю голову.

— Когда она успела?

— Пока вы разговаривали по телефону.

Конечно.

— Шесть сорок пять.

— Хорошего вечера, мистер Картер.

Открываю дверь.

— И тебе, Раджив.

Дождь почти закончился.

Я захожу в здание, киваю консьержу и направляюсь к лифтам.

На верхнем этаже двери разъезжаются.

Несколько секунд стою перед квартирой, разыскивая ключи.

Музыку слышно ещё из коридора.

Я улыбаюсь.

Раджив прав.

Когда дома тихо, хуже.

Открываю дверь.

Дома пахнет кофе.

Из колонок гремят гитара, бас и ударные.

Громкость такая, будто Леон наконец решил закончить начатое отцом и добить мне слух.

Посреди прихожей валяются его ботинки.

Разумеется.

— Леон!

Музыка становится тише.

Не выключается.

Просто переходит из категории «землетрясение» в «нарушение общественного порядка».

— Что?

— Ботинки.

— И тебе привет.

Снимаю пальто.

— Убери их, пока я не сломал шею.

— Рефлексы уже не те, да?

— Терпение тоже.

Поддеваю один ботинок носком и отбрасываю к стене.

— Ещё раз оставишь их здесь — выброшу.

— Ты каждый раз это говоришь.

— Однажды сделаю.

— Тогда у меня появится повод купить новые.

Прохожу в гостиную.

Лили лежит на животе прямо на ковре.

Ноги согнуты в коленях, ступни болтаются в воздухе.

Вокруг неё карандаши, листы, открытая коробка пастели и стакан с водой, который стоит опасно близко к дивану.

— Нет.

Она поднимает голову.

— Что?

Показываю на стакан.

— Убери.

— Я аккуратно.

— Именно это говорят люди за три секунды до катастрофы.

— Ти.

— Лили.

Она закатывает глаза.

Ей одиннадцать.

А закатывать глаза научилась так, будто минимум шестнадцать.

Потом улыбается.

И на несколько секунд суд, Уолш, Моррис, камеры, сенатор Грант — всё остаётся где-то за дверью.

— Привет.

— Привет, мелкая.

Она поднимается и подходит ко мне.

Обнимает.

Я машинально кладу ладонь ей на затылок.

Вот теперь я дома.

— Ты поздно.

— Я работал.

— Ты всегда работаешь.

— Кто-то в этом доме должен.

— О господи, — доносится из кухни.

Леон появляется с кружкой в руке.

Футболка.

Старые джинсы.

Волосы ещё влажные.

На правой щеке — тонкая царапина.

Смотрю на неё.

Потом на него.

— Что с лицом?

Он касается щеки.

— Ничего.

— Я вижу.

— Тогда зачем спрашиваешь?

Вот он.

Леон.

Когда-то давно эта интонация могла довести отца до бешенства.

Сейчас ей прекрасно удаётся доводить меня.

— Подрался?

— Нет.

— Упал?

— Нет.

— Девушка?

Он улыбается.

— Возможно.

— У неё когти?

— Ты слишком много работаешь, Ти. А я живу полной жизнью.

— Глупости.

— Началось.

Он проходит мимо.

Чуть прихрамывает.

Совсем немного.

Я замечаю.

— Нога?

Леон даже не оборачивается.

— Мотоцикл.

— Что с ним?

— Ничего.

— Леон.

— Я задел бордюр.

Закрываю глаза.

— На какой скорости?

— Это существенно?

— Для моего решения, убить тебя сейчас или после ужина, — да.

Он смеётся.

— Не драматизируй.

— Ты разбил мотоцикл?

— Поцарапал.

— Себя?

— Тоже поцарапал.

Лили уже вернулась на ковёр.

— Он хромал утром.

Леон поворачивается к ней.

— Иуда.

— Кто?

— Неважно.

Я смотрю на него.

— Врач.

— Нет.

— Завтра.

— Нет.

— Тогда я позвоню Эвелин.

Леон на секунду замирает.

— Это шантаж.

— Это управление рисками.

— Ненавижу адвокатов.

— Особенно когда они оплачивают твою медицинскую страховку.

Он показывает мне средний палец и падает в кресло.

Я снимаю часы.

Кладу на стол.

Галстук внезапно кажется удавкой.

Ослабляю узел.

Лили поднимает лист.

— Смотри.

— Что там?

На бумаге собака.

По крайней мере, надеюсь, что собака.

Лохматая, с лапами разной длины, огромным жёлтым ухом и синим хвостом.

— Красиво.

Лили щурится.

— Ты даже не посмотрел.

Смотрю внимательнее.

— Очень красиво.

— Врёшь.

Леон делает глоток кофе.

— Чего ты ожидала?

— Замолчи.

Лили подносит рисунок ближе.

— Я хочу собаку.

— Нет.

— Почему?

— У нас уже есть Леон.

Он медленно поворачивает голову.

— Я всё слышу.

— В этом и была цель.

Лили смеётся.

— Собаку можно маленькую.

— Нет.

— Совсем маленькую.

— Нет.

— Она будет жить у меня.

— Лили.

— Я буду сама кормить.

— Нет.

— Выгуливать.

— Нет.

— Убирать.

— Тем более нет.

Она дуется.

Через два дня я, скорее всего, буду смотреть объявления о собаках.

Мы оба это знаем.

Леон тоже.

Поэтому молчит и улыбается в кружку.

— Ну? — спрашивает он.

— Что?

— Выиграл?

— Разумеется.

— Он правда это сделал?

Вот теперь я смотрю на него.

Вопрос звучит слишком быстро.

Будто Леон ждал возможности его задать.

Но он всегда такой.

Редко спрашивает то, что принято спрашивать.

— Это не имеет значения.

— Для кого?

— Для суда.

— Я спросил не про суд.

Лили перестаёт рисовать.

— Он плохой?

Я перевожу взгляд на неё.

— Кто?

— Мужчина, которого ты защищал.

— Лили…

— Он плохой?

Двенадцать часов в суде.

Тридцать один пропущенный.

Сенатор.

Вашингтон.

И самый сложный разговор за день ждёт меня дома на ковре с синим карандашом в руке.

Снимаю пиджак.

Сажусь рядом с ней на пол.

— Люди редко бывают только плохими или только хорошими.

Она хмурится.

— Почему?

— Так устроены люди.

— Глупо.

Леон усмехается.

— Наконец-то в этой семье появился человек, который понимает жизнь.

— Не помогай.

Он поднимает руки.

Лили всё ещё смотрит на меня.

— Но если ты знаешь, что человек сделал что-то плохое, зачем ты ему помогаешь?

— Я не помогаю ему делать плохие вещи.

— А что ты делаешь?

— Слежу, чтобы с ним поступили по закону.

— Даже если он плохой?

— Особенно тогда.

Она не понимает.

Конечно.

Иногда мне кажется, что половина взрослых тоже не понимает.

— Закон должен работать одинаково для всех, — говорю я.

Леон тихо смеётся.

Смотрю на него.

— Что?

— Ничего.

— Говори.

Он ставит кружку на стол.

— Ты правда в это веришь?

— Во что?

— Что закон работает одинаково для всех.

— Я верю, что должен.

— Это не одно и то же.

Лили переводит взгляд с него на меня.

— Система не обязана быть справедливой.

— А какой она должна быть?

Вспоминаю журналистку у суда.

Её вопрос.

Разве это не одно и то же?

— Законной.

Леон медленно улыбается.

Не весело.

— Вот именно, Ти.

Я знаю эту улыбку.

Она означает, что сейчас он начнёт спорить.

О справедливости.

О законах.

О людях, которые их пишут и сами же нарушают.

Леон может заниматься этим часами.

Сегодня у меня нет сил.

— Есть будем?

Лили мгновенно поднимает голову.

— Пицца?

— Нет.

— Я хочу пиццу.

— Я уже ответил.

Леон ставит кружку на стол.

— Я голосую за пиццу.

— Никто тебя не спрашивал. Сегодня мы с Лили выбираем ужин.

Лили поднимает руку.

— Два против одного.

— Это не демократия.

— Почему?

— Потому что квартира моя.

Леон качает головой.

— Вот так и рождается диктатура.

— Можешь бороться с режимом из своей комнаты.

— Убедил. Пицца.

— Салат.

Лили смотрит на Леона.

Леон — на неё.

Потом оба переводят взгляд на меня.

Я выдерживаю секунд пять.

— Хорошо.

Лили вскидывает руки.

— Да!

— Но выбираю я.

— Нет!

— Тогда салат.

Она мгновенно сдаётся.

— Выбираешь ты.

Телефон вибрирует.

На экране появляется новое сообщение.

СРОЧНО.

Следом приходит ещё одно.

Несколько секунд смотрю на экран.

Потом переворачиваю телефон.

— С грибами не бери, — говорит Леон.

— Я помню.

— В прошлый раз взял.

— В прошлый раз заказывал ты.

— Неправда.

— У меня сохранился чек.

Леон смотрит на Лили.

— Вот поэтому нельзя жить с адвокатом.

Она совершенно серьёзно кивает.

— Я знаю.

Я улыбаюсь.

Бросаю галстук на спинку дивана.

Завтра снова будут суды.

Клиенты.

Звонки.

Люди, готовые платить мне безумные деньги, чтобы их проблемы стали моими.

Но это завтра.

— Закажи, — говорит Леон.

— Мой телефон занят.

— Чем?

Киваю на перевёрнутый экран.

— Игнорированием важных людей.

— Наконец-то достойное занятие.

Я переворачиваю телефон, смахиваю уведомления и открываю приложение.

Лили снова устраивается на ковре.

Музыка играет где-то на фоне.

Леон спорит со мной из-за размера пиццы.

Я спорю из принципа.

И впервые за весь день мне никуда не нужно торопиться.

Темная ночь.

После того дела мне угрожали часто.

В первые месяцы особенно.

Письма.

Звонки.

Сообщения.

Один ублюдок прислал фотографию моего дома.

Другой обещал отрезать мне член и отправить матери.

Полиция посоветовала не реагировать.

Я и не реагировал.

Людям быстро становится скучно, когда их ненависть никому не интересна.

Прошло два года.

Я решил, что они наконец нашли кого-нибудь другого.

Бармен кладёт передо мной счёт.

Телефон вибрирует рядом с пустым стаканом и замолкает раньше, чем я успеваю ответить.

На экране — незнакомый номер.

03:12.

Перезваниваю.

— Кто это?

— Выйди через служебную дверь.

Мужской голос.

Низкий.

Спокойный.

— Что?

— Я жду возле твоей машины.

— Кто ты?

Звонок обрывается.

Я расплачиваюсь.

— Машину здесь оставишь? — спрашивает бармен.

— Что?

Он кивает на пустые стаканы.

— Вызвать тебе такси?

— Я в порядке.

По его лицу видно, что он думает иначе.

Мне плевать.

Забираю пальто.

На улице холодно.

Дождь закончился совсем недавно.

Асфальт блестит под фонарями.

До машины меньше минуты.

Чёрный внедорожник стоит в переулке за баром.

Я сам выбрал это место.

Не люблю парковаться на улице.

Журналисты когда-то научили.

Хотя журналистов давно нет.

Дела тоже.

Остались только люди, которые иногда узнают меня в ресторанах и смотрят чуть дольше положенного.

Я научился не замечать.

Сворачиваю за угол.

И останавливаюсь.

Возле машины кто-то стоит.

Мужчина.

Тёмная куртка.

Руки в карманах.

Лица почти не видно.

Свет фонаря до него не дотягивается.

— Это ты звонил?

— Да.

Я оглядываюсь.

Переулок пуст.

Служебная дверь бара закрыта.

Где-то вдалеке проезжает машина.

— Отойди от моей машины.

Мужчина не двигается.

— Ты слышал?

— Слышал.

— Тогда отойди.

— Ты всегда так разговариваешь с людьми?

— Только с теми, кто караулит меня возле машины в три часа ночи.

— Справедливо.

Он делает шаг вперёд.

И я замечаю.

Хромает.

Совсем немного.

Если не присматриваться, можно пропустить.

Правая нога.

Один шаг короче.

Следующий — обычный.

— Что тебе нужно?

— Поговорить.

— Мы уже поговорили.

Достаю ключи.

— Теперь проваливай.

Направляюсь к водительской двери.

Мужчина остаётся на месте.

Хорошо.

Может, действительно просто очередной псих.

Открываю машину.

— Ей сейчас шестнадцать.

Рука замирает на двери.

Я медленно поворачиваюсь.

Он стоит там же.

— Что?

— Девочке.

Внутри всё холодеет.

Не от страха.

От злости.

— Я не знаю, о ком ты.

— Знаешь.

— Нет.

— Четырнадцать тогда. Шестнадцать сейчас.

Отпускаю дверцу.

— Слушай внимательно.

— Слушаю.

— Дело закрыто.

— Я знаю.

— Обвинения сняты.

— Знаю.

— Тогда какого чёрта тебе нужно?

Мужчина чуть склоняет голову.

— Ты правда думаешь, что это одно и то же?

— Что?

— Закрытое дело и невиновность.

Я смеюсь.

Не могу удержаться.

— Господи. Ещё один.

— Их было много?

— Таких, как ты? Достаточно.

— Значит, многим не понравилось решение.

— Так решил закон.

Он молчит.

Я смотрю на него.

— Или ты считаешь себя умнее суда?

— Суда не было.

Улыбка медленно исчезает.

— Что?

— До суда дело не дошло.

— Какая разница?

— Большая.

Он отвечает слишком быстро.

Будто уже слышал этот вопрос.

Или сам на него отвечал.

— Нарушили цепочку хранения, — продолжает он. — Часть вещественных доказательств исключили. Без них обвинение развалилось.

— Значит, ты всё знаешь.

— Почти.

— Тогда знаешь и то, что я свободный человек.

— Знаю.

— Вот и прекрасно.

Снова берусь за дверцу.

— Ты закончил?

— Нет.

Что-то в его голосе меняется.

Совсем немного.

Но этого хватает.

Я отпускаю ручку.

— Ты кто?

Мужчина не отвечает.

— Родственник?

Молчит.

— Отец?

Нет.

Для отца он слишком молод.

— Брат?

— У неё нет брата.

Всматриваюсь в его лицо.

— Ты следил за ней?

— Я прочитал дело.

— Оно закрыто.

— Ты уже говорил.

— И что ты хочешь от меня услышать?

Он делает ещё шаг.

Вблизи хромота заметнее.

— Правду.

Я смеюсь.

— В три часа ночи?

— В это время люди врут хуже.

— Ты явно никогда не встречал адвокатов.

— Встречал.

От этой фразы мне становится не по себе.

Достаю телефон.

— Уходи.

— Или?

— Или позвоню в полицию.

Он смотрит на телефон.

— Звони.

Я медлю.

— Что?

— Позвони.

Мужчина вынимает руки из карманов.

Пустые.

— Скажи, что мужчина возле твоей машины спрашивает о деле двухлетней давности.

— Думаешь, они не приедут?

— Приедут.

— Тогда в чём проблема?

— Ни в чём.

Он едва заметно улыбается.

— Мне даже интересно, что ты им расскажешь.

Набираю 911.

Остаётся нажать кнопку вызова.

Но тогда придётся объяснять.

Снова фамилия.

Снова дело.

Снова вопросы.

А потом кто-нибудь сольёт журналистам, что я вызвал полицию из-за человека, заговорившего о той девочке.

Блокирую экран.

Мужчина замечает.

Конечно замечает.

— Так и думал.

— Не льсти себе.

Убираю телефон в карман пальто.

Ключи всё ещё зажаты в левой ладони.

— У тебя две минуты.

— Мне хватит.

— Говори.

Он смотрит прямо на меня.

— Ты её изнасиловал?

Я бью первым.

Не планирую.

Просто бью.

Кулак попадает в скулу.

Голова мужчины дёргается в сторону.

Он отступает.

Хватаю его за куртку.

— Ещё раз скажешь...

Удар приходится в живот.

Воздух выбивает из лёгких.

Я отпускаю куртку.

Мужчина отходит на шаг.

Выпрямляюсь.

— Ублюдок.

И снова бросаюсь на него.

На этот раз он готов.

Уходит в сторону.

Я задеваю его плечо.

Хватаюсь за ткань.

Он разворачивается.

Мы врезаемся во внедорожник.

Телефон вылетает из кармана и падает на асфальт.

Экран трескается.

Успеваю ударить ещё раз.

В челюсть.

Потом в бок.

Мужчина тяжело выдыхает.

Короткое удовлетворение.

Зря.

Следующий удар приходится мне под рёбра.

Боль простреливает тело.

Я сгибаюсь.

Он толкает меня.

Падаю на колено.

Ладонь скользит по мокрому асфальту.

— Всё? — спрашивает мужчина.

Поднимаю голову.

— Иди к чёрту.

Встаю.

Ключи выскальзывают из ладони и со звоном падают на землю.

Снова бросаюсь на него.

На этот раз хватаю выше.

Пальцы скользят по шее.

Ногти цепляют кожу.

Ткань.

Кожа.

Что-то остаётся под ногтями.

Мужчина резко выворачивается.

Я бью ногой.

Попадаю по правой голени.

Он отшатывается.

И только тогда издаёт звук.

Короткий.

От боли.

— Нога болит? — выдыхаю я.

Он смотрит на меня.

— Теперь — да.

Я усмехаюсь.

— Значит, хромать будешь сильнее.

Мужчина выпрямляется.

И тогда я понимаю.

Он не злится.

Не орёт.

Не бросается в ответ.

Просто смотрит.

Спокойно.

Слишком спокойно для человека, которого несколько раз ударили.

— Знаешь, что самое интересное, Даниэль?

Я тяжело дышу.

— Просвети.

— Ты до сих пор думаешь, что это разговор.

Его рука скользит под куртку.

В свете фонаря блестит металл.

Хмель исчезает мгновенно.

— Эй.

Мужчина приближается.

Я отступаю.

— Подожди.

Ещё шаг.

Теперь он заметно бережёт правую ногу.

— Послушай.

— Я слушал.

— Что тебе нужно?

— Я уже сказал.

— Деньги?

Он останавливается.

— Сколько?

Молчит.

— Десять тысяч?

Никакой реакции.

— Двадцать?

— Ты действительно думаешь, что всё можно купить?

— Почти всё.

— Верю.

— Пятьдесят.

Он смотрит на меня.

— Наличными. Завтра.

— Нет.

— Сто.

— Нет.

Отступаю ещё на шаг.

Спиной упираюсь во внедорожник.

— Тогда что?

Мужчина подходит ближе.

— Скажи правду.

— Какую?

— Ты знаешь.

— Я ничего ей не делал.

Только тогда на его лице появляется настоящее чувство.

Не злость.

Хуже.

Разочарование.

— Плохой ответ.

— Это правда.

— Нет.

— Откуда тебе знать?

— Я прочитал всё.

— Ты не был там.

— А ты был.

Я молчу.

Он ждёт.

— Она сама пришла, — говорю я.

Слова вырываются раньше, чем я успеваю их остановить.

Мужчина не двигается.

— Куда?

— На вечеринку.

— Ей было четырнадцать.

— Я не знал.

— Она сказала тебе.

— Она сказала, что ей восемнадцать.

— В твоих показаниях этого нет.

— Значит, следователь не записал.

— Следователь записал двадцать три страницы.

— Тогда я не помню.

— Удобно.

— Прошло два года.

— Для тебя.

Я смотрю на него.

— Чего ты хочешь?

— Уже ничего.

Мужчина делает последний шаг.

Теперь я вижу узкое лезвие в его руке.

— Стой.

Первого удара почти не чувствую.

Только давление.

Опускаю взгляд.

По рубашке быстро расползается тёмное пятно.

Снова смотрю на мужчину.

— Ты...

Второй удар приходит раньше, чем я заканчиваю.

Теперь появляется боль.

Резкая.

Горячая.

Хватаюсь за его плечо.

Пытаюсь удержаться.

Он смотрит мне в лицо.

Не отводит глаз.

— Закон меня отпустил, — выдыхаю я.

— Знаю.

Третий удар.

Ноги перестают держать.

Я сползаю по машине.

Сначала асфальта касаются колени.

Потом плечо.

Холодно.

Страннее всего именно это.

Холодно.

Мужчина стоит надо мной.

Пытаюсь вдохнуть.

Не получается.

— Ты псих.

Он молчит.

— Тебя найдут.

Он не отвечает.

— Слышишь?

Мужчина присаживается.

Теперь я вижу его лицо ближе.

Но свет остаётся у него за спиной, и черты расплываются.

— Тебя найдут, — повторяю я.

— Возможно.

— Тогда зачем?

Несколько секунд он смотрит на меня.

— Потому что иногда закон заканчивается раньше, чем справедливость.

Хочу рассмеяться.

Не получается.

Вместо этого кашляю.

Во рту появляется металлический вкус.

— Кто ты?

Мужчина смотрит на меня.

Долго.

Будто действительно решает, стоит ли отвечать.

Потом поднимается.

— Для тебя уже неважно.

Он отходит.

Первый шаг обычный.

Второй — короче.

Даже сейчас я это вижу.

Хромает.

Сильнее, чем раньше.

Хорошо.

Значит, всё-таки достал его.

Тянусь к телефону.

Он лежит совсем близко.

Экран разбит, но ещё светится.

Пальцы скользят по мокрому асфальту.

Не хватает нескольких сантиметров.

Мужчина останавливается у выхода из переулка.

Оборачивается.

Я снова тянусь.

Ещё немного.

Телефон.

Нужно только вызвать полицию.

Успеть сказать:

Мужчина.

Тёмная куртка.

Хромает.

Пальцы почти касаются телефона.

Почти.

Но рука больше не слушается.

Последнее, что я вижу, — как он выходит из переулка.

Шаг.

Короткий.

Шаг.

Короткий.

А потом остаётся только мокрый асфальт.

И красный отблеск вывески в разбитом экране.

Глава 2. Детектив Джек Харрис

Телефон звонит в четыре семнадцать утра.

Первые несколько секунд я просто лежу и смотрю на цифры на прикроватной тумбе.

04:17.

Есть звонки, после которых можно перевернуться на другой бок.

Этот не из таких.

Тянусь за телефоном.

— Харрис.

— Доброе утро, красавица.

Закрываю глаза.

— Кларк, если ты звонишь мне в четыре утра, чтобы пофлиртовать, у тебя отвратительные стандарты.

— В четыре семнадцать.

— Тогда совсем другое дело.

— Бруклин. Уайт-стрит. Переулок за баром.

Я сажусь.

Сон слетает быстрее, чем хотелось бы.

— Что там?

— Мужчина. Около сорока. Нашли минут двадцать назад.

— Кто?

— Парень из доставки. Решил сократить дорогу.

Провожу ладонью по лицу.

Щетина скребёт кожу.

Похоже, бриться опять придётся на работе.

— Патрульные уже там?

— Угу.

— Криминалисты?

— Едут.

— Ты где?

— Возле твоего дома. Стою и думаю, зачем вообще с тобой дружу.

Я встаю.

Подхожу к окну.

Внизу у тротуара мигают аварийки.

— Больше никто тебя не терпит.

— Спускайся.

Он отключается.

Я бросаю телефон на кровать.

Квартира встречает меня тем же, чем провожала несколько часов назад.

Пустотой.

В темноте она кажется особенно большой.

Два года назад в четыре утра я старался двигаться как можно тише.

Не включал свет в коридоре.

Искал носки на ощупь.

Закрывал дверь в детскую, чтобы не разбудить Эмму.

Теперь можно хоть оркестр пригласить.

Никому не помешаю.

Натягиваю мятую рубашку.

Джинсы.

Куртку.

На кухне открываю холодильник.

Пара бутылок пива.

Горчица.

Кусок сыра, который выглядит так, будто пережил развод вместе со мной.

Закрываю дверцу.

Кофе куплю по дороге.

Телефон вибрирует.

Я машинально смотрю на экран.

Эмма.

Сообщение пришло ещё вечером.

Я его не видел.

Пап, ты помнишь про субботу?

Чёрт.

Стою посреди кухни, глядя на экран.

Потом набираю:

Конечно. Обещал же.

Четыре двадцать четыре.

Увидит утром.

Убираю телефон в карман и выхожу.

— Ты выглядишь ужасно.

Я закрываю дверь машины.

— Доброе утро и тебе.

Кларк протягивает стакан.

— Кофе.

— Беру обратно всё плохое, что когда-либо о тебе говорил.

— Ненадолго.

Делаю глоток.

Горячий.

Горький.

Идеальный.

Кларк трогается с места.

Нью-Йорк за окном ещё не решил, спит он или уже проснулся.

Где-то горят окна.

Через перекрёсток ползёт мусоровоз.

На остановке стоит женщина в длинном пальто.