Наблюдатели. Сосуды наших душ

За последние семь лет её жизнь свелась к Карлу, к пыльным фолиантам, к редким лекциям на его кафедре и к коротким, деловым визитам десниц архонтов. Она отвыкла от людей. От их взглядов, голосов, ожиданий. От необходимости быть не тенью, а личностью.

Одним из тех редких лучей, что несколько лет назад пробился в её затворнический мир, была Амалия Родригес. Харизматичная, яркая, как тропическая птица в стае учёных воронов, она управляла мероприятиями Палаты правления с таким блеском и хаосом, что это восхищало и пугало одновременно. Именно ей, как выяснила Тея, поручено операционное управление Смотринами. Зная вездесущность этой женщины, Тея была уверена: она-то точно поможет с оформлением отказа.

Кабинет Амалии оказался эпицентром контролируемого хаоса. Воздух в нём гудел – не метафорически, а физически – от низкого напряжения, исходящего от скрытых од-концентраторов. Пахло дорогими духами с ноткой жасмина, старинными чернилами, перегретым металлом и – Тея почувствовала это сразу – едва уловимой, но несомненной ноткой страха. Того самого, щекочущего нервы страха, что витал над всем посольством в преддверии Смотрин.

Сама Амалия, увидев её, всплеснула руками, отчего со стола слетела стопка голографических табличек.

– Тея! Я уже думала, тебя архив поглотил без остатка!

Она была всё той же: огненная шатенка с невероятным объёмом волос, уложенных в кажущуюся небрежной, но безупречную причёску. Ярко-красная помада, строгий, но безумно дорогой костюм цвета охры и глаза – тёплые, карие, в которых мгновенно читались и радость, и беспокойство, и тысяча планов одновременно.

– Он пытался, – улыбнулась Тея, позволяя себе на миг расслабиться.

– Садись, садись! Прости за бардак, – Амалия жестом указала на стул, заваленный схемами. – Знаешь, как у меня? «Хаос – это просто неупорядоченный порядок». Твой старик как-то сказал.

– Он много чего говорит, – отозвалась Тея, сгребая бумаги в аккуратную стопку. – Спасибо ещё раз за квартиру. Выручила.

– Пустяки! – Амалия отмахнулась, но её взгляд стал оценивающим. – Как Карл? Говорила с ним?

– Говорила. Кашляет. Брюзжит. Как обычно, – Тея пожала плечами. – А у тебя что новенького? Кроме… всего этого.

– О, не спрашивай! – Амалия закатила глаза с комическим ужасом. – Этот Павервольт… Ты знаешь, он скинул на меня всё! Всё! А сам, я уверена, только тем и занят, что ходит хмурый и пугает подчинённых. Устроился, понимаешь ли, куратором. Синекура! А мне, – она понизила голос, – из-за него некогда личную жизнь строить!

– Снова? – Тея приподняла бровь. Романы Амалии всегда были яркими, скоротечными и обычно заканчивались скандалом.

– Снова! Местный. Не наш, – Амалия сделала таинственное лицо. – Очень влиятельный. Очень… состоятельный. И очень осторожный. Встречи – только у меня. Ну знаешь… Заезжает на «кофе», – девушка хихикнула.

Тея нахмурилась, старый, почти материнский инстинкт зашевелился где-то глубоко.

– Амалия, ты играешь с огнём. Чужак на территории посольства… Если узнают…

– Да кто узнает-то? – Амалия махнула рукой, но в её глазах мелькнула тень. – Он… он слишком много теряет, чтобы болтать. Игра опасная, знаю. Но, Тея, скучно же! Весь этот Арлюминер, эти церемонии, эти каменные лица… Мне нужен глоток настоящего воздуха. Даже если он пахнет чужим одеколоном.

Она снова погрузилась в голограмму – макет главной площадки для Смотрин.

– Помнится, у тебя и с кандидатской работой был похожий бардак, – заметила Тея, чтобы перевести разговор.

– О, не напоминай! И если бы не ты со своими архивами, я бы не защитилась никогда. Все эти свитки про ранние трансмутационные практики… Сплошная кровь и кошмары. А у меня тогда… – она снова понизила голос до шёпота, – …тот самый роман с инструктором по телекинезу. Помнишь, тот красавец с ямочкой на подбородке и полным отсутствием мозгов? Я думала только о том, как бы сдвинуть с места не его свитки, а…

– Помню, – быстро прервала её Тея. – Ты тогда сказала, что я спасла тебя от академического позора.

– И от морального тоже! – воскликнула Амалия, её пальцы уверенно двигали зоны на голограмме. – Если бы не твоя помощь, я бы до сих пор копалась в манускриптах. А теперь вот организую главное событие года. Если бы ещё куратор палки в колёса не вставлял!

– Павервольт?

– Он самый! – Амалия фыркнула. – Палец о палец не ударил. А на днях вообще спустил распоряжение – поменять место проведения! Как можно дальше от Меркатории. И это за чуть больше месяца до старта!

Тея нахмурилась. Отдаление от столицы. Повышенная безопасность? Изоляция? Или желание отдалить мероприятие от чего-то в городе?

– Могли быть причины, – осторожно сказала она.

– Да я понимаю! – Амалия вздохнула, и её лицо стало серьёзным. – Шепчутся, что не всё спокойно в нашем королевстве. Говорят, Николас чем-то сильно обеспокоен. Не спит. Злится на всех.

Она снова принялась за голограмму, но взгляд её стал отсутствующим.

– Кстати, о проблемах… Часть послов не зарегистрировалась. Просто… не прибыли.

Ледяная пустота возникла в груди Теи.

– А их кандидаты? – спросила она, стараясь, чтобы голос не дрогнул.

– В том-то и странность, – Амалия встретилась с ней взглядом. – И кандидатов некоторых нет. Сложилась ситуация, когда кандидат есть, а Посла перехода нет. Ся Линь Вэй. Кандидат от Алмаранта. Говорят, Чрезвычайный посол лорд Цзянь уже выставил ноту протеста. Пахнет большим скандалом.

– Значит, у неё нет посла. А у меня, возможно, скоро не будет кандидата…

Она посмотрела на Амалию с внезапной решимостью, которой не чувствовала.

– Я могу взять её.

Амалия удивлённо подняла бровь.

– Ты? Взять кандидата от Алмаранта? Ся Линь Вэй? А кто твой нынешний подопечный?

– Рейнольдс Никсон.

– Никсон? – глаза Амалии округлились. – Но это же… известная семья! Хоть и трагически… Смерть Алана Никсона была большой потерей. Великий ум.

– Ты его знала? – удивилась Тея.

– Кое-что, – Амалия отмахнулась, но её движения стали менее уверенными. – Несколько лет назад я работала помощницей у Павервольта. Алан был его другом детства. Он иногда заходил. Яркий, харизматичный… Шутил, что я слишком красива для такой скучной работы, – она слабо улыбнулась. – Неудивительно, что Павервольт опекает его семью. После смерти Алана он стал… другим. Мрачным. Закрытым.

Тея сглотнула. Павервольт был покровителем семьи её кандидата. Теперь её угрозы об отказе выглядели личным вызовом человеку, для которого долг и честь были кредо.

– Амалия, – сказала она твёрдо. – Как мне подать официальный отказ от кандидата?

Амалия снова оторвалась от работы, её лицо выразило искреннее недоумение.

– Тея, опомнись! Рейнольдс, хоть и проблемный, но способный. А эта Ся Линь Вэй… Говорят, она вообще замкнутая, почти не говорит. Принципиальная. С ней будет адски сложно. Алмарантцы… они другие.

– Я тоже не болтлива, – слабо улыбнулась Тея.

– Это не то! – Амалия вздохнула. – Слушай… У меня нет полномочий перераспределять кандидатов! Этим занимается лично Павервольт или комиссия Палаты. Ты можешь направить ему официальное уведомление через систему. А если хочешь, чтобы рассмотрели быстрее… Сходи к нему лично. Он ценит прямоту. Иногда.

Последнее, что хотела Тея, – это личная встреча с Николасом Павервольтом. Его тяжёлый, пронзительный взгляд, его холодная, отточенная манера речи, его абсолютная власть в этих стенах. Она представляла себе этот разговор, и каждый вариант заканчивался для неё плохо.

– Кстати, о твоём «пацане», – оживилась Амалия. – Ты в курсе, что он вчера устроил представление?

Тея насторожилась.

– Какое ещё представление?

– Дуэль! Вызвал на смотр Озерского, того посла, что тренирует Лили Стимс. Прямо на стадионе! Говорят, была такая драма! Озерский в ярости. А твой Никсон… вроде как даже не проиграл. Ранен только.

Тея почувствовала, как у неё медленно отвисла челюсть. Трус, избалованный мальчишка, вызвал на дуэль суперинтенданта Арлюминера? И не проиграл?

– Ты… у тебя есть запись? – спросила она, и голос звучал чужим.

Настойчиво зазвонил телефон. Амалия, нахмурившись, взяла трубку.

– Да?.. Поняла. Спасибо.

Она положила трубку и уставилась на Тею с выражением комического изумления.

– Тея, дорогая… Ты никогда не поверишь. Охрана видела, как ты шла ко мне. Тебя срочно просит к себе Павервольт. Твой телефон недоступен. Сказали – немедленно. У него, видишь ли, окно появилось.

Сердце Теи упало куда-то в пятки, прошло сквозь пол и продолжило падение в бездонные подвалы архива. Этот человек её пугал. И – она с ненавистью признавала это про себя – непростительно, чисто по-женски, притягивал. А такие притяжения в её жизни никогда хорошим не кончались.

– Ничего не поделаешь, – сказала она, и её собственный голос прозвучал странно спокойно. – Пожелай мне удачи.

– Удачи, – с искренним сочувствием сказала Амалия. – И… постарайся его не злить. Он в последнее время на взводе. Как тигр в клетке.

Тея кивнула и вышла в коридор. Остановилась. Затем, убедившись, что никого нет, провернула кольцо с ониксом камнем вниз, к ладони. Потом глубоко вздохнула и пошла к лифтам. Что он хочет? Отказ? Выговор? Или… он знает что-то ещё?

***

Двери лифта разъехались. Перед ней предстала приёмная – просторная, отделанная тёмным деревом и чёрным мрамором. Воздух здесь был ещё холоднее, гуще. За массивным столом из полированного эбена сидел молодой человек с открытым лицом и умными, быстро бегающими глазами. Он поднял на неё взгляд, и в его глазах не было ни удивления, ни любопытства – только лёгкая усталость.

– Мисс Сол, – сказал он, вставая. – Николас Валерьянович ждёт вас. Проходите.

Он жестом указал на высокую дверь из тёмного дуба с инкрустацией из серебра – стилизованным изображением тигра, закольцованного в круг из своего хвоста в форме стрелы.

Тея подошла и толкнула дверь.

Кабинет поражал не роскошью, а сдержанной, функциональной мощью. Огромное окно-панорама, стеллажи до потолка, забитые книгами. Массивный тёмный стол, на котором царил почти педантичный порядок. И в кресле за этим столом – он.

Николас Павервольт не смотрел на неё. Он изучал документ на планшете, его профиль был резким, как высеченный из гранита. На нём был тёмно-синий костюм, безупречно сидящий на широких плечах. На висках – матовые лит-панели. Он излучал концентрацию и усталость одновременно, как высоковольтная линия, гуляющая на ветру. Тея невольно засмотрелась. Хорош, ничего не скажешь. И тут же внутренне чертыхнулась за эту предательскую мысль.

– Садитесь, мисс Сол.

Голос был низким, бархатистым пеплом. Без единой искры тепла.

Она опустилась в кресло, и кожаная обивка холодно приняла её. Пауза растянулась, наполняясь гулом тишины. Он читал, делал пометки, полностью игнорируя её присутствие. Тактика давления. Он ждал, когда её нервы затрещат по швам, когда она заговорит первой, сдавшись. Она сжала пальцы на коленях, сделала медленный вдох, вспомнила запах старой бумаги и воска в своём архиве – свой щит, свою крепость.

Наконец он отложил планшет. Поднял глаза.

И мир сузился до двух точек тёмной синевы. Почти чёрные, но не пустые – глубокие, как колодцы в безлунную ночь. В них не было злобы. Был холодный, хищный, безжалостный интерес. Взгляд, который не видит лица, а сканирует душу, ищет слабые места в фундаменте.

Сердце Теи совершило немыслимое: оно пропустило удар, замерло в пустоте, а затем рванулось в бешеной, глухой гонке, так что кровь зазвенела в ушах.

– Карл Розенберг, – начал он без предисловий, – человек-легенда. Великий воин, блестящий стратег. Его выбор протеже всегда был предметом… любопытства для Палаты.

Тея не отвела глаз. Это был всего лишь разминочный выпад, тест на прочность её брони из тишины и академических цитат.

– И вот, – Павервольт растянул слова, будто пробуя их на вкус. Его взгляд скользил по ней – не как по женщине, а как по сложному, слегка тревожащему манускрипту, написанному на неизвестном языке. – Вы. Тея Сол. Архивариус. Преподаватель низшего звена. Уровень силы – скромный. Специализация – не афишируется. Внешность… – он сделал микроскопическую паузу, и Тея почувствовала, как щёки наливаются жаром, – …ничем не примечательная. До такой степени, что запомнить её – задача. Скажите, чем вы заслужили такую честь?

Удар был нанесён легко, почти небрежно, но точен, как удар стилетом в щель между пластинами доспеха. Он бил в самое больное – в её неуверенность, в её вечный вопрос. Ярость медленно застучала где-то на подкорке сознания. А она ещё подумала, что «он хорош»! Да уж. Она совсем не умеет разбираться в мужчинах.

– Вопрос не ко мне, господин Павервольт, – сказала она, и голос прозвучал ровнее, чем она ожидала. – Карл Розенберг сделал свой выбор. Я выполняю свой долг перед ним. Всё остальное – домыслы.

– Долг, – повторил он, и в голосе прозвучала лёгкая, ядовитая усмешка, – Прекрасное слово. Одно из трёх на гербе вашего покровителя. Так давайте поговорим о долге. О вашем долге как Посла перехода.

– Временная замена, в связи с болезнью Карла, – вставила она.

– Неважно. Вам выдан кандидат. Рейнольдс Никсон. И что я вижу? – он откинулся на спинку кресла, сложив пальцы домиком. – Первая же встреча заканчивается конфликтом. Вы, не сдержав эмоциональный порыв, нагрубили ему. А потом поставили ультиматум об извинении. С каких пор у Карла Розенберга такие методы?

Тея почувствовала, как горят уши и пылают щёки.

– Он напал на меня первым, – сказала она отчётливо. – Применил силу. В нетрезвом состоянии. Оскорблял и меня, и Арлюминер. Я преподала урок. Для некоторых только боль – действенное средство.

– Боль? – Павервольт приподнял бровь. – Вы преподали урок страха. А страх – плохой учитель. Он ломает, но не строит. Вы видели вчерашнее… представление на стадионе?

– Мне о нём сообщили.

– Тогда вы должны понимать, что ваш «урок» не сработал. Он взорвался. Случайно, неумело, но взорвался. И в этом ваша вина. Теперь у меня помимо дипломатического кризиса есть ещё и скандал с участием кандидата, который чуть не разнёс полстадиона в попытке доказать что-то девушке. И всё это – под вашим, с позволения сказать, руководством.

– Я не имею к этому никакого отношения!

– О, более чем имеете! Или вы даже не рассказали вашему кандидату о правилах?! Рейнольдс вызвал Максима Озерского на правах кандидата. И если противник соглашается на дуэль, кандидат не может быть отклонён послом в одностороннем порядке. Таковы правила обеспечения его безопасности после поединка!

Тея встала, опершись руками на стол. Медленно. Пальцы впились в полированное дерево.

– Я пришла сюда, чтобы подать официальный отказ от кандидата Рейнольдса Никсона, – заявила она, глядя ему прямо в глаза. – Он – избалованный бунтующий подросток. У меня нет времени, желания и ресурсов нянчиться с ним. Увольте меня от этой обязанности.

Павервольт смотрел на неё. Затем поднялся сам. Он был выше на голову, и его фигура заслонила свет от окна, навалившись на неё тенью.

– Нет. Я уже внёс вас в регистрационный реестр, – сказал он просто.

– Ч-что?

– Вы остаётесь послом Рейнольдса Никсона до окончания Смотрин, или до его официальной дисквалификации, – он говорил тихо, но каждое слово било, как молот. – Вы взяли обязательство, когда перешли границу, Сол. У вас нет выбора.

– Это абсурд!

– Это приказ! Он – сын Алана Никсона! – голос Павервольта прогремел. В кабинете задрожали стёкла в шкафах. Его лицо исказила вспышка настоящей, неподдельной ярости, за которой мелькнула боль. – Он – последнее, что осталось от человека, который был мне как брат. Да, он ведёт себя как последний дурак! Но он – его сын. Его наследник. И я дал Алану слово, что присмотрю за ними. Вы думаете, мне нравится то, что он вытворяет? Мне противно! Но я сделаю из него архонта. А значит, и вы не отступите.

Они стояли друг напротив друга через стол, два острова враждебности в море холодного воздуха. Тея чувствовала, как дрожат колени, но не от страха. От злости. От бессилия. И от чего-то ещё, какого-то странного, электризующего заряда, что прыгал между ними в этом сгустившемся пространстве.

– Так вы сами и станьте его послом! – бросила она, и слова вылетели, прежде чем она успела их обдумать.

Лицо Павервольта стало каменным.

– Я – куратор Смотрин. У меня нет права брать кандидатов. А у вас есть обязанность. Последняя ваша обязанность перед Карлом Розенбергом – подготовить этого мальчишку и не дать ему опозориться окончательно. Или вы хотите, чтобы он провалился, и все сказали: «Смотрите, какого болвана взяла протеже великого Розенберга»? Это будет позором и для вас, и для него.

– Мне всё равно, что скажут! – почти закричала Тея, теряя контроль.

– Ваша жизнь, мисс Сол, – прошипел Павервольт, наклоняясь через стол так близко, что она почувствовала исходящее от него тепло, – это служение Арлюминеру, пока Карл жив. А после… мы посмотрим.

– Вы забываетесь!

– На территории этого Посольства, в рамках Смотрин, я – ваш руководитель! – он ударил кулаком по столу. Стопка бумаг подпрыгнула. – Или вы забыли, где находитесь?

И мир – моргнул.

Сначала – мгновенная, всепоглощающая тишина. Не физическая, а энергетическая. Фоновый гул ретрансляторов, вечное присутствие од-энергии в воздухе, в стенах – исчез. Рванулся, как натянутая струна. Лит-панели у их висков стали мгновенно холодными и мёртвыми. Свет не погас, а исказился, поплыл, стал плоским и безжизненным. На миг. Всего на миг.

В самом кабинете массивный ретранслятор в углу издал не шипение, а короткий, заглушённый стон – низкочастотный вибрационный удар, от которого задребезжало стекло. В воздухе разлился запах гари.

Пять секунд абсолютной энергетической немоты. Затем – резкий, болезненный толчок. Сила вернулась. Не плавно, а рывком, словно гигантский насос с трудом вкачал энергию обратно. Свет стабилизировался. Гул вернулся, но теперь он звучал хрипло, с надрывом. Лит-панели жгуче заныли. Резкая боль ударила в виски.

Пауза, повисшая после, была иной. Тяжёлой не от гнева, а от ошеломления. Их взгляды встретились, и в них не было прежнего противостояния. Было взаимное, безмолвное удивление и шок. И в этой внезапной пустоте, в этом провале реальности, исчезла ярость, обнажив что-то иное – настороженное, живое, тревожное.

– У меня нет времени, – его голос прозвучал тихо, хрипло, сбито. Вся прежняя театральность исчезла, обнажив голую, усталую решимость. – На ваши капризы. У вас есть сутки. Если к этому времени я не получу чёткого согласия работать по правилам… вам назначат куратора из Службы Безопасности. Он научит вас манерам.

Не угроза. Приговор. Тея, всё ещё бледная, с сердцем, колотившимся о рёбра, сухо кивнула. Не сказав ни слова, она развернулась и вышла, оставляя за собой тишину, нарушаемую лишь неровным гудением оживающей техники.

Через мгновение в дверь постучали.

Вошел Лев, его обычно невозмутимое лицо было напряжено.

– Николас Валерьянович, вы в порядке? Здесь только что…

– Знаю, – перебил Павервольт, не отрывая взгляда от того места, где только что стояла она. – Что по городу?

– Кратковременный сбой од-сети. В нескольких районах. Вроде стабилизировалось.

– Выясни источник. И проверь ретрансляторы здесь.

– Понял. А… мисс Сол? Вы договорились?

Павервольт повернулся к окну, к городу, который чуть не погрузился в немоту.

– Можно и так сказать, – его голос был почти не слышен.

Когда дверь закрылась, он остался один. Воздух всё ещё пах гарью. Он подошёл к ретранслятору, положил ладонь на тёплый теперь корпус. Никаких повреждений. Никаких следов. Как будто ничего и не было.

Но было. Кратковременный, тотальный разрыв. Как если бы сердце мира на миг остановилось, а потом судорожно забилось вновь. Он чувствовал это в подкорке, там, где архонт связан с Сетью.

Случайность? Он не верил в случайности. Особенно теперь, когда в тишине после бури отдавалось эхо её последних слов и память о том, как её глаза, полные ярости и страха, встретились с его взглядом в момент, когда реальность дрогнула. Между ними что-то порвалось. И что-то, возможно, началось.

Глава 9. Шпили и тени

«Политика – это искусство возможного, бизнес – искусство извлекать невозможное, а предательство – вечный двигатель, который приводит в движение обе эти машины.»

– Из дневника Люциуса Кванта, год неизвестен.

Утро началось с того, что Николас Павервольт, как всегда, не выспался. Сон был чутким и прерывистым, как связь в зоне помех от Саргума. В нём мелькали обрывки: добродушная улыбка Алана, холодный блеск стёкол морга, искажённые лица в зеркалах, бледное, упрямое лицо Теи Сол. Последнее – особенно настойчиво. Не её черты, которые он с трудом удерживал в памяти, а взгляд. Серые, ничего не выражающие глаза, которые в момент его ультиматума вспыхнули таким холодным, животным гневом, что даже ему, видавшему виды, стало не по себе.

Он стоял перед зеркалом в своей временной резиденции на территории посольства, затягивая галстук с автоматическими, вымуштрованными движениями. Костюм – тёмно-синий, строгий, почти униформа высшего чиновника Арлюминера. На лацкане – герб его рода. Сегодня он был не просто архонтом, не просто куратором. Сегодня он был гарантом, пешкой, орудием и щитом одновременно. Договорённость с Маргарет.

Он выполнил свою часть. Сол… Девочка-мышь из архива, вынужденная играть в игры, до которых ей, судя по всему, не было никакого дела. У неё не было выбора. Связанная долгом перед Розенбергом, загнанная в угол им, Николасом, она возьмёт этого несносного щенка обратно. Она всегда берёт. В этом был её трагический изъян, который он уловил ещё на границе – готовность нести чужой крест, даже если он впивается в плечи до костей.

С Теей Сол теперь было ясно. С Рейнольдсом – предстояло разбираться. Но сначала – Белые Шпили.

Его казённый флайер, угольно-чёрный скат с гербами Арлюминера на дверях, ждал в ангаре посольства. Машина была бесшумной, быстрой и абсолютно безликой внутри – серая обивка, минимум хрома, только необходимые голографические интерфейсы. Николас предпочитал такой. Он не любил излишеств, отвлекавших от сути. Суть сегодняшнего дня – сделка, выполненная под прикрытием светского визита. Но как поведёт себя президент? Вот это вопрос.

Лев Векселеров уже сидел на пассажирском кресле. За штурвалом – один из сотрудников посольства.

– Все документы загружены, Николас Валерьянович. Сводка по Смотринам на сегодня – оставшиеся два кандидата подтвердили прибытие, еще один до сих пор на связь не выходил, одного посла тоже нет. Продолжаем поиск, – доложил секретарь.

– И что по ним? – Николас устроился на заднем сиденье, уставившись в окно на проплывающие под ними кварталы Меркатория.

– Кандидат гражданин Проценториума. Местные стражи порядка пока отмалчиваются. Сказали – «разбираются». Возможно, просто передумал и сбежал, не решившись сообщить.

– Слишком много «передумывающих» в этом году, – пробурчал Николас. – Слишком много совпадений. Что по пропавшему послу?

– Ван Лунь, архонт. Уровень силы… чуть выше среднего, около пяти тысяч единиц. Арлюминер во втором поколении. Его семья уверена, что он на Смотринах.

– Его кандидат – Ся Линь Вэй?

– Так точно.

– Думаешь, загулял? Среди трупов его нет.

– Не исключено. Но не верится… Послужной список безупречен. Он или появится, или…

– Или у нас появится еще один неопознанный труп, – мрачно закончил за него Николас.

Флайер летел на северо-восток, к правительственному кварталу. Вскоре вдали, над линией горизонта, показались они – Белые Шпили. Николас не первый раз видел их вблизи. Архитектор, создавший это чудо, явно страдал манией величия, помноженной на эстетический террор.

Каменная симфония агрессии с претензией на власть и повиновение. Пять башен из ослепительно-белого полированного камня, похожего на мрамор, но лишённого его теплоты, вздымались в небо, словно гигантские клыки, впившиеся в брюхо облачного небосвода. Каждая была уникальна: одна – строгий игловидный обелиск, другая – спираль, закрученная против часовой стрелки, третья – усечённая пирамида с отвесными гранями. Они стояли не в ряд, а по дуге, образуя гигантскую, разомкнутую челюсть. Пространство между ними было перекрыто прозрачными, невидимыми с расстояния переходами-трубами, по которым сновали крошечные фигурки служащих. Весь комплекс парил над землёй на высоте ста метров, опираясь на массивные колонны, обвитые голографической рекламой государственных корпораций и патриотическими лозунгами. Под ним простирался искусственный парк с идеальными газонами и озером, но и он казался стерильным, выхолощенным, как иллюстрация из пропагандистского буклета.