Дикий Граф. Команданте

— Кажется, да, — сухо сказал Робертс.

Вот ведь Николай Петрович. Хоть и ипохондрик, а вишь ты. Орел!

И тут в голове всплыло воспоминание.

Череп. Горнеров проклятый череп!

Мне до сих пор не удалось его добыть. Удивительное дело: на всём острове ни одного черепа на продажу! Для людоедов это какой-то странный дефицит. Повезло же приехать в тот момент, когда у них мир со всеми соседями…

В другой ситуации можно было бы рискнуть: залезть на местное кладбище, снять череп с какого-нибудь истукана, потом сделать вид, что так и лежало. Но теперь это было нельзя. Совсем нельзя. Нельзя строить отношения с королём, одновременно воруя у его духов имущество с витрины.

И вот, когда я уже не знал, что и предпринять, судьба посылает мне влюблённую королеву, желавшую сделать приятное русскому человеку с красной лентой.

Любовь, как известно, творит чудеса. А на ловца и зверь бежит!

— Эдвард, — сказал я тихо. — Переведите королеве: лорд Резанов тоже помнит её и желает получить от неё залог любви.

— Что именно вы хотите попросить?

— Нужен череп. Хорошо сохранившийся. Украшенный. Знатного человека. Такой, чтобы человек с красной лентой понял силу её чувства.

Робертс посмотрел на меня с неподдельным уважением.

— Граф, вы хотите превратить человеческий череп в любовное письмо? Знаете, даже для Нуку-Хивы это чересчур!

— В залог любви. Что может быть романтичнее черепа, посланного любимому человеку? Не опошляйте этот высокий момент, сэр!

— Сударь, это может быть опасно!

— Эдвард, я утром узнал, что женат. Чего мне еще бояться? Переводите.

Он вздохнул, и долго, осторожно что-то втирал королеве. Та слушала. Сначала удивилась, потом глаза у неё загорелись.Переспросила что-то — Робертс ответил. Королева приложила руку к груди, потом показала на внутреннюю часть дома, потом на голову. Потом улыбнулась так победно, что даже Левенштерн перестал делать вид, будто ничего не понимает.

— Она говорит, что найдёт дар, достойный человека с красной лентой, — перевёл Робертс.

Очень хорошо. Просто отлично. Похоже, скоро я могу получить прадедушку королевы в подарочной упаковке.

Катенуа, получив лимонно-ромовое лекарство, ожил настолько, что вышел к нам.

Пора было послужить отечеству и Русско-Американской компании, акционером которой я имел честь состоять.

— Эдвард, — сказал я Робертсу, — первым делом сообщите королю, что я притаранил подарки и выкуп за дочку. Вот, все — его!

И выложил подарки — топоры, ножи, ножницы, иглы и материю. В чашу короля плеснули ещё немного рома — совсем чуть-чуть. Короля нам надо было задобрить, а не отправить снова в нирвану.

Его Величество сразу уставился на топоры. Провёл пальцем по лезвию и довольно оскалился. Посмотрел иглы, ножницы и ром.

— За такую женитьбу, — заметил я Левенштерну по-русски, пока король пускал слюни на подарки — в Петербурге с меня бы потребовали состояние, родословную и справку из полка о согласии господ офицеров на мою женитьбу. Здесь берут топорами. Есть в этой первобытной наивности свои преимущества.

Когда подарки были приняты, пришло время поговорить о главном.

— Эдвард, теперь очень осторожно переведите, что нас интересует бухта… — как ее, Ермолай Ермолаич?

— Тайя-гоа — подсказал Левенштерн.

— Да, Тайя-гоа. Но, умоляю, будьте дипломатичны. Не «отдай бухту русским, голожопый придурок», как вы, англичане, любите, а со всем уважением к местным традициям. Не «земля». Не «владение». Скажи: русский хочет говорить о дарах за Моану и о месте, где русские корабли будут помнить дом Катенуа.

Робертс посмотрел на меня почти с уважением.

— Тонко, граф.

— Жизнь заставит — и не такому научишься. Особенно когда вокруг людоеды.

Катенуа выслушал благодушно. Лимон, ром и слово «дары» вообще творят чудеса с монархами. Я объяснял: русские уйдут, но вернуться с богатыми дарами. Будет много рома, много «токи», топоров, ножей и иголок. Но для возвращения нужно спокойное место. Мы нашли пустую бухту Тайо-Гоа. Русские хотят приходить туда как друзья дома Катенуа. Стоять, чиниться, брать воду, дружить с женщинами. Держать дом для товаров. И конечно, приносить нашему доброму королю катенуа железо, иглы, ножи, ткань!

Робертс переводил долго и аккуратно. Дом Катенуа, мол, даёт русскому зятю и его людям место, где они могут стоять с миром.

Моана вдруг заговорила с отцом. Я понял только отдельные жесты: на меня, на себя, на море, на сторону бухты. Потом она коснулась моей перевязанной руки и показала на подарки.

Робертс слушал и тихо перевёл:

— Она говорит, что русский вернулся. Не сказал слов разрыва. Дал дары. Если русские будут приходить в Тайо-Гоа, это будет связь с её домом. Если русский нарушит слово, она сама скажет отцу.

— Хорошая жена, — шепнул Левенштерн.

— А вы женаты, Ермолай Ерммолаич?

— Нет. Не успел.

— Ну вот и не судите опрометчиво.

Но Моана сыграла лучше любого посла. Катенуа еще поломался, но после следующей чаши с ромом кивнул.

Через час верховный жрец Доватиа (хорошо мотивированный иголками и ромом) произнес формулу наложения табу. Выйдя на небольшую площадь перед дворцом, он взял ветвь с широкими листьями. Потом одну из моих игл. Провёл ветвью над иглой, над моим свежим тэту, над подарками. Указал в сторону берега, туда, где лежала невидимая отсюда Тайо-Гоа, и, обращаясь к сбежавшемуся народу, сказал несколько слов.

Катенуа повторил их громче, а Тамахай ударил древком копья о землю. Толпа вокруг глухо загудела.

— Что? — спросил я.

Робертс слушал до конца. Потом повернулся ко мне:

— Тайо-Гоа объявлена для всех «табу». Только русские могут туда приходить. Вы получили своё граф

Вот и всё.

Никаких печатей, гербовых бумаг, никакого сената, канцелярии, нотариуса и семи витиеватых подписей внизу. Ветвь, игла, слово жреца, кивок короля и удар копья. Красота! Сказали «табу» — и все встали по стойке смирно.

***

Дальше всё пошло быстро.

Послали к берегу людей. Местные принесли жерди, листья, верёвки из волокон. Наши матросы, ворча, потащили ящики и пару связок железа. У бухты поставили лёгкую хижину — скорее навес с амбициями склада, но для начала годилось.

Коробицын, человек цепкий, при слове «склад» оживился почти так же, как Катенуа воспрял при слове «ром». Резанов, узнав, что вожделенное место получено, немедленно распорядился оставить его при хижине.

— Для наблюдения, торговли и утверждения российского присутствия, — сказал Николай Петрович.

А Крузенштерн нарек бухту «Порт Чичагов».

Через день мы уже были готовы отплывать. Моана прибыла на берег, для погрузки ее высочества на шлюп. В этот раз уже не голая, а разодетая, по местным меркам, торжественно: ткань через плечо, волосы убраны, кожа блестит маслом, на шее украшения из редких раковин каори. Рядом Теа держала узелок с её вещами и делала вид, что нисколько не волнуется. Получалось у нее не очень.

Вокруг них собрались девушки. Обнимали Моану, трогали шаль, смеялись, что-то советовали. Одна показала на «Надежду», потом изобразила бородатого матроса и так заржала, что лейтенант Левенштерн покраснел, хотя ничего не понял. Другая обняла Теа и ткнула пальцем в мою сторону. Теа гордо вскинула подбородок: мол, не пропадём, у нас теперь свой расписанный русский.

Матросы готовили лодку. Левенштерн проверял, чтобы подарки и остатки обмена не перепутали с кокосами.

И тут ко мне подошла островитянка. Молодая, весёлая, с хитрыми глазами. Не из ближнего круга Моаны, но явно при дворе. Улыбнулась, поманила пальцем в сторону пальм и сделала такое лицо, что любой честный христианин сразу начал бы вспоминать заповеди.

А я теперь, между прочим, женатый человек. Новобрачный. Ну нельзя же так!

— Не-не, погоди, красавица, — произнес я, поднимая ладони. — Всё. Семейный режим. Вон жена стоит. Видишь? Жена. Теперь нельзя. Наверное.

Девица засмеялась и снова поманила.

Я посмотрел на Моану. Она спокойно посмотрела на меня, потом на девушку и дружелюбно кивнула.

Иди, мол.

Теа при этом закрыла рот ладонью и начала давиться смехом.

Гм. Вот это я понимаю, высокие отношения! Да это же просто брак моей мечты: жена сама отправляет меня к другой женщине в кусты. Опыт, правда, подсказывал: если всё выглядит слишком удобно, где-то рядом лежит подвох. Но здесь, среди дикарей, всё наивно и прямо, не так ли?

— Видите, Левенштерн, — сказал я. — Местные брачные обычаи куда шире европейских.

— Я бы на вашем месте всё равно был осторожен.

— На моём месте все давно стали бы осторожными. А я так и не стал. Представляете, какая трагедия?

Короче, отошёл я с девушкой на несколько шагов, и она вдруг перестала играть глазами и сразу стала такой деловой -что твоя бизнес-леди из Москва-сити. Оглянулась и достала из-за кустов свёрток в пальмовых листьях. Потом провела рукой через плечо, изображая орденскую ленту Резанова. Прижала ладонь к сердцу и сунула свёрток мне.

Ну конечно! Любовная почта прибыла.

Взял свёрток, осторожно развернул край листьев. Так и есть: череп смотрел на меня пустыми глазницами.

Хороший череп. Даже отличный. Старый, жёлто-тёмный, крепкий, зубы почти все на месте. По темени шли следы краски. У висков были привязаны мелкие раковины и какие-то волокна. Вид у него был какой-то слишком уж торжественный.

А это опасно.

Терзаясь нехорошими предчувствиями, я подозвал англичанина, ошивавшегося неподалеку.

Тот подошел, заглянул и застыл.

— Граф…

— Не нравится мне ваше «граф».

— Боюсь, это не череп врага.

— Предок?

— Очень возможно.

— Назад отдавать?

— Нельзя, — сказал Робертс. — Оскорбите королеву.

Гм. Отдавать это Резанову я тоже не собирался. Во-первых, не оценит. Во-вторых, не заслужил.

— Архипыч! Захар Архипыч! Живо сюда!

Старик, увязая в песке, побрел ко мне.

— Завернуть и в корзину. Аккуратно! Это тебе не кокос.

— Господи помилуй! Батюшка Фёдор Иваныч, это ж голова!

— Давай, не серди меня. И Моане помоги погрузиться в лодку!

Баркас уже готов был отвалить, когда я заметил у деревьев странную фигуру.

Человек в лохмотьях, частично в местной одежде, частично в остатках европейской. Заросший до самых глаз неопрятной бородой, смуглый, татуированный. Он стоял чуть в стороне, покачивался и напевал что-то по-французски.

Песенка была весёлая. Физиономия — нет.

Тут я вспомнил обещание Робертсу. Конечно, череп я скорее добыл сам, чем через англичанина, и совершенно спокойно мог обещание не выполнять. Но все же решил помочь хорошему человеку.

А то хрен его, этого лягушатника, знает. Подобьет народ на смуту, и сожгут они наш склад вместе с Коробицыным.

— Задержите лодку, — сказал я Левенштерну.

— Вы куда?

— Выполню одно старое обещание. Без стрельбы, если повезёт.

Подошёл к этому чучелу и заговорил на языке Дюма, в его камбоджийском варианте:

— Месье! Вы француз?

Он прищурился. Потом лицо его ожило.

— Французский? Здесь? От русского?

— Мир полон чудес, иногда — приятных. Как поживаете, месье?

Кабри поморщился.

— Скверно. Представьте, что мне, человеку тонкой душевнйо натуры, уже два года приходится пить каву. Два года! Два года я пью эту грязь. Мутная вода, горький корень, дикари плюют, жуют, толкут… А потом улыбаются, будто подали бургундское.

— Понимаю. Трагедия для цивилизованного человека!

— Вы не понимаете. Никто не понимает. Робертс пьёт свой поганый джин, которым его снабжают соотечественники, и в ус не дует. А я француз! Мне нужно вино.

— Тогда вам повезло.

Кабри замер, как пойнтер над рябчиком.

— На «Надежде» есть всё! Портвейн. Испанское вино с Тенерифе. Немного коньяку. Ром, конечно. Табак. Карты. И люди, которые умеют говорить на европейских языках.

Этот тип теперь смотрел на меня так, будто я только что обещал ему не напитки, а возвращение молодости, Парижа и чистой рубашки.

— Да ладно! Вы лжёте.

— Иногда — да. Но не о выпивке. Это святое, месье. И я имею честь пригласить вас проверить мою честность!

Вскоре мы были на шлюпе. Я посадил Кабри в кают-компании (хоть он в прошлой жизни явно не был офицером) и для затравки дал портвейн.

Француз взял стакан двумя руками. Понюхал. Закрыл глаза.

— О, святая Дева…

— Я вижу, месье, вы попали на острова еще при старом режиме. Теперь ваши соотечественники молятся на Дерево Свободы.

Кабри сделал глоток и прослезился. Вот что значит человек годами жил среди пальм!

— Ещё? — спросил я.

— Вы издеваетесь?

— Нет. Угощаю.

Он уговорил бутылку. Потом пошло испанское с Тенерифе, потом коньяк. Потом мы сели играть, и я ему все подливал и подливал…

Кабри сперва держался бодро. Потом начал путать масти. Затем стал звать меня то графом, то маркизом, то «мой русский разбойник». Потом начал горланить песни и, наконец, уронил голову на стол.

Теперь оставался финальный штрих. Снова надо было идти к Крузенштерну.

— Иван Фёдорович, надо сниматься с якоря. Сейчас.

— Вы отдаёте себе отчёт, что предлагаете?

— Да.

— Вы притащили сюда трех пассажиров. Я готов мириться с присутствием дикарок — узы брака, это святое. Но тот человек пришёл на корабль как гость. Вы хотите похитить европейца?

— Я хочу вывезти с острова человека, который завтра подожжёт всё, что мы сегодня сделали. Вы же помните, как он поднял смуту из-за якобы похищения короля? А что он устроит завтра? Достаточно пустить слух, что русские украли дочь короля, забрали бухту и строят там крепость — и всё! Приказчик Коробицын в своей хижине станет первым мучеником русской тропической торговли!

Крузенштерн отвернулся к окну. Долго смотрел на бухту.

Потом сказал:

— Когда-нибудь ваши методы доведут меня до военного суда.

— Зато сейчас доведут до Сандвичевых островов.

Он резко повернулся.

— Передать на «Неву» готовиться к отходу. Якорь выбирать.

Вот и всё. На корабле сразу пошло движение. Матросы побежали к снастям, ругаясь из-за кокосов, мешавших пройти. На «Неву» дали сигнал к отправлению.

Вскоре мы вышли в море, уходя к Сандвичевым островам. А бедняга Левенштерн теперь ночевал в каюте Ратманова. Его гамак над пушкой отныне занимали сразу две прекрасные островитянки.

Глава 3

Третью неделю «Надежда» и «Нева» пилили к Сандвичевым островам. Все было прекрасно: море синее, океан спокойный, ветер ровный. Красота, если не смотреть на палубу.

А на палубе лежали кокосы. Горы кокосов!

Они были всюду: громоздились в бортов, у люков, навалом и в корзинах, катались по палубе при качке, Один кокос ночью сорвался, покатился по палубе, каким-то непостижимым образом залетел в форлюк и едва не убил нашего доктора, курившего под люком. Я предложил Крузенштерну занести это в журнал как первое нападение тропического провианта на русский флот. Увы, капитан был, как всегда, на серьезных щах ипредложение с негодованием отклонил. А какой был бы подарок для будущих историков!

Уже через несколько дней кокосы и бананы смертельно всем надоели. Сначала матросы радовались: все-таки сладкие тропические фрукты. Потом бананы начали темнеть, а кокосы просто приелись. Люди мечтали о нормальной пище: щи, каша, чёрный хлеб, и все остальное, что так дорого русскому желудку. Но увы, на их долю выпала солонина и бананы. Офицеры тоже страдали — маркизские свиньи кончились уже на первой неделе, куры- на второй.

Тут мне довелось блеснуть умом и сообразительностью. Смотрел я, смотрел на гору кокосов у юта и вдруг вспомнил про гречу.

— Архипыч, сгоняй в камбуз. Узнай у кока, гречневая крупа есть?

Старик насторожился:

— А пошто тебе она, батюшка-граф?

— Ты узнай, там поймешь.

Старик сходил и вскоре доложил, что гречка еще имеется.

— Отлично. Скажи ему, делаем гречку на кокосовом молоке.

Архипыч уставился на меня так, будто я предложил варить кашу на чернилах.

— На ореховом молоке? Да кто ж так ест?

— С сегодняшнего дня — русский флот.

Моя идея пришлась команде по вкусу. Кокосы раскололи, мякоть наскребли, как сумели, отжали с водой. Получилась белёсая жирная жидкость с тёплым сладким запахом. В неё пошла вареная греча и немного соли.

Матросы сначала крутились у котла с подозрением. Потом над палубой разнесся дивный аромат, и подозрения сменились надеждой.

— Граф Федор Иванович промашку не даст, — толковали матросы. — Уж если что придумает, так все в масть!

Ефимка получил первую ложку, пожевал, нахмурился, потом просветлел:

— Чудно, барин. Сладковато. Но каша мировецкая!

— Вот именно, Ефимка. А как мы будем утверждать могущество Русского флота на Тихом океане, да без гречки? Это прям непорядок.

Архипыч ворчал, что пища это сомнительная и неправославная. Потом съел и попоросил вторую миску. Мои дикарки, Моана и Теа, тоже не отказались испробовать эту смесь маркизского с нижегородским.

Супруга и ее фрейлина быстро осваивались на корабле. Моана уже поняла, что Крузенштерна лучше не трогать, Резанов больше важничает, чем командует, а Архипыч ворчит, но всё равно делает все, что ему приказываешь, если достаточно уверенно показать пальцем.

Обе дикарки коротали время, учась русскому языку. Старательно учились, с душой.

— Не «дай токи», — говорил я, — а «дай, пожалуйста».

— Дай пажалста токи, — старательно повторяла Теа и заливалась смехом.

— Уже лучше. Наглость осталась, но появилась культура.

Моана сидела рядом, повторяла медленнее:

— Па-жал-ста.

— Отлично.

— Федя мой, дай пажалста ром.

— Нет. Это будешь проходить в следующем классе.

Тут, на свою беду, на глаза нам попался Архипыч.

— А ну, скажите: добрый старик, — велел я.

Блеснув белозубой улыбкой, Теа уверенно произнесла:

— Злой старый кокос.

— Батюшка Федор Иваныч! — возмутился Архипыч. — Они меня ругают!

— Терпи, Архипыч. Господь терпел и нам велел!

Моана серьёзно кивнула:

— Аркипич — хароший старый кокос.

— Вот видишь. Уже прогресс.

Куда сложнее дело оказалось с Кабри.

Очнувшись после коварно устроенной мною пьянки, француз сначала целых полчаса тосковал по Нуку-Хиве. Потом опохмелился и вскоре уже напевал парижские песенки, совершенно забыв про оставленный рай на островах. Впрочем, кое-в чем он оказался последователен: это был не человек, а ходячая жажда.

Просыпался он с клятвой больше не пить. Через четверть часа искал «один маленький стакан для возвращения души». Через час пел, через два — ругал Робертса, англичан, дикарей, каву, судьбу, Бонапарта, снова Робертса и немного меня — за то, что я «варвар, но с приличным погребом».

Однажды он исчез. Не явился ни к завтраку, ни к обеду.

Нашли его у бочки с французской водкой. Жан-Жак где-то добыл коловорот, продырявил бочку и успел вылакать столько, что Эспенберг потом полчаса проверял, жив ли пациент или уже пора сдавать его в естественно-научную коллекцию.

Архипыч прибежал ко мне бледный.

— Батюшка, француз бочку прокусил! Винища выхлестал столько, что кажись, помрет.

— Не боись, Захар Архипыч. Когда француз пьет, это нормально. Это он по родине скучает.

К всеобщему сожалению, Кабри выжил.

Но даже в пьяном виде он иногда говорил полезные вещи. Однажды сидели мы у борта: я, он, сигара и, понятное дело, пар стаканов. Как обычно, на втором стакане Жан-Жак ругал Робертса.

— Англичане, месье граф, — сказал Кабри, щурясь на море, — всегда проигрывают там, где забывают прятать презрение.

— Сильно сказано. Продолжайте, пока ворочается язык!

— Смотрите, месье: они улыбаются королю, кланяются, дарят железо, говорят мягко и уважительно. Но в душе у каждого англичанина сидит лавочник, который считает всех вокруг ворами, клошарами и плохими должниками.

— Робертс тоже?

Кабри расхохотался.

— Особенно! Он заискивал перед Катенуа, но всё равно смотрел на него как на дикаря, которому повезло сидеть на полезном острове. Я этим пользовался.

— Как?

— Очень просто. Дать англичанину говорить. Долго, не перебивая. А потом объяснял королю и жрецам, где он выказал презрение. Местные и сами это чувствуют. Они не глупые, месье, хоть и ходят без штанов.

Надо сказать, я это запомнил. И вообще. решил, что пьяный французский учебник по вредительству может ещё пригодиться.

Еще я потихоньку осваивал свой станок. Горнер, по уговору, получил череп, ну а я — его адскую машину. Череп ему, кстати, понравился — хороший, с зубами и резьбой. Его происхождение швейцарец благоразумно не спрашивал, ну а я не рассказывал. Наука любит тишину.

***

Сандвичевы острова (они же — Гавайи) показались утром.

Сначала облака у гор. Потом зелёные склоны. Потом берег, тёплый воздух, запах земли, дыма и растительности. После Нуку-Хивы земля казалась шире, выше и богаче. Здесь уже чувствовалось: это — центр Тихого океана

К кораблям почти сразу пошли пироги с туземными товарами и, конечно, женщины.

Команда сразу оживилась, предвкушая повторение маркизских страстей. Увы, доктор Эспенберг испортил им всю малину. Мы снова устроили экспресс-осмотр подплывающих дамочек, и увы: у многих оказались язвы, пятна, дурные признаки и прочие радости тропического рая. В итоге большую часть он развернул, а те, что прошли фейс-контроль, вместо железок захотели пиастры. Чертова цивилизация. Испортит решительно все, докуда дотянется!

Причина была проста: в бухте стояли чужие мачты.

Английские суда, американские, где-то виднелись голландские и датские флаги. Какие-то промысловики, торговцы, сандаловые корабли, морские бродяги всех пород. С одной стороны, хорошего мало, с другой, нас теплилась надежда на пополнение запасов. Не зря же они все тут стоят? И, не успели мы кинуть якорь, как капитан отправил на берег делегацию разведать, что тут и как. Понятное дело, с ними увязался и я.

Берег Сандвичевых островов встретил нас пышной зеленью и влажным жаром. Влажные участки у ручьев были заняты таро. Возле хижин росли бананы, хлебное дерево, кокосы. В зарослях попадался дикий сахарный тростник. Его стебли торчали толстыми зелёными копьями, и я сразу подумал не о красоте природы, а о патоке, роме, сахаре и рабочей силе, которую всё равно придётся где-то брать.

— Место доброе, — сказал Левенштерн, оглядываясь.

— Доброе место, голубчик, это где можно пополнить трюм, а не написать стихи.

Но место действительно было богатое.

Очень скоро мы поняли, ради чего тут стояли корабли со всего света. На невысоких холмах тут и там возвышались деревья с ароматной корой. Ромберг, принюхавшись, сразу определил:

— Сандал.

Вот это уже было серьёзно.

Сандал — это вам не какие-нибудь кокосы. Его можно с отменной прибылью продать в Гуаньчжоу.

Довольно скоро на берегу нас окружили туземцы, принялись предлагать товар. Свиньи? Есть. Куры? Есть. Рыба? В наличии. Таро, бананы, кокосы, плоды хлебного дерева? Сколько угодно! Единственное, чего тут не было — это говядина.

Это было особенно удивительно на фоне того, что коров тут было, судя по всему, полным-полно. То тут, то там из кустов на склоне появлялись коровы, причем не домашние, смирные, с верёвкой на шее, а осторожные, лохматые, явно дикие.

— Господа, — тихо сказал я, — похоже, перед нами редкий случай: провиант сам гуляет по берегу и пока не требует за себя гвоздей. Может, устроим сафари?

Ратманов улыбнулся нехорошо.

— Ружья у нас есть!

— Вот и я о том же.

Дружно прикинули: надо примерно пятнадцать голов. Пять коров — свежина, десять — на солонину.

Увы, наша маленькая охота прервалась, едва начавшись.

— Пять-шесть живьём взять бы, — сказал я. — Не резать сразу. Посадим на судно, будем расходовать постепенно. Свежая корова в трюме лучше, чем солёная мечта в голове.

Ратманов посмотрел на склон, где коровы лениво жевали траву.

— Верёвки у гребцов есть.

— Вот и отлично. Эй, ребята! — крикнул я к баркасу. — Двое с верёвками сюда. Попробуйте обойти вон тех, да без стрельбы. Живьём нужны. Живьём, дурни, не в суп сразу!

Матросы оживились. После недель кокосовой тоски даже перспектива бегать за коровой по тропическому склону казалась праздником. Двое гребцов выскочили из баркаса с концами, ещё один прихватил багор, будто собирался брать корову на абордаж.

Но сразу чего-то не заладилось.

Местные, до того лениво наблюдавшие за нами, вдруг всполошились. Один закричал, другой замахал обеими руками, третий бросился наперерез нашим гребцам. С разных сторон посыпалось одно и то же слово:

— Табу! Табу! Табу!

Матросы остановились.

— Ваше сиятельство! — крикнул один. — Они чего?

— Пока с ножами не бросаются — уже хорошо. Стойте, сейчас все разьясним.

Гавайцы продолжали махать руками, да так отчаянно, будто мы не коров ловить собрались, а как минимум стащить с неба солнце.