64:Темно, затем темнее

В глазах Артёма тогда всё померкло. Из-за этой страшной черепно-мозговой травмы его мозг заблокировал все воспоминания прошлого, начисто стерев из памяти и 175-ую школу, и Муринский парк, и самое главное – лицо, имя и сам факт существования его лучшего друга Сани. Все эти четырнадцать лет Саня, ставший Сашей – Немым Охотником, молча шёл за ним по тёмным перегонам, оберегал его от пуль мародёров, подставлял плечо в мастерских и терпел его напускное безразличие, упрямо и фанатично надеясь, что его лучший напарник когда-нибудь вспомнит всё. Он молчал, потому что обещал маленькому Артёму у гермоворот никогда не сдаваться.

Контузия начала медленно, капризными волнами отступать, возвращая Артёма обратно в холодный, сырой и тёмный туннель обычного метро.

Парень судорожно открыл глаза, шумно выплевывая изо рта гранитную пыль и мазутную грязь. Звон в ушах поутих, стены перегона вернули свою геометрию, хотя голова раскалывалась от дикой боли. Первое, что он увидел перед собой сквозь пелену серого порохового дыма от гранаты «Заря» – это Сашу. Охотник сидел перед ним на корточках, намертво перекрывая своим телом линию автоматного огня мародёров Девяткино. Из-под его пепельного капюшона на Артёма смотрели всё те же суровые, но до боли знакомые глаза школьного друга. Саша аккуратно, но твёрдо приподнял Артёма за плечи, помогая ему сесть на шпалы.

Артём посмотрел на него совершенно другим, осознанным взглядом. Все кусочки мозаики его амнезии наконец соединились до последнего рельсового стыка. Слёзы брызнули из его глаз, смывая цементную пыль на серой коже.

– Саня… – сорвался на прерывистый, дрожащий хрип голос инженера. Парень судорожно вцепился пальцами в жёсткую ткань его плаща. – Саня… Господи… Это ты? Ты всё это время был со мной?.. Всё это время защищал меня, пока я ничего не помнил?..

Немой Охотник на секунду замер. Его суровое лицо под капюшоном дрогнуло, а на губах впервые за четырнадцать лет после катастрофы появилась та самая лёгкая, мальчишеская улыбка из 175-й школы на Просвещения. Он медленно открыл рот и произнёс свою первую и единственную за всю книгу фразу – не жестами, а тихим, хриплым от долгого молчания, но абсолютно чистым человеческим голосом:

– Наконец-то ты вспомнил, идиот.

Глава 31: Размыв

Прямой финишный перегон Гражданского проспекта содрогнулся от жуткого, утробного технического гула, шедшего откуда-то снизу, из глубоких дренажных шурфов под рельсовой колеёй. Стоило Сане произнести свою первую и единственную за все эти четырнадцать лет фразу, как стены туннеля вокруг парней покрылись капризной, зловещей сеткой свежих трещин. Мародёры Девяткино, обезумевшие от потери вожака в полыхающем бункере, продолжали слепо, в панике палить из уцелевших автоматов Калашникова с дальних подступов перегона. И это стало их роковой, финальной ошибкой. Тяжёлые пули кустарного производства с грохотом перебили старые, ржавые крепления центральной дренажной магистрали прямо под сводом бетонной обделки. Вся многотонная конструкция, державшаяся на честном слове четырнадцать лет, прогнулась, изрыгая наружу потоки многовековой грязи.

В ту же секунду сквозь лопнувшие швы бетонных тюбингов со зловещим, свистящим шипением потекла ржавая вода. Сначала это были лишь отдельные грязные струи, пробивавшие слои вековой извести, но уже через мгновение раздался оглушительный, сокрушительный треск. Тонны жидкого, агрессивного плывуна Муринского ручья лавиной прорвали ветхую советскую обделку туннеля. Потолок начал стремительно оседать прямо на глазах, превращая сухую гравийную насыпь путей в бурлящее, скользкое месиво из серой грязи, песка и мазута. Начался страшный, неотвратимый подземный размыв. Давление грунтовых вод было настолько колоссальным, что бетонные плиты крошились как сухой песок, заваливая рельсовые стыки тяжёлыми обломками.

Артём, чьи ноги после жесточайшей контузии светошумовой гранаты намертво увязали в прибывающем жидком грунте, споткнулся и едва не ушёл под воду вместе со своим экспериментальным автоматом. Грязная жижа доходила уже до колен, сковывая движения ледяным холодом и не позволяя сделать даже шаг. Саня среагировал мгновенно, на чистых инстинктах бывалого сталкера. Немой Охотник, вернувший в эту ночь своё настоящее имя, чётко осознал: из этого заваливающегося технического тупика двоим уже не выбраться. Свод туннеля над их головами трещал по швам, осыпая плащи острыми осколками гранита. Время полностью истекло.

Одним колоссальным, яростным рывком Саня мёртвой хваткой вцепился в воротник плаща Артёма и со всей силы буквально вытолкнул, швырнул его тело вперёд – прочь от эпицентра обвала, в сторону дома. Артём полетел в мазутную жижу, сильно ударившись плечом о рельс, но на чистых инженерных рефлексах его пальцы успели зацепиться за разгрузочный пояс друга. Парень рванул руку на себя и в самую последнюю долю секунды успел выхватить из кармана Сани его главный личный инструмент – кустарный нож-бабочку. Воронёная сталь с грубыми насечками на рукояти мгновенно обжёла ладонь Артёма ледяным холодом.

В ту же секунду за его спиной грохнул лавинообразный, сокрушительный обвал. Тонны просевших бетонных блоков, земли и бурлящего плывуна Муринского ручья с чудовищной силой рухнули со сводов, погребая под собой как штурмовой отряд мародёров, так и самого Саня. Ударная волна от падения многотонных плит швырнула Артёма лицом в грязь, полностью перехватив дыхание. Огромная гранитная преграда намертво отрезала Охотника, завалив перегон до самого потолка плотным слоем разрушенного бетона и жидкой земли.

Артём остался в туннеле совершенно один. Вокруг царила мёртвая, оглушительная тишина, нарушаемая лишь шуршанием оседающей цементной пыли и глухим журчанием ржавой воды. Едкое облако пороховых газов и известковой взвеси забивало носоглотку, не позволяя вздохнуть. Массивные стальные гермоворота Гражданского проспекта перед ним были наглухо, безнадёжно заперты. Никаких признаков жизни за ними не было. Парень в безумии подполз к свежему завалу, его пальцы судорожно впивались в холодные обломки бетона, ломая ногти в кровь о жёсткие стыки арматуры, а из груди вырывался задушенный, прерывистый крик:

– Саня! Саня, отзовись!

Ответа не было. Сквозь плотные стыки заваленных плит медленно сочилась ржавая вода, смывая серую пыль. На замазученных досках пола стремительно расползалась грязная, багровая лужа, впитываясь в сухую древесину шпал прямо у основания завала. Артём упал лбом на холодный камень, содрогаясь всем телом от дикого, парализующего страха и тотального одиночества. Липкий, первобытный ужас перед этой мёртвой бездной снова сковал его мысли, как в ночных кошмарах. Он держал в руках кустарный нож-бабочку из воронёной стали, но цена этой победы оказалась слишком страшной. Все воспоминания из 175-й школы, вернувшиеся в момент контузии, теперь казались жестоким издевательством. Саня молчал четырнадцать лет ради того, чтобы погибнуть в ту секунду, когда Артём наконец вспомнил его имя.

Казалось, что этот заваленный тупик станет его собственной могилой. Воздух в перегоне стремительно кончался, уступая место токсичному соляровому угару от догоравших вдали факелов мародёров. Голова раскалывалась от тупой боли, а шрам на виске ныл так сильно, словно череп сжимали стальные тиски. Артём обессиленно закрыл глаза, уткнувшись лицом в промасленный рукав плаща, готовый сдаться и раствориться в этой наступающей подземной тьме.

И только тогда, когда мосты назад были сожжены окончательно, а надежда почти угасла, тяжёлые стальные ворота Гражданки со страшным, металлическим скрежетом начали медленно приоткрываться внутрь станции. Многотонные цепи натянулись, разрывая звенящую тишину туннеля лязгом железа. В узкой щели вспыхнули яркие огни факелов, и оттуда с криками вылетели дозоры Мармонта. Суровые, закопчённые лица штурмовиков Гражданского проспекта показались Артёму нереальными, смазанными капризными волнами контузии.

Алина истошно заорала, прорываясь сквозь ряды бойцов, падая на колени прямо в мазутную грязь рядом с Артёмом и судорожно обнимая его за покрытые цементной пылью плечи. Её тонкие пальцы мелко дрожали, ощупывая его разгрузку и проверяя раны. Из больших встревоженных глаз девушки крупными каплями катились слёзы, оставляя чистые дорожки на бледном лице. Артём чувствовал тепло её тела, но его остекленевший взгляд оставался прикован к мёртвому завалу. Парень продолжал шёпотом повторять имя погибшего друга, уходя в ледяную ярость грядущей войны, которая навсегда изменит законы северных перегонов.

Глава 32: Ярость Гражданки

Глухой, утробный удар колоссальной силы сотряс бетонные перекрытия санчасти с такой яростью, что с потолка мелкой, въедливой извёсткой посыпалась густая белая пыль. Артём резко открыл глаза на жёсткой больничной койке, судорожно хватая ртом холодный, спёртый воздух. В ушах всё ещё капризно и настырно свистела контузия после недавнего взрыва светошумовой гранаты на перегоне, но сквозь этот монотонный, удушающий писк уже прорывался отчётливый, страшный и близкий грохот настоящего, кровопролитного боя. За тонкой перегородкой, наспех сваренной из старой вагонной обшивки, истошно, на одной надрывной ноте завывала сирена технического сектора. Впотьмах захлёбывались кустарные автоматы, гремели глухие разрывы, и этот сухой, прерывистый клёкот не оставлял сомнений – мародёры Девяткино пошли на полномасштабный, финальный штурм.

Входная дверь в каморку с треском отлетела в сторону, ударившись о бетонный косяк. На пороге возникла Алина. Её лицо было бледным, исчёрканным жирными полосами копоти, а на рукавах куртки чернели свежие мазутные пятна. Дыхание девушки было рваным, свистящим.

– Артём, они прорвались! Настоящий ад на путях! – задыхаясь от быстрого бега, закричала девчонка, бросаясь к его койке и хватая его за дрожащие руки. – Вент-шахты верхнего яруса, о которых я предупреждала Мармонта… Мародёры взорвали накладные заряды на заслонках! Они прут лавиной, прыгают прямо на центральную платформу! Наши Охотники едва удерживают передовые заставы, туннель завален, но они идут через технические шурфы!

Парень не произнёс в ответ ни единого слова. В его округлившихся глазах больше не было испуга, секундных сомнений или детской амнезии. Смерть Сани у заваленного шлюза, его последние хриплые слова и тонны бетона, рухнувшие на лучшего друга, навсегда выжгли в душе инженера безразличие. Внутри него не осталось места для страха – там, на самом дне расколотого сознания, теперь кипела лишь ледяная, безумная и абсолютно хладнокровная ярость диверсанта. Артём резко, одним мощным движением откинул в сторону засаленное армейское одеяло и поднялся на ноги. Мышцы гудели от страшной усталости, голова раскалывалась от тупой боли после удара о рельс, но тело двигалось со швейцарской, идеальной точностью заведённого механизма.

Он шагнул к деревянному слесарному столу у стены, где дозорные Гражданки аккуратно разложили его немногочисленные вещи. Прямо поверх замасленного сукна покоился воронёный нож-бабочка погибшего друга. Артём хладнокровно протянул руку, взял тяжёлую сталь с грубыми, глубокими насечками на рукояти и точным, выверенным движением загнал клинок за голенище своего правого кованого сапога. Рядом на стуле лежал уцелевший автомат Калашникова, принесённый парнями Мармонта с передовой. Парень резко рванул на себя затворную раму, проверяя досыл кустарного патрона в патронник. Сухой, надёжный металлический щелчок отозвался в его груди глухим, зловещим удовлетворением. Оружие было готово к бою.

– Нет, Артём! Куда ты?! Ты ещё слаб, тебя же убьют в первом же створе! – в панике закричала Алина, мёртвой хваткой цепляясь за жёсткую ткань его поношенного плаща, отчаянно пытаясь удержать парня на месте. Из её больших глаз снова крупными каплями брызнули слёзы, смывая копоть на щеках. – Командир Мармонт велел тебе сидеть здесь и не высовываться! Станция почти в окружении!

– Отпусти, Алина, – ледяным, совершенно неузнаваемым голосом процедил Артём сквозь сжатые зубы. Он аккуратно, но намертво, железной хваткой перехватил её запястье и убрал её ладонь со своего плеча. – Мародёры забрали Саню. Они уничтожили моё прошлое. Теперь я заберу у них всё, что у них есть. Каждую их жалкую жизнь.

Парень развернулся и размашистым, стремительным шагом вылетел из каморки санчасти, направляясь прямиком к грохочущему, полыхающему зёву центральной платформы Гражданского проспекта.

На подступах к главным путям царило тотальное безумие. Воздух здесь был настолько густым от пороховых газов, солярового угара и цементной пыли, что глаза резало до слёз. Охотники отряда Мармонта лихорадочно стягивали к первой линии обороны мешки с гравием, ржавые листы кровельного железа и тяжёлые вагонные двери, наспех сооружая передовые баррикады прямо между рельсовыми стыками. В глубине станции, за вторым контуром гермоворот, слышались испуганные крики и плач гражданских, которых дозорные спешно уводили вглубь жилых шлюзов и дальних тупиков.

Сверху, из разорванных взрывами тёмных проёмов вентиляционных коробов, один за другим, словно чёрные капли, прыгали штурмовики Девяткино. Мародёры действовали сплочённо и свирепо. Они были одеты в свои парадные, захваченные на складах плащи ушедшей эпохи, а в их руках захлёбывались автоматы, выкашивая защитников Гражданки короткими, точными очередями. Пол платформы уже был густо усыпан стреляными гильзами, которые со звоном летели под ноги бегущим бойцам.

– Держать рубеж, черти! Не отступать к жилым шлюзам! – громоподобно ревел посреди этой огненной суматохи командир Мармонт. Он стоял у центральной баррикады, намертво зажав гашетку своего тяжёлого пулемёта, установленного на станине из старого рельса. Огненные вспышки его выстрелов на долю секунды выхватывали из темноты перекошенное от ярости лицо командира.

Артём влетел на платформу как безмолвная, неотвратимая машина смерти. Мозг инженера за секунду оценил тактическую геометрию боя: трое штурмовиков Девяткино, вооружённых укороченными автоматами, прямо сейчас скрытно обходили баррикаду Мармонта по боковому дренажному перегону. Они двигались пригнувшись, намереваясь зайти Охотникам в тыл и расстрелять оборону в упор.

Парень рванул им наперерез на бешеной, безумной скорости, пуская в ход весь свой накопленный диверсионный опыт. Он не стал открывать огонь на дальней дистанции, чтобы не выдать себя раньше времени. Артём пружинящим, мягким шагом преодолел зазор до массивного бетонного пилона, полностью скрываясь в клубах серого порохового дыма, и внезапно выскочил из темноты прямо перед опешившими мародёрами. Нападавшие даже не успели вскинуть стволы.

Тра-та-та-та-тах!

Автомат в руках Артёма заговорил жёстко, хладнокровно и безжалостно. Парень в упор, одной длинной непрерывной очередью буквально перерезал двоих шедших впереди штурмовиков. Пули с чудовищной силой пробили их кустарные бронежилеты. Металл звеняще встретился с металлом, из пробитых грудных пластин брызнули капли крови, и тела мародёров тяжёлыми мешками повалились на ржавые, скользкие от мазута рельсы.

Третий нападавший в ужасе попытался отпрянуть назад, лихорадочно передёргивая затвор своего заклинившего автомата, но Артём сработал на чистых, обострённых яростью рефлексах. Одним мощным, сокрушительным ударом тяжёлого приклада он наотмашь выбил оружие из рук врага, ломая мародеру пальцы. Мужчина дико взвыл, но Артём не дал ему сделать и вдоха.

Парень мгновенно выхватил нож-бабочку Сани. Одним хлёстким, точным и коротким движением он с силой вогнал воронёную сталь с насечками точно под подбородок штурмовика, пробивая кость черепа.

Мародер глухо хрюкнул. Его глаза мгновенно округлились, остекленели, с точностью повторив застывший взгляд убитого вожака в бункере, и он замертво рухнул навзничь на замазученные доски пола. На бетоне стремительно расползалась грязная, бордовая лужа, смешиваясь с цементной пылью и пролитым машинным маслом.

В душе Артёма в этот момент не осталось ни капли жалости, прежнего парализующего страха или сомнений. Каждая упавшая на рельсы горячая латунная гильза, каждый глухой удар человеческого тела о гранит платформы были его личной, неотвратимой и безжалостной местью за погибшего Саню. Парень хладнокровно выдернул окровавленный клинок из шеи мертвеца, перехватил поудобнее рукоять автомата и стремительной тенью двинулся дальше по охваченной огнём платформе Гражданского проспекта. Он шёл вперёд, выкашивая из темноты любого, кто носил плащи Девяткино, расстреливая врагов в упор и превращая этот штурм мародёров в их собственный, рукотворный ад. Ярость Гражданки вела его руку, и мосты назад были сожжены до самого основания.

Глава 33: Тень Охотника

Последние отголоски организованного сопротивления штурмовых отрядов Девяткино окончательно захлебнулись в удушливом пороховом дыму на дальних подступах к стрелочным переводам технического сектора. Артём медленно шёл по граниту центральной платформы Гражданского проспекта, совершенно не чувствуя под собой ног. Его поношенный суконный плащ, выданный Мармонтом всего несколько дней назад, был насквозь пропитан чужой кровью, жирными полосами копоти и едкой соляровой гарью, а пальцы левой руки судорожно свело вокруг металлического корпуса трофейного автомата Калашникова. Капризный, дрожащий свет уцелевших керосиновых ламп и редких факелов выхватывал из темноты страшную, изломанную панораму пирровой победы.

Центральная баррикада, которую Охотники лихорадочно стягивали из мешков с гравием, ржавых листов кровельного железа и тяжёлых вагонных дверей, была наполовину разрушена взрывами кустарных гранат. Повсюду под ногами звенящим, сплошным ковром лежали тысячи стреляных латунных гильз, куски искорёженного обшивного металла и обломки разбитых прикладов. Мародёры Девяткино, столкнувшись с ледяной, безумной яростью двадцатилетнего инженера, не выдержали яростного ответного удара. Потеряв больше половины своего штурмового отряда в упор, прямо у входа в верхние технические шлюзы, они в панике побросали заклинившее оружие и беспорядочной, напуганной толпой отступили обратно в мёртвую тьму Муринского перегона.

– Всё, парни! Откатываются, суки! Прекратить огонь! Беречь патроны, перекрыть вент-шахты! – громоподобный, охрипший от долгого крика голос командира Мармонта разнёсся над путями, заставляя окончательно замолчать последние захлёбывающиеся автоматы дозора.

На платформе воцарилась вязкая, гнетущая тишина, нарушаемая лишь прерывистыми стонами раненых бойцов, шипением догорающей пакли и монотонным, гулким стуком капель грунтовой воды, падающих со сводов. Артём обессиленно опустился прямо на холодные, скользкие рельсы, прислонившись спиной к иссечённому пулями бетонному пилону. Его внутренний мотор, гнавший тело в этот безумный бой на протяжении последних часов, окончательно заклинило от тотального, смертельного истощения. В ушах после взрыва гранаты всё ещё свистела жесточайшая, давящая контузия. Стены станции плыли перед глазами медленными серыми зигзагами, а лёгкие разрывало от кашля – дышать скопившейся цементной пылью и гарью было абсолютно нечем.

Алина робко подошла к нему со спины, мягко опустилась на колени прямо в мазутную жижу путей и аккуратно положила ладони на его подрагивающие плечи. Из её больших глаз тихо катились слёзы, смывая копоть на бледных щеках. Она видела, как Артём только что, словно безумная, хладнокровная машина смерти, в одиночку зачистил боковой коллектор, уничтожая мародёров без малейшей пощады. Это был уже не тот испуганный парень-мастер, которого она знала. Смерть лучшего друга изменила его навсегда.

– Артём… Всё кончено. Мы отбились, они уходят назад в Мурино, – шёпотом произнесла девушка, робко прижимаясь лицом к его плечу. – Ты живой. Слышишь меня? Живой…

Парень ничего не ответил. Он лишь крепче сжал в кармане плаща воронёную сталь ножа-бабочки Сани. В его душе сейчас была точно такая же глухая тьма, как в заброшенных туннелях за завалом. Гражданка устояла, но цена этой победы оказалась невыносимо огромной. Охотники Мармонта один за другим обходили платформу, собирая трофеи и унося тела погибших товарищей вглубь жилых шлюзов. Станция медленно зализывала раны после страшного набега, а Артём продолжал неподвижно сидеть на шпалах, устав устремлять взгляд в чернеющую пустоту перегона.

Вокруг него тусклые отсветы аварийных ламп выхватывали силуэты людей, которые ещё не до конца верили в своё спасение. Командирские приказы раздавались глухо, словно сквозь слой ваты – контузия держала Артёма в плотном звуковом коконе, оставляя наедине с собственными мыслями. Каждый метр этой платформы, каждый обожжённый кусок бетона напоминал ему о том, что Саня больше никогда не ступит на эти рельсы. Немой Охотник, который четырнадцать лет хранил обет молчания ради их детской дружбы, остался лежать под тоннами плывуна в заваленном шлюзе. Чувство вины и запоздалое осознание правды жгли Артёма сильнее, чем пороховые вспышки его экспериментального оружия.

Бойцы медленно протаскивали мимо него тяжёлые ящики с патронами, которые девяткиновские побросали во время панического отступления. Железные обручи ящиков звеняще тёрлись о гранитные плиты платформы, но для Артёма этот звук превращался в монотонный скрежет ломающихся костей. Он смотрел на свои ладони, всё ещё испачканные серой пороховой гарью и крупицами красного фосфора, и понимал, что его тихий саботаж в каморках врага сработал идеально. Пулеметы Высших чинов и кустарные автоматы мародёров заклинило именно в тот момент, когда они пошли на прорыв. Но победный триумф инженера обернулся прахом, оставив после себя лишь выжженную, ледяную пустыню внутри черепа.

Алина продолжала сидеть рядом, её хрупкие пальцы бережно поправляли воротник его бронежилета, словно пытаясь нащупать оборванную цепочку серебряного кулона, но сейчас это не имело значения. Единственное, что имело значение – это выживший Артём, который смотрел сквозь неё остекленевшим, мёртвым взглядом. Темнота туннелей Гражданки окончательно поглотила его прежнюю личность, выстроив взамен непроницаемую, холодную броню.

Спустя час, когда раненых окончательно разнесли по жилым отсекам медицинского блока, а дозоры заступили на усиленное дежурство у запертых гермоворот, командир Мармонт вызвал Артёма в свой передовой штабной бункер на самом краю платформы. Каморка командира пахла оружейным маслом, едким табаком и старым армейским сукном. На массивном письменном столе, под тусклой промышленной лампой, покоился тот самый длинный брезентовый тубус с чертежами.

Мармонт сидел в кресле, устало потирая переносицу. Его суровое, иссечённое морщинами лицо в жёлтом свете казалось серым от усталости. Увидев вошедшего Артёма, командир молча указал ему на деревянный табурет напротив. Парень сел, по привычке уперев ладони в колени.

– Чертежи огромного атмосферного фильтра из Метро-2 на месте, – негромко, с тяжёлым вздохом произнёс Мармонт, кивнув на тубус. – Мои инженеры уже проверили кальки. Данные из электронного чипа памяти твоего отчима, которые наш техник расшифровал на терминале штаба, оказались подлинными. Думаю, мы сможем воссоздать и подключить его уже к завтрашнему утру. Эта колоссальная советская установка способна в одиночку очищать заражённый воздух от радиационной пыли в огромном радиусе целого километра вокруг станции. Наша станция теперь будет жить и дышать чистым воздухом годами. Мародёры Девяткино со своим проектом умылись собственной кровью. Вы совершили невозможное, парень. Спас дом.

Мармонт замолчал, внимательно разглядывая Артёма своими умными, глубоко посаженными глазами Охотника. Затем он медленно полез под стол, достал оттуда тяжёлый брезентовый свёрток и шуршащим движением пододвинул его по замасленному дереву стола прямо к рукам инженера.

– Дозорные откопали это у самого края обвала, перед тем как перегон окончательно завалило плывуном Муринского ручья, – глухо бросил командир. – Это принадлежало Саше. Теперь это твоё по правому праву.

Артём аккуратно, стараясь не выказать дрожи в пальцах, развернул плотную ткань. Внутри, тускло поблёскивая в свете лампы, лежал старый воронёный пистолет Макарова с полной обоймой – тот самый редкий ПМ, который Саша забрал у убитого вожака базы, а рядом покоился массивный, покрытый застарелыми слоями мазута и зазубринами стальной сталкерский вороток. Тот самый инструмент, которым Немой Охотник четырнадцать лет пробивал себе дорогу сквозь капризные завалы подземки.

В горле у Артёма встал тяжёлый, удушающий ком. Он бережно коснулся пальцами холодных граней воротка, чувствуя, как перед глазами снова вспыхивают воспоминания из их общего детства: первый класс в 175-й школе, вкладыши Turbo под партой, заливистый смех Сани в Муринском парке и его последняя хриплая фраза: «Наконец-то ты вспомнил, идиот».

– Знаешь… – Мармонт наводящим движением раскурил кустарную папиросу, пуская сизый дым к своду. – Саша ведь никогда не был немым от рождения. Он замолчал в тот самый первый день, когда упали бомбы, а тебя сбила толпа. Он вытащил тебя тогда из-под сапог обезумевших людей, притащил на станцию и дал клятву Охотника – молчать до тех пор, пока его лучший друг снова не обретёт память и не назовёт его по имени. Он все эти четырнадцать лет шёл за тобой тенью. Знал, что если расскажет тебе всё насильно, ты просто не выдержишь давления. Он ждал. И защищал тебя до своего самого последнего вздоха. Он был настоящим Охотником Гражданки. Лучшим из нас.