Новорусский Партизан

У сельских бабок своя арифметика с геометрией, не только носки вязать умеют. Мигом сложили да приумножили. Конечно, если б Пашка пропадал с кем поприличнее, слова бы не сказали обидного, а тут с гулёной?! С Викой и так пол села ухмыляясь здоровались, а через месяц и такие же, как сама она, «последние» отворачиваться начали. Вику презирали, но Пашку жалели. Да и как не посострадать, если парень здоровущий, лицом не в тыкву, характером не в крапиву, а нашёл для успокоения гулёну. И зависали по селу слухи один «утонченнее» другого. Так, бабка Сузгиниха уверяла, будто Пашка для своей крали гостиницу на всю ночь снимает с сауной и всякими городскими причиндалами. Конечно, Сузгиниха лично Пашку с Викой в баньке не парила, но люди ей сообщили об этом знающие, наблюдательные, понимающие. А народ зря болтать не будет. Бабка Настя согласно кивала головой и добавляла:

– Племянник мой Ромка лично их под ручку видел, нос к носу в ресторане райцентровском столкнулись, можно сказать, за одним столиком сидели. А как ворковали, голубки, как ворковали… в общем, тьфу, и только!

Как мог полунищий, годами нигде не работающий наркоман и забулдыга Ромка по кличке Педяром в ресторане заседать, сельчане не интересовались, а вот о чём курлыкала Вика с Пашей, жутко знать хотели. Баба Настя тяжко вздыхала, разводила руками и, покашливая, полушёпотом отвечала:

– Конечно, срамотно говорить об этом, ох и срамотно, так и Вика-то заборных слов не лучше. В общем, сексы они обсуждали разные со специями, рецептами делились, где, что купить для этих, для сексов, подешевле.

Не менее несуразны и обидны были и другие старушечьи домыслы. И только баба Мотря Нораева, багровея, защищала агронома:

– Пашку не жалко, свою совесть пожалейте, к чему перед погостом душу очернять! Я сама у него спрашивала, куда уезжает так рано. И дед Матвей мой интересовался. Так он сам говорил, что по делам и только по делам, Матрёна Арсентьевна.

– Ага, он тебе семян из городу понавёз редких, вот и покрываешь свово любимчика, душонка луговая. Знаем, тебя хлебом не корми, только дай на цветочки редкие полюбоваться. Задобренная ты, потому и веры твоим словам – капля.

Баба Мотря обиженно отворачивалась, но в перепалку не вступала. Действительно, Павел ей такие редкие сорта цветов дарил, что и во всей округе не сыскать! Любил он своё агрономическое дело, как Матрёна Арсентьевна домашнюю оранжерею, – очень любил.

Но больше всех от старушечьих сплетен Машенька Усова страдала. Маленькая, но изящная, с длинной, светлой под янтарь косой, она могла часами любоваться парнем своими огромными, весенней лазури глазами. Мать Машенькина, однажды увидев, как дочь на Пашу смотрит, от неожиданности за чей-то забор уцепилась, чтобы не рухнуть, так сердце по всему телу озарением расплескалось.

– Машенька, да ты же любишь его, глупенькая, да он же старше тебя, а тебе ещё институт закончить надо, три курса только и успела. Господи, Машенька, да разве так на него глядеть можно?! Да он же дунет на тебя, и ты…

Машенька возражать не посмела. Да и как обманешь мать, если, увидев Павла, она дорогу домой забывала. Брела, а в каждом облаке его черты видела, в веточках деревьев реснички и взгляд чувствовала, а в шёпоте волн у реки чудилось – Павел зовёт: «Ма-ша, Ма-ша, Машенька!»

Вот и ранили Машеньку сплетни старушечьи нелепостью своей и бесстыдством. Мать, наблюдая, как дочь мучается, пошла к бабе Васёне. Долго топталась у крыльца, не зная, с чего разговор начать, пока Васёна сама не гаркнула:

– Татьянка, чего на пороге мнёшься, коли мыслями в избе, проходи, не майся.

О чём они говорили, до сих пор бабки в селе по-разному судачат, только в этот же вечер надела Васёна новый белый платок, кофточку праздничную голубенькую, под цвет глаз, припудрилась тщательно, сорвала у дороги два цветка донника – один белый, а другой жёлтый – и прямиком к Павлу. Он как раз в саду возился, деревья опрыскивал. Увидев цветки в руках Васёны, поздоровался, улыбнулся.

– Никак, по доннику, Василина Александров-на, соскучились.

– Да чтой-то, Паша, не соображу, всё в них вроде одинаково, корешки, стебелёчки, листочки, внешне по цвету только разнятся, а не пойму, Паша, – у жёлтого цветка сила есть целительная, а белый – худосочный. Как не родные.

– Родные, Василина Александровна, ещё как родные! Но у каждого свойства свои характерные. Их даже по латыни по-разному нарекли. Одного мелилотус официналес величают, а по-нашему донник лекарственный, другого – мелилотус альбус обозвали, что значит донник белый. Ликом он на братца златоглавого похож, а свойствами – увы! Первый лечит, отсюда и сила, а второй так себе, красавец снежный, не более.

– Я так и подумала. Красоток много, а души от красоты не у каждого. Спасибо, что растолковал, Пашенька. Сам-то когда желанную в дом приведёшь, не приглядел ещё?

Пашка замялся, взял палку и стал сердито размешивать ядохимикаты, которыми деревья обрабатывал.

– Я бы привёл, Василина Александровна, да городская она, коров боится, от курей и тех шарахается, уверена – заклюют, – сказал, словно боль вместе с криком выплеснул Павел.

– Это, значит, ты к ней каждое воскресенье, с утра по солнышку…

– О-о-о! Местная разведка своё дело знает, да ошибается малость. С Оленькой мы, похоже, расстались. Уезжал, попросил: пока не поймешь, что без меня жить не сможешь, не пиши и не звони. Я в селе четвёртый месяц, и пока ни одной строчки. А вот куда я разъезжаю – скажу только вам одной. Знаю, не засмеёте, по селу помойными слухами не разольёте и правильно поймёте. Молодой я, Василина Александровна, опыта в работе не хватает, а должность солидная, вот и гоняюсь каждое воскресенье к дядьке своему в соседний район за советом, за поддержкой. Он там председателем колхоза, командует, между прочим, самым лучшим хозяйством в районе. Сами знаете – земля не люди, ошибок не прощает.

Васёна от удивления губу прикусила.

– А эта лахудра крашеная, Астахова, тебе к чему? Зачем с тобой катается?

Теперь Пашка вытаращился на Васёну эллипсоидными глазами.

– Это кто такая? Я никакой Астаховой не знаю. Я один… Я… к дядьке посоветоваться. Не хочу дураком выглядеть.

Васёна резко махнула рукой.

– Молчи, оправдываются виноватые, я всё поняла, прости меня, бабку древнюю, и как я сразу не сообразила?..

Подумав немного, уже тише добавила:

– Знаешь, Паша, а хочешь, прынцесса городская за тобой не только в село, в тундру, в снега к пингвинам на жительство побежит? Любое сердце заговорить можно, да не на всю жизнь. А здесь мы твою зазнобу и коров доить, и дрова рубить обучим.

Глаза у Пашки загорелись от неожиданного предложения, пальцы рук затрепетали.

– А разве так можно?

– Всё возможно, если осторожно. Ты только реши, хватит твоей любви одной на двоих, да и на сколько времени хватит? Ты только хорошенько подумай!

На следующее воскресенье, когда Пашка уехал, а на двери Викиного дома снова повис амбарный замок, Васёна по-хозяйски распахнула калитку и клюкой стала осторожно проверять створки окон: открыты или нет? Обнаружив одно полураскрытым, распахнула и негромко приказала:

– Астахова, выбирайси, а то сейчас всё село здесь соберу. Пусть посмотрят, как ты всем бошки дуришь!

Из глубины дома послышался шёпот Вики и недовольный заспанный мужской голос:

– Кого там чёрт принёс, говорил тебе, замок повесь на двери, а то моя кривоножка притащится.

– Да закрылась я, Олеженька, повесила. Васёниха зачем-то припёрлась, догадалась, ведьма проклятая, что я дома. Пойду, успокою, а то разнесёт по селу. Дойдёт до Верки, за час, твоя суженая, без башки оставит и тебя, и меня.

Мужской голос испуганно взвизгнул и, булькая, задыхаясь, зашептал:

– Говорил дурынде, в районе надо было встречаться, застукают рано или поздно. Зачем выла, что Пашкой прикроемся, на тебя никто и не подумает? Допрыгались, кого переумничать захотела? Ведьму?

– Заткнись. Лучше в шкафу спрячься да шмотки собери, вдруг она в дом потащится, а я постараюсь кочергу старую пока заговорить. Ныряй быстрее, да одеяло оставь, зачем за собой тащишь! Совсем разум потерял…

Когда Астахова выглянула в окошко, у дома никого не было. Почесав за ухом, она осторожно прикрыла окошко и вернулась в спальню. Из шкафа моментально высунулась растрёпанная голова.

– Ты чего так быстро?

– Ложная тревога. Старуха постращала и смылась, наверняка решила, что окно случайно открытым оказалось.

Мужчина выбрался из шкафа и, осторожно отодвинув занавеску, выглянул на улицу. Его лицо мгновенно побледнело и покрылось мелко-травчатой испариной.

– Вика, мы пропали! Посмотри, ведьма с моей женой разговаривает!

Лихорадочно хватая одежду, Олег с ракетной скоростью, подпрыгивая на одной ноге, напялил носок, затем надел рубашку наизнанку и, раздирая по швам, натянул брюки, прислушиваясь к тому, что происходит за дверью, схватил галстук и метнулся на пол искать второй носок.

– Олег, прекрати трястись, зачем галстуком подпоясываешься, у тебя же ремень есть, уймись, – глядя на запуганного кавалера, попыталась успокоить Астахова.

– Ты озверела? Хочешь, чтобы жёнка из дома меня вышибла? Соображаешь, чего несёшь?

Вика подошла к ползающему возле кровати Олегу, присела и ласково обняла.

– Ну, выгонит, ну, беда великая, заинька, ко мне переберёшься, вот и заживём не таясь. А хочешь, я тебе сыночка рожу, великанчика, хоро-шенького-хорошенького…

– Ты?! Сына?! Мне?!

Олег брезгливо оттолкнул Вику. Медленно поднялся, засунул второй носок в карман рубашки, долго отряхивался, раздумывая, что ответить. Его губы, вздыбленные словно коромысло, тряслись, а пылающими от злобы глазами можно было разжечь мокрую солому. Тщательно выговаривая каждый звук, он больше прошипел, чем высказал:

– Мадамка подзаборная, тля навозная, намекаете, что набрюхатились с кем-то на стороне, а теперь на меня списать свои грехи желаете? Накося выкуси, да не подавися! – Олег поднёс к носу Вики кукиш и сплюнул под ноги.

– Котенька, у тебя… у тебя ногти чёрные, подстричь бы надо, Олеженька, хочешь, я…

– Кому Олеженька, кому Олег Николаевич! Курвятина! – яростно хлопнул по столу кулаком прораб и снова сплюнул, теперь уже на голый Викин живот. Схватив со стула пиджак и у порога туфли, лихо вымахнул в окно.

– Куда? – растерянно прошептала Вика. – Олеженька, заинька, ты забыл на кровати тру… наде… на…

– Заткнись! – отмахнулся Олег и, спрятавшись за угол дома, стал наблюдать за бабкой Васёной и женой. А они, о чём-то весело поболтав, разошлись в разные стороны. Васёна свернула к себе домой, а жена направилась к магазину.

Олег от неожиданности присел на завалинок, покряхтывая, посмотрел на часы и выругался. Ещё бы! По всему выходило, Васёна ничего не рассказала супружнице, а он только напрасно приготовился к экстренному дёру да вдобавок наговорил гадостей полюбовнице. И, что теперь? Куда торопиться?! Возвращаться домой слишком рано. Утром наплёл жене, будто срочно вызывают в райцентр на очередное очень долгое и ответственное совещание, для того и галстук нацепил, а возвращаться к Астаховой после высказанного ещё уродливее. Олег покосился в сторону открытого окна, вспомнил о недопитой бутылке водки, вздохнул, пригнулся и, прячась за чем только можно, озираясь, перебежками поспешил к реке. А Вика упала на кровать, свернулась в клубочек и, прижимая к груди его трусы, икая, причитала: «Зачем? Зачем ты так, зачем?! Котинька, я же ради тебя… я же…»