Наблюдатели. Сосуды наших душ

Холодная усмешка стала шире, обнажив что-то острое и безжалостное.

– Не сакрализируй брак, Маргарет, – его голос стал неожиданно резким, металлическим. – В наше время он давно превратился в инструмент. В сделку.

– Но…

– Не беспокойся обо мне. Подбор кандидатуры уже идёт. Найти женщину с подходящими параметрами происхождения, силы и… управляемости не составит труда. На иное я никогда и не рассчитывал, – он отпил глоток обжигающего кофе, его взгляд упёрся в тёмное окно, в отражение их с Маргарет силуэтов, наложенных на ночной город.

– Но совместимость энергии… она должна выдержать твой уровень…

– Как и я – её, Маргарет! – его голос резко взметнулся, на мгновение сорвавшись в раздражение, но тут же был взят под железный контроль. – Твоё беспокойство затрагивает сферы, где оно неуместно. Семья в её сентиментальном понимании – это слабость. Моя единственная привязанность – это Арлюминер. Моя единственная ипостась – служение. Всё остальное – тактика.

Он видел, как она слегка отшатнулась от этой тирады, но тут же взяла себя в руки.

– Да, возможно, ты прав, – её голос дрогнул. – Алан… Алан всегда говаривал, что из вас двоих именно ты – прирождённый лидер. Он с юности называл себя «инженером-недотепой», а тебя – «человеком, который способен строить миры из первоначального хаоса».

Павервольт хмыкнул, и в этом звуке внезапно прорвалась неподдельная, горьковатая нежность, как луч света в заброшенной комнате.

– Твой муж, при всём моём к нему почтении, был ужасным льстецом. Но в одном он, увы, был прав – в инженерии я был никудышным теоретиком. Практики, в отличие от него, предпочитал избегать, – он глубоко вздохнул; сердце сжалось в скорбной тоске. – Помнишь, как мы едва не отправили в небытие нашу школьную столовую?

На лице Маргарет мелькнуло нечто тёплое, живое, почти девичье, выхваченное из небытия памятью.

– Священный лит, не напоминай! Это же была его безумная идея – «обогатить питательную ценность» горохового супа с помощью точечного выброса од-энергии прямо в кастрюлю!

– Наши браслеты вспыхнули, как дешёвые гирлянды на карнавале… – Павервольт покачал головой, и на губах его играла странная, почти болезненная улыбка. – А потом этот чан… Великие духи, этот чан! Он взорвался с таким грохотом, будто сам Саргум рухнул. Липкое гороховое месиво покрыло всё – раздаточную линию, кухню, нас… Мы стояли, два юных идиота, облепленные дьявольской зелёной массой с головы до ног, а директор заходился в таком нечеловеческом крике, что, казалось, стёкла в радиусе мили должны были треснуть.

Они улыбнулись, погрузившись в воспоминания. В наступившей тишине, в дорогом, казённом кабинете повис призрак – пахнущий пылью школьных коридоров, глупыми мальчишескими амбициями и той бесшабашной дружбой, что давно обратилась в прах.

– Он бы тобой гордился сейчас, Николас, – тихо, почти шёпотом, произнесла Маргарет, отводя взгляд в сторону, словно боялась смотреть на него.

Павервольт резко оборвал улыбку. Он ненавидел эту фразу. Она была как пощёчина.

– Он бы пожалел, что связался со мной, – парировал он, и голос его вновь стал жёстким. – Но мы не для того здесь, чтобы вспоминать об Алане. Так ведь? Как «Аура»? Держитесь на плаву или уже тонете?

На её лице появилось привычное выражение – смесь усталой гордости и вечной, подспудной тревоги.

– Держимся. Мне, конечно, не хватает его гения… и его, прости, людоедских качеств. Алан мог вести за собой людей, мог разорвать конкурента в клочья одним лишь взглядом. Я… у меня это получается с трудом. Но мне хватило дальновидности не упустить компанию и найти себе в штат одного из серьёзнейших инженеров Проценториума.

– Неужели Люциус Квант? – Павервольт приподнял бровь. – Маргарет, этот малый, по слухам, фанатичный безумец. С ним один разговор – и хочется продезинфицировать не только руки, но и кору головного мозга.

– Он гений, Николас, – парировала она, и в голосе её зазвучали нотки защиты. – А с гениями, как известно, сложно. Нам ли с тобой не знать? Но я нашла к нему подход. Тёплое место, удобное кресло, стабильное питание и… минимум ограничений на его изобретения. Правда, – она вздохнула, поставив чашку, – его «изобретения» стоили мне годовой страховки целого исследовательского отдела.

– Неужели? – Николас откинулся на спинку кресла, ему стало искренне любопытно. – И что же натворил ваш гений?

Маргарет вздохнула, и вздох этот был полон такого отчаяния, что граничил с комическим.

– В последний раз, – начала Маргарет, и в голосе её зазвучали смешанные нотки ужаса и странной гордости, – он в обход всех протоколов безопасности и не поставив в известность даже меня, материализовал в лаборатории небольшой портативный реактор. Не для коммерции, нет! Просто ему «стало интересно, можно ли его уменьшить до размеров монеты».

– И?

– И пока он пытался его стабилизировать, система охлаждения, которую он же и придумал на месте, дала сбой. Лабораторию, к счастью, бронированную, затопило тоннами пены. Реактор… Он не взорвался. Он, как потом объяснил сам Квант, «нелинейно дезинтегрировал». Результат – ударная волна и… – она сделала паузу. – … Люциус лишился руки. По локоть.

Павервольт смотрел на неё, не веря ушам своим. Ему даже показалось, что он открыл рот от изумления.

– И что же он? Потребовал компенсацию?

– Компенсацию? Нет! Когда я навещала его в больнице, всего в бинтах и подключённого к куче аппаратов, он посмотрел на меня своими горящими глазами фанатика и попросил не стандартный, запатентованный протез, а разрешение и финансирование на то, чтобы «создать себе руку самостоятельно».

Николас не сдержался и рассмеялся в голос. Громко, раскатисто. Смех был признанием того, что сумасшедший Квант был своего рода родственной душой его покойному другу. Такой же одержимый, такой же не от мира сего.

– И ты… ты согласилась? – выдавил он, вытирая глаза.

– А что мне оставалось? Он уже лежал и чертил схемы на пододеяльнике! – Маргарет развела руками. – Пришлось вложиться. И теперь у него вместо кисти торчит нечто… нечто похожее на управляющий элемент. Что-то вроде щупальца из жидкого металла, которое может трансформироваться в различные инструменты, брать предметы, паять микросхемы. Выглядит это, честно говоря, жутко. Я потребовала, чтобы в моём присутствии он носил халат подлиннее и… выключал эту штуку. По крайней мере, не заставлял её завиваться вокруг моей вазы с цветами, измеряя уровень фотосинтеза.

Даже она, поджав губы, не выдержала и улыбнулась в ответ на его смех. На мгновение они снова стали просто людьми – уставшим чиновником и затравленной деловой женщиной, которых объединил общий сумасшедший гений.

Но долго длиться это не могло.

– И что же этот… Ктулху на службе у «Ауры» помог вам изобрести? Я слышал, вы участвуете в президентском тендере на транспортировку од-энергии.

Тень вернулась на лицо Маргарет, но теперь то была тень азарта и гордости.

– Участвуем. Ещё как! Против «ТехЭнерджи». Именно у них действующий контракт на транспортировку. Должен вот-вот закончиться.

Павервольт присвистнул.

– Сайлас «Золотой бык» Голдман. Мерзкий тип. Чувствует себя Богом лишь потому, что его компания – правая рука президента. Вы с ним пересекались?

– Вынужденно… Но стараюсь обходить за километр, – с лёгкой дрожью в голосе ответила Маргарет. – Он… он смотрит на тебя так, будто ты уже стоишь на аукционе, и он прикидывает, сколько за тебя дадут. Надежда только на новую разработку Кванта. Она должна помочь сэкономить на транспортировке от резервов источника до потребителя в несколько раз. Подробнее сказать не могу, прости, Николас, коммерческая тайна.

Николас кивнул. Он понимал.

– Когда итоги тендера?

– Через пару дней президент сделает официальное объявление результатов в Шпилях.

Белые Шпили. Резиденция президента Кассиуса Вэнса. Того самого Вэнса, который уже вторые сутки «не может найти окна» в своём расписании для встречи с ним, куратором Смотрин, по факту гибели пяти человек.

Такого шанса Николас терять уж точно не намеревался.

– Маргарет, – произнёс он, и голос его стал мягким, почти заговорщицким. – Сделай мне одолжение. Возьми меня с собой в составе делегации.

Она недоумённо взглянула на него.

– Тебя? На тендер по энергетике? Это же не твой профиль, Николас.

– Вэнс, – растягивая слова, заговорил Павервольт, – ссылаясь на загруженный график, не может меня принять. Хотя, по слухам, он просто не желает делиться информацией об одном щекотливом деле, которое расследуется в Проценториуме. Больше я ничего сказать не могу, увы, конфиденциальность, – Николас повторил её же слова с лёгкой иронией.

Он смотрел на неё, видя, как в глазах её идёт борьба. С одной стороны – светская условность, нежелание впутываться в дела Арлюминера, а тем более впутывать Арлюминер в дела Проценториума. С другой – её личные отношения с ним.

– Я… не могу, Николас. Это может быть неверно истолковано, – наконец выдохнула она, зажмурившись.

Николас не был удивлён. Маргарет всегда была из тех, кто ценит собственную безопасность выше, чем помощь близким.

– Понятно, – кивнул он, и его взгляд стал острым, как скальпель. – Тогда перейдём к сути, Маргарет. Зачем ты пришла? Не для поздравлений и не для воспоминаний.

От прямого вопроса она замерла. Всё её напускное спокойствие испарилось, обнажив сырую, незащищённую нервозность. С минуту она молчала, ерзая на стуле.

– Послы, – тихо сказала она. – Почему поменяли послов? Сначала Ару Зоэрвал должен был заменить Карл Розенберг. А теперь вместо него – эта… Тея Сол. К чему такие перемены?

Сказать, что Николас удивился, – ничего не сказать. Маргарет была своеобразной матерью: с одной стороны, она эмоционально переживала за каждую неудачу своего приёмного сына, с другой – никогда не вмешивалась (не останавливала, но и не помогала) в его развитие и интересы.

– Каждому в Арлюминере известно, что Карл Розенберг болен и прикован к постели, – голос его стал гладким, как отполированный лёд. – Он до последнего надеялся присутствовать сам, но, увы.

– Это не объясняет замену Зоэрвал, – резко парировала Маргарет, взгляд её стал пристальным.

– Я не могу раскрывать детали, – холодно отрезал Павервольт. – Скажу лишь, что замена её на Тею Сол – вынужденная и безотлагательная мера. У нас… – он лихорадочно подбирал слова, – банально не хватает кадров.

Маргарет смотрела на него с изумлением.

– Всё настолько плохо?

– Да. – Разглагольствовать с ней на эти темы он не был готов. – И теперь, когда ты в курсе общего положения дел, может, поведаешь, какие именно проблемы возникли у тебя с мисс Сол?

Пальцы её сжали край стола так, что костяшки побелели.

– Я думаю, что она… Она может отказаться от Рейнольдса. То есть… Написать официальный отказ.

У Павервольта глаза полезли на лоб. Эта тихая, неприметная девушка из архива?

– И на каком основании? – голос его стал опасным, тихим. – У неё должны быть веские причины для такого шага.

– Рейнольдс… – она замялась, взгляд её блуждал по кабинету. – Он повёл себя… неподобающе. Позволил себе некорректные высказывания. И… в шутку применил к ней од-энергию.

Николас замер. Мальчишка явно не держит берегов, если «в шутку» нападает на посла перехода. И здесь уже не важно, как выглядит сама Сол. Важен сам факт.

– В шутку, – повторил Павервольт, и в тихом голосе его зазвенела сталь, готовая сомкнуться в смертельную хватку. – И что же ответила мисс Сол? Она, надо полагать, не стала смеяться?

Маргарет сделала едва заметную паузу, будто примеряя последствия каждого возможного слова. Когда она наконец заговорила, это был почти шёпот, от которого по коже пробежал холодок:

– Она… поставила ему ультиматум. Сказала, что у него есть несколько дней, чтобы извиниться.

Павервольт медленно покачал головой, смотря на неё с нескрываемой укоризной. С его точки зрения, Сол смалодушничала: он бы выпорол его прямо там, на месте.

– Маргарет, Маргарет… Разбаловала ты его. Позволила ему играть в бунтаря, а теперь пожинаешь плоды. Он должен нести ответственность за свои поступки. Даже за самые глупые. У мисс Сол есть на то полное право.

– Это была лишь шутка! – голос Маргарет сорвался на высокую, почти истеричную ноту. – Он гордый мальчик, он не сможет извиниться! Он просто не в состоянии!

– Тогда он и не достоин быть кандидатом, – жёстко парировал Павервольт. – Если он не может переступить через собственную гордыню ради цели, ему среди нас не место.

– Николас, он ещё мальчик! Ты должен поговорить с ней! Убедить её отозвать ультиматум! – в её глазах стоял животный, неконтролируемый страх. Не за бизнес. За сына.

Николас не стал отвечать немедля. Он не любил смотреть в глаза тем, кому отказывал. Поэтому он встал и, стряхнув с себя напряжение, словно отряхнув костюм, прошёлся по комнате. За окном солнце уже село; на территории посольства Арлюминера мягким светом загорелись уличные фонари. Его любимое время: уже не день, но ещё и не ночь.

– Мне не нужно от тебя ничего, – спокойно произнёс он, стоя к ней спиной, лицом к окну.

– Николас, пожалуйста…

– Маргарет, я не…

– Я проведу тебя в приёмную к президенту, – перебила она, и в её голосе прозвучала отчаянная решимость.

Он обернулся, видя на её лице ту самую готовность идти на сделку с совестью, которую он так часто наблюдал у других.

– Хорошо, – сказал он после минутного молчания, и в голосе его слышалась усталость. – Я поговорю с ней. При условии, что ты обеспечишь мне проход в Белые Шпили послезавтра. Но извинений это не отменяет. Ты сама поговоришь с Рейнольдсом. Он должен ей позвонить. Лично. Искренне или нет – не имеет значения. Важен жест. Если он не сделает и этого, я лично вычеркну его из списков. Понятно?

Она смотрела на него, и он видел, как идёт борьба между гордостью и материнским инстинктом. Инстинкт победил.

Глава 6. Осколки и зеркала

«Тот, кто смотрит в Зеркало Саргума, видит не свое отражение, а пропасть, из которой на него уже смотрит нечто иное.»

– Старая поговорка ловцов редкостей.

Два дня.

Сорок восемь часов, если быть точным.

Рейнольдс Никсон провёл их в своём личном аду, который пах не серой и пламенем, а остатками дорогого коньяка, стыдом и полным, оглушающим молчанием.

Первые сутки ушли на то, чтобы физически прийти в себя. Тело помнило всё: унизительные спазмы, вкус желчи на языке, ледяное прикосновение мрамора к щеке. Но хуже была память мышц. Он ловил себя на том, что непроизвольно вздрагивал, когда рука тянулась к стакану с водой, словно ожидая, что пальцы сами разожмутся и выронят его. Собственная плоть предала его, став марионеткой в руках этой… мыши. Мысль жгла изнутри яростнее любого похмелья.

Следующие часы ушли на войну с телефоном. Экран то и дело вспыхивал знакомыми именами: «Лили», «Арчи», «Селеста», снова «Лили». Он заставлял себя не смотреть. Сначала из гордости – не желал, чтобы они слышали его сломанный, сиплый голос. Потом из страха – а что, если они уже знают? Что, если слухи просочились?

Воображение рисовало картины: Арчи, едва сдерживающий смех; Селеста, брезгливо морщащаяся; Лили… Лили с тем самым выражением жалости, которое он ненавидел больше всего на свете.

Но больше всего он страшился их вопросов: «Ну что, Рей, передумал? Идёшь на Смотрины?». Что он мог ответить? Что его поставили на колени? Что у него есть несколько дней, чтобы приползти к ней обратно или навеки остаться позорным пятном на фамильном древе?

Нет. Молчание было его единственной крепостью. Он отключил звук, перевернул телефон экраном вниз и забаррикадировался с гитарой и видеоиграми в комнате, пытаясь задавить ярость, что клокотала под рёбрами, холодная и липкая.

К исходу вторых суток гордыня, избитая и потрёпанная, начала потихоньку подниматься с колен. Ей помогала рационализация – излюбленное оружие слабых.

«Она воспользовалась внезапностью».

«У неё был артефакт. Проклятое кольцо!»

«Истинная сила не в таких низких трюках с вегетатикой».

Мысли, хлипкие, как карточный домик, давали зыбкую опору. Но под ними зияла пустота, и в ней звучал её тихий, ледяной голос: «Это не твои слова».

Ему нужно было двигаться. Действовать. Доказать хоть кому-нибудь – себе в первую очередь – что он всё ещё контролирует хоть что-то.

«Икар» – подарок на шестнадцатилетие. Не самый мощный в коллекции отца, но его. Стремительный, угловатый, цвета грозового неба с акцентами серебристой молнии. Отец говаривал: «Хорошая машина – это продолжение нервной системы. Чувствуешь её, как собственные пальцы». Рейнольдс же чувствовал в ней лишь прохладную кожу сидений и послушный гул двигателя, но сейчас ему требовалось именно это – послушание. Хотя бы от чего-то.

Маргарет вернулась несколькими часами ранее, и встречаться с ней он не хотел. Он превосходно знал, что та не удержится от проявлений заботы и нравоучений. Поэтому выбраться из поместья нужно было тихо, не привлекая внимания.

Рейнольдс взглянул в окно. Там, на границе поместья, тяжёлые грузовые флайеры с логотипом «Аура» садились на посадочную площадку у дальнего ангара. Туда сновали безликие фигуры в тёмно-синей форме наёмников – Вэрбеорн и его команда. Маргарет, одетая, как обычно, дорого, но не к месту – в шёлковое строгое платье, – принимала документы на разгрузку неподалёку от входа в поместье, сверяясь с планшетом. Лицо её было сосредоточенным, отрешённым.

Момент идеальный. Рейнольдс прекрасно знал, что детище покойного мужа волновало Маргарет куда больше, чем приёмный сын. Он натянул добротные чёрные брюки, простую тёмную футболку, куртку из мягкой кожи – одежду для полётов, а не для показухи. Браслеты и лит-панели подключил по привычке, но настройки сбросил на минимум. Сегодня он не желал чувствовать даже лёгкого щекотания энергии.

Дальше он спустился по боковой лестнице, ведущей в сад, а оттуда – к ангарам. Воздух был прохладным, пахло хвойной сыростью и дымом. Он уже почти вышел на тропинку к семейному ангару, где стоял «Икар», когда услышал за спиной лёгкий, знакомый звук – шуршание шёлка по гравию и стук каблуков.

– Сын.

Он замер, будто его поймали на краже. Медленно обернулся.

Маргарет плавно подошла. На ней был лёгкий плащ, накинутый поверх платья. В пальцах, с изящной усталостью, она вертела тонкий серебряный мундштук. Она не курила, просто держала, как талисман, как якорь в бурном море дел. Лицо казалось уставшим, но взгляд был острым и проницательным.

– Маргарет, – кивнул он.

Она раздражённо и как-то обиженно поджала губы.

– Мама. Рейнольдс, мы же говорили об этом…

– Говорили, Маргарет. И я ответил, что пока не готов.

– Алана ты называл папой.

– Ты не он, – резко бросил он, затем, увидев, как она напряглась, сменил тему: – Я думал, ты на площадке.

– Закончила. Инспекция прошла успешно. Остальное доделает Вэрбеорн. – Голос её был ровным, но в нём чувствовалась какая-то новая, непривычная нота – не холод, а скорее усталая обречённость. – Куда собрался в таком виде?

– Прогуляться. Подумать, – буркнул он, отводя взгляд.

– На Икаре? – мягко уточнила она, и в углу губ дрогнуло нечто, похожее на грустную усмешку. – Рейнольдс, нам надо поговорить о произошедшем.

Это было именно то, чего он боялся больше всего. Разговор. Обсуждение. «Проговорить чувства». Он ненавидел это.

– Не сейчас, Маргарет. Я… не готов.

– Ты никогда не готов, – она сделала шаг вперёд. Плащ мягко колыхнулся. – Я была у Николаса Павервольта.

Имя ударило его, как плеть. Лучший друг отца. Куратор Смотрин. Ещё один человек, из-за которого на него косо смотрят. Рей почувствовал, как кровь приливает к лицу.

– Зачем ты к нему ходила?! Пожаловаться?! Маргарет, я сам могу разобраться в своих проблемах! – голос прозвучал зло и высокомерно.

– Рейнольдс, это ради тебя, мальчик мой, – в голосе её впервые прозвучало предостережение. Маргарет подошла и заботливо взяла его за плечи. – Я переживаю… Посол перехода имеет право написать отказ. Формальный отказ от тебя как от кандидата. И если это случится, путь в Арлюминер для тебя будет закрыт. Навсегда.

Сердце ёкнуло, но гордыня, раздутая за долгие часы молчания, уже набрала силу.

– И что с того? – фыркнул он, глядя куда-то в сторону, на верхушки кедров; в глаза матери он предпочитал не смотреть. – Ты и так мне всё дашь. Компанию, деньги… А Смотрины… Зачем мне этот цирк с архонтами? Чтобы меня там так же унижали? Чтобы я ползал на коленях?!

Он видел, как лицо её изменилось. Не стало злым. Оно сжалось. Будто он ударил её не кулаком, а тонкой, отравленной иглой, попав точно в незащищённое место.

– Я «и так всё дам»? – повторила она тихо, и пальцы сжали мундштук так, что металл, казалось, должен был согнуться. – Ты вправду так думаешь?

– А как иначе? – он сбросил её руки с плеч, и вся накопленная злость, страх, унижение хлынули наружу. Он говорил сквозь зубы, с холодной, юношеской жестокостью. – Отец умер. Оставил тебе компанию, которую ты ненавидишь. Оставил меня – чужого мальчика, которого ты взяла из жалости. Ты носишь всё это как крест, потому что «так надо». Потому что долг. А я – просто часть этого долга. Ещё одна обуза. Так зачем тебе лишние проблемы? Зачем тебе, чтобы я лез в их мир, где ты можешь потерять репутацию? Оставь всё как есть. Я буду тихо сидеть в своём крыле, тратить твои деньги, и мы будем изображать идеальную семью для гостей.

Он ждал, что она вспыхнет. Что бросит в него мундштук. Что прикажет Вэрбеорну запереть его в комнате. Да что угодно!

Но Маргарет просто смотрела на него. И в её глазах, тех самых, цвета старого льда, он увидел не гнев, а ту глубину, которую страшился увидеть – рану, усталость и страшное, обезоруживающее понимание.

– Возможно, ты прав, – выдохнула она наконец, и голос её звучал призрачно. – Возможно, я и впрямь видела в тебе лишь долг. Продолжение идей Алана. Но, Рейнольдс… – она сделала паузу, подбирая слова. – Я просила Николаса устроить встречу. Чтобы ты мог извиниться. Не для проформы. Для тебя. Чтобы ты не нёс этот груз обиды дальше. Чтобы ты мог взглянуть в глаза тому, что произошло, и сделать выбор. Не как марионетка, которую дёргают за ниточки собственные страхи. А сам.

Слова её попали в точку, в ту самую рану, которую прощупала Тея. Стало лишь больнее.

– Я ни перед кем не стану извиняться. Это она на меня напала! – выкрикнул он, и голос сорвался.

– Она ответила на твою атаку. – Холодно, безжалостно закончила за него Маргарет. – Ты первый поднял руку.

– Плевать! – упрямо бросил он, развернулся и быстрыми шагами рванул прочь в сторону ангаров, оставив Маргарет стоять одну среди серебряных кедров с проклятым мундштуком в побелевших пальцах.

Ангар, где стоял «Икар», оказался частично занят. Рядом, в соседнем отсеке, разгружали грузовой флайер. Широкие ворота были распахнуты, и оттуда доносились приглушённые голоса и странные, вибрирующие звуки. «Икар» стоял чистый и готовый, словно ждал.

Из соседнего отсека выходили двое наёмников. Они не несли ящики – ящики, массивные, из тёмного металла с усиленными уголками, плыли под действием од-потока за ними в воздухе, окружённые лёгким синеватым сиянием. Простое, но энергозатратное применение силы для грубой работы. Наёмники шли, слегка покачиваясь; напряжение читалось в напряжённых плечах. Груз был явно тяжёлым даже для них.

Рейнольдс, поглощённый своими мыслями, двигался на автопилоте. Он резко свернул к своему флайеру, не глядя под ноги, и плечом задел одного из наёмников, который как раз удерживал часть потока вокруг последнего ящика.

Наёмник дрогнул. Синеватое сияние вокруг ящика мигнуло, поплыло. Ящик накренился, углом чиркнул по полу с пронзительным скрежетом и с глухим, тяжёлым ударом приземлился, приоткрыв крышку.

– Твою мать! – выругался Рейнольдс скорее по привычке, отшатываясь. Взгляд его упал на содержимое.