Благословенный Книга 3

Кроме того, что эти, по преимуществу, мелкие дела страшно отвлекают от основных обязанностей, так это ещё и небезопасно: кто мешает какому-нибудь сутяге пронести с собою кинжал, да и в запальчивости пустить его в дело? Конечно, можно приказать их обыскивать; но совершать такие действия с дворянином в эти времена считается неприличным, и я не был уверен, что мои сотрудники будут исполнять это распоряжение достаточно скурпулёзно.

Тем не менее, я сделал всё возможное, чтобы обезопасить себя. Была создана Экспедиция Собственной Безопасности, возглавил которую измайловец Дмитрий Иванович Волховский. В неё набрали безусловно преданных мне офицеров и солдат, из которых прежде всего, как не странно, вытравляли… почтение к офицерам. Я прекрасно помнил, как в своё время убили императора Павла: заговорщики просто прошли мимо караулных солдат, не посмевших остановить их. Люди из моей охраны подчинялись только Волховскому и мне. Их вооружили пистолетами новой конструкции, а позже — ручными гренадами, кинжалами кавказского типа, хорошо подходящими для боя в стеснённых условиях; основным оружием было укороченное драгунское ружьё. Как правило, эти люди не находились на виду: караульную службу продолжали нести солдаты гвардейских полков, а сотрудники из службы охраны находились во внутренних покоях, или страховали караульных, присматривая за ними со стороны.

Разумеется, Дмитрий Иванович сразу же стал резко возражать против свободного доступа ко мне жалобщиков и ходатаев. Понятно, что с точки зрения безопасности это было крайне нежелательно. Чтобы хоть как-то упорядочить поток разного рода обращений, и одновременно по возможности избавить себя от жалобщиков, я приказал устроить несколько почтовых ящиков, куда можно было в любое время положить свою челобитную. Поток их был столь велик, что уже вскоре я решил провести полную ревизию всех уголовных дел за последние 10 лет. Попутно вскрылось, что в Сенате находится более 30 тысяч нерешённых дел — некоторые тянулись со времён Елизаветы! Придётся в самое короткое время заняться реформой Сената, — такое положение дел совершенно нетерпимо…

Обычно новое воцарение сопровождается многочисленными пожалованиями, способствующими повышению популярности нового монарха. Разумеется, в моём случае ни о какой раздачи поместий, чинов и орденов не могло идти речи, поэтому я зашёл с другой стороны: было объявлено об уничтожении цензуры и полной свободы печати. Немедленно амнистировали несколько тысяч заключенных и ссыльных — и в первых рядах, разумеется, Радищева и Новикова. Александру Николаевичу предстояло ещё приехать из Кяхты, а вот Новиков, сидевший в Шлиссельбурге, уже через несколько дней предстал передо мною.

Господин этот был в прежние времена известным издателем, публиковавшим в Петербурге юмористические журналы. После ареста в 1792 году был отправлен в Шлиссельбург, что здорово подорвало его финансы.

— Николай Иванович, — сразу взял я быка за рога. — Буду краток. Мне нужно ваше перо и талант. Нужно пропагандистское обоснование всего, что я буду делать.

— Я рад бы служить вам, ваше Величество, — отвечал тот с осторожностью, — но насколько это согласуется с моей честью?

Пришлось вкратце, без подробностей посвятить его в свои планы, а также пообещать финансовое содействие. И Николай Иванович немедленно стал моим личным пиар-специалистом. Кроме того, ему было поручено распространение книги Радищева-Романова и статейки в журналах супротив крепостного права. Новиков, надо отдать ему должное, быстро взялся за дело и уже весною начал выдавать на-гора разные страсти про крепостное право и злобных якобинцев, мечтающих возмутить народ в России. Разумеется, правды во всём этом было чуть менее, чем серебра во фридрихсталерах, но великая цель вполне оправдывала этот невинный обман.

***

Постепенно наша жизнь в Зимнем дворце наладилась. Первым делом я назначил супруге статс-дам и фрейлин по её выбору. Сама будучи с 16-ти лет камер-фрейлиной императрицы, Наташа прекрасно знала изнанку «женской половины» Двора, в подробностях посвящена была во все интриги: кто против кого дружит, кто что мутит, как и у кого подворовывают, и прочее в этом духе. Поэтому лишь немногие фрейлины из прежнего царствования перешли в новый Двор. Разумеется, первым делом вылетели графини Шувалова и Головина — первые интриганки при дворе Екатерины. Фрейлинами моей юной императрицы стали княжна Шаховская, графиня Толстая, и сёстры Протасовы.

Ударными темпами начали обустраиваться покои императрицы в Зимнем Дворце. После Константина остался паркет, истыканный шпагой и штыком, расшатанные стулья и стены со следами пистолетных выстрелов — Костик, воображавший себя великим застрельщиком и бретёром, любил стрелять из пистолета по мухам (и иногда даже попадал). Пришлось перекрывать пол, заново обставлять дворец мебелью, навешивать шторы и драпировки, чем Наталья Александровна не без удовольствия и занялась, при этом чутко отслеживая последние модные веяния. И, надобно сказать, было что отслеживать!

С новым царствованием резко переменились вкусы и взгляды на прекрасное, в том числе сильно изменился вкус к мебели и интерьерам. Позолота, резьба, изящно изогнутая мебель, роспись по стенам, штофные обои вышли из моды. Теперь все были без ума от античности: мрамор, гранит, барельефы, фризы, деревянные панели, бронза — то, что вскоре будет называться «ампир». Благородные, простые интерьеры, избавленные от нагромождения деталей, соразмерные и изящные, соблазняли немедленно перестроить свое жилище по новым канонам.

Конечно, наши с Наташей вкусы не во всём совпадали. И тут я испытал огромное удовольствие, осознав, что нам совершенно нет нужды спорить об обстановке комнат. Мы ведь можем себе позволить отделать и обставить комнаты, не мешая друг другу!

— Свет мой, можно ли устроить эту залу из фальшивого мрамора? — спросила супруга про свою «гостиную».

— Конечно! — ответил я, целуя её. — Делай, что тебе заблагорассудится! Дорогая, давай, ты устроишь свою половину — все пять комнат, а я — свою. Договорились?

Пару дней пришлось потратить на общение с господином Гваренги. Мои детские интерьеры, не менявшиеся пятнадцать лет, конечно, требовали обновления. Наталья Александровна потратила на разработку «дизайн-проекта» своей половины много больше времени. Женщины…

Весь Петербург в это время бросился в вихрь развлечений. Мой первый манифест, обещавший подданным права и свободы, вызвал в обществе огромные надежды на перемену к лучшему. Дворцовые праздники прекратились из-за траура, зато совершенно по-новому блистали частные балы. Собиравшиеся в них дамы представляли собой презабавное зрелище: половина одевалась по старой традиции — с буклями, париками, пудрой, пышными платьями с фижмами и сложными высокими причёсками, когда-то запрещавшимися Екатериной, а теперь полностью разрешенными; другая же половина одевалась в «античном» стиле — по последней парижской моде. Платья из тонкой материи с сильно завышенной талией, причёски из собственных завитых волос, полное отсутствие пудры, лаконичность прочей косметики, «естественность во всём» — всё это с модными журналами и слухами пришло к нам из-за Рейна и смело завоёвывало теперь вкусы Петербургского высшего света.

Совершенно прошла вдруг мода на бриллианты: оставив массивные драгоценности в бабушкиных шкатулках, модницы нового времени наперебой носились за геммами в античном стиле. Мужчины не отставали: вместе камзолов появились вдруг жилеты и фраки, круглые шляпы — предтечи цилиндров. Универсальной одеждой становится фрак, который носили во всех случаях (при дворе я его тоже разрешил). Фрак был известен и ранее, но в свете он был совершенно не популярен. Теперь же из Франции пришли к нам фраки в стиле «инкруаябль»*. Он был снабжен чрезмерно большим воротником и лацканами, дополнялся не менее внушительным галстуком, закрывавшим подбородок, а туго накрахмаленный воротник рубашки, доходил до середины щек.

Новая одежда радикально отличалась от прежней полным отсутствием украшений. Золотое шитьё, галуны, драгоценные камни на мужской одежде — всё это безвозвратно кануло в прошлое. Бархат и атлас были преданы анафеме: отныне «мужские» ткани не должны ни переливаться, ни блестеть!

Я всему этому был только рад. Все эти дурацкие украшения, пуговицы с бриллиантами, красные каблуки, а уж тем паче — парики, косы, букли и тупеи, — это такая хрень, что и словами не описать.

Наступающий девятнадцатый век явно был в моём вкусе…Однако, почти сразу же начались неприятности.

Чтобы разместить по комнатам все необходимые предметы убранства, требовалось хотя бы вчерне распределить комнаты в резиденции среди моей свиты и личной свиты императрицы. Тут весь двор был просто шокирован куцым количеством новых придворных должностей: я назначил себе четырёх камер-юнкеров и двух камергеров, Наташа — четырёх фрейлин и двух статс-дам! Даже нищие немецкие маркграфы содержали больший двор! Сколько разочарований, разбитых надежд, нереализованного честолюбия вельмож, надеявшихся на тёплое место при новом дворе, обрушилось на шокированный петербургский свет! И, не успели все по-настоящему удивиться произошедшему, как я нанёс по благообразию русского императорского двора 18 века новый страшный удар, объявив, что придворные должности не несут теперь никакого реального значения, становясь всего лишь почётными наименованиями, и не оплачиваются! И флигель-адьютанты, и генерал-адьютанты, и камер-юнкеры, и камергеры теперь практически исключены из Табеля о рангах!

Как только эта новость пронеслась по гостиным и салонам, шум поднялся такой, что на второй день ко мне приехал взволнованный Воронцов.

— Ваше Величество, не поторопились ли вы с отменою придворных привилегий? Ведь при почившей императрице эти звания имели преимущество перед чиновниками гражданской службы, а теперь они совершенно теряют своё значение, Табелем о рангах установленное!

— Александр Романович, как мы с вами уже говорили, Правительство должно быть отделено от дворца, и произошедшая теперь отмена придворных чинов является шагом в этом направлении. И, думаю, что на фоне известных вам грядущих перемен, сия перемена вскоре окажется столь незначительной деталью, что вскоре про неё никто и не вспомнит!

— И когда вы намерены огласить ваше… «большое решение»? — с интересом спросил Воронцов.

— Полагаю, что в день «священной коронации». Пятое апреля представляется удобною датою — на сей день выпадает Пасха.

— Вы примете необходимые защитные меры?

— Графу Суворову отправлено уведомление о случившейся перемене царствования, с указанием возвращаться в пределы отечества. К апрелю мы разместим эти войска вокруг Петербурга, Москвы и в важнейших губерниях.

— Это хорошо; но, дабы после освобождения не возникло хаоса, надо ввести положения по управлению освобождёнными крестьянами.

— Я этим бы занялся, но времени, честно говоря, на это совершенно нет. Очень надеюсь, что вскоре приедет господин Радищев; я сразу же поручу ему это дело.

— Но если уже 5 апреля будет провозглашено освобождение…

— Нет, власть помещиков сохранится до следующего года. Надо, чтобы сельскохозяйственный работы в этом году прошли без затруднений, очень возможных в такое переломное время.

— Весьма разумно — одобрительно заметил Александр Романович.

— А вы, граф, не желали бы вернуться на государственную службу? Коммерц-коллегия и пост канцлера вас!

— Весьма польщён, Ваше Величество! — с поклоном отвечал Воронцов, и я заметил в его глазах искорки интереса. — А каковы будут мои прерогативы как канцлера?

— Ну, что-то вроде того, что мы видим в Англии. Руководить Кабинетом, вести внутреннюю и внешнюю политику, общее направление которой определяется монархом!

Услышав намёки на заимствования из английской политической системы, Воронцов просто расцвёл.

— Сочту за честь возглавить Русское правительство, Ваше Величество!

— Ну, вот и славно. Мы ведь с вами всегда находили общий язык, не так ли? Военную коллегию я пока возглавлю сам, а что касается остальных, то попрошу вас: подберите кандидатуры на посты в Коллегиях и на места губернаторов и генерал-губернаторов.

Воронцов ещё больше повеселел.

— И не забудьте про наш уговор. Мне нужно лояльное отношение главных вельмож к моему плану освобождения крестьян.

— Безусловно, Ваше Величество. Но ведь план ваш сохраняет своё действие и в отношении конституционного правления, не так ли?

— Конечно.

— Так значит, я могу представить на ваше рассмотрение проект Конституции?

— Непременно! Вы уже что-то готовили?

— Нет, но это ведь совершенно недолго…

— Ой, не уверен… Такие документы, Александр Романович, с кондачка не принимаются. Но в любом случае — готовьте, и будем обсуждать.Только имейте в виду: было бы крайне опрометчиво подтвердить нерушимость права дворянской собственности, не произведя перед этим освобождения крестьян, о чём мы с вами, дорогой Александра Романович, неоднократно уже разговаривали.

— Это очень не понравится нашему дворянству! — заметил Воронцов.

— Ничего не поделаешь. Крестьяне должны получить облегчение своего положения, а значит, дворянам придётся ужаться. И прекращение придворных чинов — это лишь один из шагов на этом пути…

***

Наконец, улеглась суматоха с поимкою мятежников, приведением к присяге чиновников и офицеров, и прочими мелкими, но необходимыми событиями, сопутствующими любой смене власти. Дела начали входить в «текущую колею». Теперь мне, прежде всего, надо было встретиться с вельможами, составлявшими правительство Российской империи, выполнить кадровые перестановки, наметить дела на ближайшее время. Просили о срочной аудиенции и иностранные послы. Также надо было познакомиться с наместниками и губернаторами, с кем мне не приходилось ещё встречаться (таких было немного), и, конечно же, посетить Сенат.

* - «инкруаябль»- "невероятные".

Глава 4

Начал я с созыва Совета при высочайшем дворе, назначив его буквально на следующий день после смерти государыни. Встревоженные вельможи стали собираться уже загодя, и одним из первых приехал мой старый враг, Александр Андреевич Безбородко.

Казалось бы, невелик шаг от цесаревича до императора. Малейшая случайность в любой момент может оборвать жизнь пожилого человека на троне, и вот, ты уже облечён безграничной властью. Но, всё же, различие огромно.

Наследник престола, как не крути, это кандидат, полностью зависящий от воли иного лица. Кто знает, как оно ещё обернётся — может быть, случится то же, что и с несчастным Павлом Петровичем, обречённым доживать жизнь в нищей Финляндии! А уже когда твой предшественник почил в Бозе, и все уже приносят присягу и порываются целовать руку — вот это уже совсем другое дело!

Так что Граф Безбородко, когда-то имевший смелость выступить против воли императрицы, желавшей моего назначения наследником престола, теперь был сама любезность и предупредительность.

— Ваше Императорское Величество! Прежде всего, позвольте выразить вам самые наиглубочайшие верноподданнические чувства всемерной любви и уважения! Не могу слов найти, как счастлив я, четверть века прослужив августейшей бабке вашей, теперь иметь честь стоять рядом с ея царственным внуком!

Ну-ну. Старый чёрт, конечно, хитёр и изворотлив, как сам Сатана, но в дипломатических делах, прямо скажем, силён. Хочет служить — так пусть служит! Надо будет, конечно, крепко за ним присматривать… как, впрочем, и за всеми остальными.

— Александр Андреевич, я готов забыть всё, что было меж нами, и работать вместе на благо России. Полагаю, внешние сношения должны оставаться в вашем ведении!

Старик польщённо замолчал, аж зажмурившись от удовольствия; затем, однако же, продолжил совсем не так любезно, как можно было ожидать:

— Ваше Величество, прежде чем принять на себя столь высокую должность, прошу просветить меня на предмет новости, громом, поразившей и обе столицы, и всю державу нашу, и особливо — иностранныя дворы! Ужели весть о браке вашем с Натальей Александровной Суворовой и вправду справедлива?

И, задав этот, вроде бы невинный, вопрос, Александр Андреевич смотрит на меня с самым простодушным выражением лица.

Вот куда ты клонишь, хитрожопый сукин сын!

— Да, это так. Мне через две недели исполняется девятнадцать лет — возраст, вполне пристойный для брака. А что же в связи с этим вас беспокоит, драгоценнейший Александр Андреевич?

Безбородко округлил глаза, делая вид, что фраппирован донельзя.

— Но, как же так, Ваше Величество? Долг государя требует, чтоб брак его являл собой, прежде всего, политический акт! Честь государя взывает к союзу с равной себе персоной, из императорского или королевского правящего дома!

— Однако же супротив брака с принцессой Баденской вы, конечно, не возражали бы, хотя родители её — всего лишь маркграфы, да ещё и изгнанные с трона французскими войсками? Или против Марии-Терезии, дочери свергнутого французского короля? Кстати, они всё ещё едут в Петербург?

Александр Андреевич укоризненно сжал губы.

— Теперь они остановилися в Митаве, во дворце Платона Александровича, и отдыхают там после длинной дороги. Но, получив столь ужасающие вести, конечно же, семейство христианнейшего короля с отвращением повернёт обратно в Вену…

— Ну, передайте, что мне жаль. А вы, что же, действительно хотели бы, чтобы я женился на дочери изгнанного короля? Вот странная затея! Тем самым мы совершенно испортили бы отношения с Францией, поставив себя в положение обязанных воевать за одну из их партий, с совершенно непонятным результатом!

— Ваше Величество, неужели вы ищите большего в браке с дочерью вашего слуги, присягою обязанного повиноваться вам?

— Эээ, Александра Андреевич, Александра Андреевич… Несчастному императору Петру Фёдоровичу тоже ведь присягали, но это его не спасло! Нет, к присяге надобно добавить ещё и личный интерес — тогда присягнувшее лицо может почитаться действительно преданным мне. Почившая государыня прекрасно сие понимала, (тут Безбородко, соглашаясь со мною, любезнейше поклонился), и достигла тем впечатляющих результатов. И вот, представьте, Александр Васильевич Суворов, генерал-аншеф, увенчанный лаврами славнейших побед, уже мысленно видит внуков своих на троне; как вы думаете, что сделает он с теми, кто осмелится хотя бы мысленно посягнуть на мою власть? Полагаю, судьба этого безумца будет весьма незавидна… Кстати, попытка повредить здоровье Александра Васильевича тоже не будет состоятельна: граф Суворов окружён верными ему солдатами и офицерами; он ест из солдатского котла, его невозможно отравить. В общем, не знаю, что там можно было бы выторговать у свергнутого Людовика в приданное за его длинноносую дочь, а Наталья Александровна Суворова принесла с собою безграничную власть над бескрайними просторами Российской империи, любовь солдат и уважение офицеров трёхсоттысячной армии!

— Ах, Ваше Величество, но что же нам, вашим слугам, теперь со всем этим делать? Как объяснять произошедшее иностранным посланникам?

— Гм. Отчего же вы полагаете, что им надобно что-то пояснять?

Безбородко укоризненно покачал головой.

— Ваше Величество! Во всём мире существует некий установившийся порядок вещей! Монархи передают свою власть по наследству — от отца к сыну, а браки заключаются между равными по положению семействами. Всё иное — опасное якобинское своемыслие, несущее анархию и гибель!

— Граф, вы только что обозвали якобинцем Петра Первого, в зрелом возрасте выбравшего супругу по своему вкусу и усмотрению. Я уж не буду поминать римских цезарей, нередко отличавшихся чрезмерной свободой нравов... Понятное дело, они не были христианами. Но из более близких нам времён можно вспомнить, скажем, достославного английского монарха Эдуарда Четвёртого, своей волей и вопреки советчикам женившегося на дочери своего подданного — леди Элизабет Вудвилл, и правившего затем долго и вполне достойно. Полагаю, это не худшие примеры для подражания! Так что, дорогой граф, уведомите послов великих держав, что молодой император пошёл по стопам своего великого предка, Петра Первого, только и всего. Да, и в будущем новый монарх ещё множество раз обратится к духу и опыту этого успешного правителя!

Пока мы с графом Безбородко вели столь учёную беседу, члены Совета, наконец, собрались. Пришёл Воронцов, давно уже извещённый о грядущем восстановлении своего членства в Совете, генерал-прокурор Сената Самойлов, Завадовский, престарелый Остерман, назначенный недавно Ростопчин, отозванный из Франции граф Алексей Орлов. Явились секретари Совета: Василий Попов, Степан Стрекалов, пришёл мой личный статс-секретарь — юный Михаил Михайлович Сперанский. Я разыскал его ещё два года назад (человека с такой фамилией трудно не запомнить, а ещё сложнее не найти), но пока держал на второстепенных ролях, присматриваясь к нему и давая накопить опыта и знаний.

Ну, раз все в сборе, пора начинать.

— Господа, сегодня у нас первое заседание Совета, назначенное после понесённой нашей державой тяжелейшей утраты. Сегодня в три часа пополудни я выступаю с траурной речью в Сенате, где отдам должное заслугам предыдущего царствования, умолчав, конечно же, о его недостатках. Однако же, здесь и сейчас у нас прямо противоположная задача — вскрыть накопившиеся проблемы и обсудить пути их разрешения. Это не значит, что я критически настроен в отношении правления ныне почившей августейшей бабки своей, — совсем нет, тем более, что последние годы я принимал в этом правлении самое прямое и деятельное участие. Однако долг монарха требует от меня, отставив в сторону лавры, — о них мы помянем в торжественных речах для публики — заняться, прежде всего, разгребанием зарослей тёрна, за прошлые тридцать четыре года выросшего кое-где в тёмных углах. Как вы знаете, есть сферы, коих я ранее не касался: внешняя политика, финансы, состояние армии, управление губерниями, Сенат, Синод, образование, дела общественного призрения. Постепенно с вашей помощию я полагаю овладеть всеми браздами правления.

Прежде всего, хочу сообщить, что заседания Совета при высочайшем дворе теперь станут регулярными. Я почёл уместным переименовать его в Непременный совет, потому что никакие решения без одобрения большинства его членов более не будут мною приниматься… за исключением нескольких, которые решены уже ранее, и будут оглашены в своё время. Я обсуждал их более узким кругом — с Александром Романовичём и несколькими другими конфидентами…

Воронцов, услышав это, мрачно кивнул.

— Также, я намерен учредить в настоящем Совете пост руководителя. Председательствующим назначается граф и кавалер Александр Романович Воронцов. Отныне, кроме ранее назначенных членов, по должности в Совет входят все президенты коллегий, Обер-Прокурор Сената, Председатель Законодательной Комиссии и Первоприсутствующий Верховного суда. Как вы могли заметить, последних двух должностей пока не существует, как нет ни Суда, ни названной Комиссии. Эти лица займут свои посты после их назначения и формирования ведомств.

А сегодня, господа, я хотел бы обсудить внешнюю политику. Александр Андреевич, я знаю, в курсе всех дел и может просветить нас. Граф, вы готовы произнести на эту тему небольшой доклад?

Безбородко встал и поклонился собравшимся.

— Господа! Ныне ситуация в Европе почитается весьма неустойчивою. После того как пруссаки коварнейшим образом заключили с французами Базельский мир, Австрия одна осталась противостоять возмутителям европейского спокойствия.

— Александр Андреевич, напомните нам, на каких условиях Пруссия договорилась с Францией? — уточнил я у Безбородко. Последний польщённо кивнул.

— Ваше Величество, как всем нам известно, французы давно уже покушаются безраздельно овладеть всем левым берегом Рейна, обездолив тем самым множество германских князей. Фридрих-Вильгельм Прусский согласился потерять все свои владения за Рейном и допустил, что иные немецкие государи также утратят свои земли к западу от этой великой реки, в обмен на компенсацию на правом её берегу, что должна воспоследовать за счёт церковных владений. И теперь между французами и прусаками на сей счёт идёт активная негоциация!

— Понятно. То, что он получил обширные польские земли в вознаграждение за войну с Францией, уже как бы и не считается. Продолжайте, Александр Андреевич!

— Да, с Потсдамским двором получилось всё, как вы и предсказывали два года назад, Ваше Величество! Итак, пруссаки покинули коалицию держав, не желая оставаться по одну сторону с Австрией. Следует ожидать, что в компанию будущего года французы соберут все свои силы против Австрии и, вероятнее всего, преуспеют.

— Отчего вы так думаете? — с интересом спросил Воронцов.

Александр Андреевич развёл руками.

— Можно предположить, что если Франция успешно противостояла Австрии и Пруссии одновременно, то теперь, когда Австрия осталась одна, они добьются успеха!