Грач. Назад в 90е Том 4

— Молчать! — она подняла голову и обвела очередь таким взглядом, что передние отпрянули от стола.

Все замерли. Гармонь стихла. Даже Гиря поднял глаза от кассы.

— Посмотри на меня. Ты хочешь получить товар за фантик? — Светлана Фомична шагнула к мальчику и перехватила его руку, не давая выхватить бумажку.

— Я… это настоящие! — мальчик замялся и показал подбородком назад.

— Смотри, — она развернула бумажку к мальчишке, а потом подняла её так, чтобы видел весь двор. — Спереди цифра, а сзади ни печати, ни линий. Это не настоящая. Кто тебе сунул белый фантик? — В голосе стало железо. — Родители где? Кто учил?

Положила на стол.

Из толпы высунулась голова мужика с рыжими волосами — перекупщик Тамары, тот, что крутился утром. Он пытался подсунуть фальшивку, пользуясь тем, что торговка растеряна.

— Эй, бабка, не порти настроение! — крикнул он, выставив подбородок. — Отдай банку!

— Ты, рыжий. Иди сюда, — Светлана Фомична отыскала его в толпе и поманила свободной рукой.

Мужик не двинулся. Очередь начала шептаться. Кто-то толкнул его в спину.

— Иди сюда, говорю! — она повысила голос и вытянула руку поверх прилавка. Тон был такой, каким дома обрывают чужого, если за спиной двое своих.

— Ну, чё случилось? — мужик подошёл и развёл руки, всё ещё пытаясь улыбаться.

— Ты ведь считал меня растерянной. Доставай свою бумажку. Сам, — она заметила его сжатый кулак и указала на стол.

Мужик дёрнулся было спрятать кулак, но очередь молчала, и он, проворчав, разжал его: вторая пятёрка легла рядом с детской.

— Ну, рыжий, тебе тушёнка за белый лист? Или сам не знаешь, чем потешаешься? — она перевернула обе бумажки и придвинула их к нему чистыми сторонами вверх.

— Шутка была… — мужик потянулся к своим фантикам, но осёкся под её взглядом.

— Шутка? — Светлана Фомична рассмеялась и придержала его бумажки на столе. — Пацан у тебя фантик принёс, а ты за его спиной прятался. Я тебя отсюда выгоню. А если ещё раз сунешься — выгоню так, что твои перекупщики в обход меня пойдут.

— Люди добрые! Этот человек пытается вас обмануть! Хотите ли вы покупать товар у вора? — она развернулась к толпе и отодвинула тушёнку от рыжего.

— Нет! — закричали из очереди, подаваясь к столу.

— Прочь отсюда! — сказала Светлана Фомична, указывая пальцем на выход из двора.

Мужик попятился. Его лицо стало серым. Он схватил свои купюры и побежал. Очередь проводила его свистом. Кто-то бросил вслед пустую бутылку.

— Ничего себе… — Гиря присвистнул и оторвал пальцы от недосчитанной пачки.

— Я… я справилась? — Светлана Фомична опустилась на табурет и спрятала под передник задрожавшие руки.

— Справилась, — сказал я, подходя к ней. — Ты стала легендой. Теперь они будут бояться тебя больше, чем меня.

Она посмотрела на меня исподлобья. В глазах мелькнуло что-то новое — гордость.

К вечеру, когда солнце начало клониться к горизонту, подвели итоги. Инспекция уехала. Нарушений не нашли. Выручка составила восемь тысяч рублей. Бригада работала слаженно. Мазай ходил важный, раздавая указания гармонисту.

Тамара появилась около шести. Она шла медленно, осматривая пустые прилавки. Товар кончился. Очередь разошлась.

— Ну что, Грач? — спросила она, останавливаясь напротив меня. — Показал фокус.

— Фокус удался, — я достал деньги и отсчитал ей причитающееся. — Ты получила свою долю за товар. Плюс пять процентов сверху.

— Сверху? Почему? — Тамара приподняла брови и задержала руку над деньгами.

— Потому что ты помогла скрыть следы. Если бы твоя фура не пришла вовремя, мы бы не успели заполнить столы. Ты была частью схемы, — я подвинул к ней отсчитанное и убрал остальную выручку.

— Ты всегда так рассчитываешь людей? Как цифры в таблице? — Тамара усмехнулась и собрала деньги.

— Не всех, — я расправил пустой край скатерти и прижал его ладонью. — Но за лишние пять процентов спорить не будешь.

— Ларьки. Когда их откроют? — она спрятала расчёт и понизила голос, кивнув в сторону печатей.

— Не знаю. Проверка может затянуться. Но торговля продолжится. Завтра, в понедельник, 27 июля, тоже постоим, а после первой ярмарки — только по воскресеньям. — Я проследил за её взглядом и остановился возле опечатанной двери.

— Постоянная ярмарка? — Тамара отошла от двери и оглядела опустевшую площадку. — Без ларьков?

— Без ларьков. На улице. Под печатью, но живая, — я повёл рукой вдоль прилавков и указал на оставшиеся столы.

— Тебе это выгодно? Больше, чем открыть ларьки? — она вернулась ко мне и задержала взгляд на убранных деньгах.

— Выгоднее, Тамара Лукинична. Ларьки опечатаны, печатей я не срывал, а торговля всё равно идёт на ярмарке. Мне незачем вскрывать пломбы и начинать дело заново — оно у меня уже на ходу. — Я отступил от двери и пропустил Гирю к столам.

— Хорошо. Я буду поставлять товар на ярмарку. Каждую неделю. Но цена… — Тамара кивнула и снова приблизилась, не давая мне уйти к бригаде.

Глава 5

— Цена остаётся прежней. Но ты получаешь эксклюзив на поставки. Никто другой не будет возить сюда соль и сахар. Только ты. — Я развернулся к ней и протянул руку.

Это была сделка: она теряла монополию на ларьки, но получала гарантированный рынок и статус «поставщика Грача». Для Тамары статус стоил дороже наличных.

— Договорились, — она приняла мою руку и крепко стиснула пальцы.

— И ещё одно, Тамара Лукинична. Твои перекупщики больше не появятся. Если увидишь кого-то из них на ярмарке — скажи Светлане Фомичне. Она знает, что делать, — я удержал рукопожатие и наклонился к ней, чтобы слышала только она.

— Костина сестра, вдова, оказалась пострашнее тебя, — Тамара усмехнулась и освободила руку.

— Громкая очередь и Костина сестра действуют быстрее юристов, — я кивнул на центральный стол и проводил её до прохода.

Она развернулась и пошла к своей машине. Я смотрел ей вслед. Эта женщина была опасна. Сегодня она стала моей: не другом, зато надёжным инструментом.

Вечером после шести было ещё светло: мы остались одни на площадке. Гиря складывал столы. Мазай курил, любуясь результатами. Бугай проверял замок на ларьке.

— Красиво, — Мазай стряхнул пепел и оглядел площадку. — Прямо как в советское время. Только товары не дефицитные.

— Дефицит был, — возразил Гиря, складывая стол. — Хорошие люди.

— Хорошие люди всегда дефицит, — Мазай засмеялся и посторонился, пропуская его со столом.

— Сегодня уберём столы на ночь, завтра снова выставим. А завтра же, после ярмарки, — подчистую, только печать не тронем, — я подошёл к ним и придержал край стола.

— Сделаем, — Гиря перехватил стол удобнее и понёс к остальным.

В этот момент в углу, рядом с мусорным контейнером, стояла коробка. Обычная картонная, из-под школьных тетрадей. На ней — белый ярлык с синей рамкой. Гиря тоже её заметил.

— Чья это? — он остановился у коробки и нагнулся к ярлыку.

— Не наша, — я отошёл от столов и обернулся к Мазаю. — Реквизит, наверное. Мазай, ты привозил какие-то старые доски для стендов?

— Да, пару старых щитов из клуба. Может, там что-то завалялось, — Мазай почесал затылок и двинулся следом за нами.

— Даня. Иди сюда, — Гиря прочитал ярлык и подвинул коробку из-за контейнера. Лицо у него изменилось.

Я подошёл. На ярлыке было написано: «ЦК КПСС. Канцелярия. Тираж № 4502. Гриф: Для служебного пользования».

— Это не щиты, — Гиря понизил голос и приоткрыл крышку. — Это дневники. Райкома. Старые. За прошлый год. Их выбросили, когда типографию закрыли.

Я взял коробку. Она была лёгкой. Внутри — стопки тетрадей в синих обложках, на каждой герб СССР и номер. Мусор, но с грифом, именем и историей.

— Зачем тебе это? — Мазай заглянул внутрь и потрогал синюю обложку.

— Не мне, — я поднял верхнюю тетрадь и проверил листы. — Это сырьё.

До первого сентября нужны будут горы таких тетрадей. Эльвира Николаевна не стала бы искать импортную мишуру, если можно получить простую советскую бумагу нужного формата. Эту коробку считали мусором. Я уже прикидывал, сколько такого мусора осталось на складе и кто держит ключи.

— Гиря, — я вернул тетрадь в коробку и передал её ему. — Забери коробку. Отвези на склад. Спрячь подальше. Никому не показывай.

Гиря кивнул. Он понял быстрее всех.

— Что там? Секретная схема переворота? — Мазай проводил коробку взглядом и заглянул мне в лицо.

— Почти, — я усмехнулся и оттеснил его плечом от прохода. — Секретная схема успеха.

В половине седьмого вечера подошёл посыльный — юноша в штатском, с папкой под мышкой. — Игорь Фомич ждёт в семь. Кабинет на дому. Просил передать, что чай уже заварен, — он отыскал меня среди столов и остановился, прижав папку к боку.

Я кивнул. Костин. Время платить по счетам. Но сначала — домой.

По дороге я остановился у киоска «Союзпечать», купил пачку сигарет. Прикурив, посмотрел на город: огни витрин, трамваи, толпы людей — всё своим чередом. Но за сегодняшнюю победу уже к семи придётся платить. Я подпишу бумагу, которая изменит мою свободу навсегда.

Но площадь была моей: ярмарка торговала, враги биты, союзники довольны. А пока — только адрес типографского склада, перспектива, до которой я ещё не дотянулся.

Жизнь налаживалась: боль, расчёты, маленькие победы, из которых складывалась сила.

— Домой, — я сел в машину Бугая и притянул за собой дверцу.

Машина тронулась. Город остался позади. Воскресный день ярмарки завершился. В семь ждал Костин.

Валокордин пахнет так, будто его разливают по чайным ложкам и выдыхают каждому в нос. Или это казённое мыло? «Невский», серое, как асфальт после дождя, перебивает всё: запах табака из пепельницы, дух старой бумаги, пропитавшей стены служебной квартиры майора Костина, и даже мой пот, высохший за дорогу от гаражей Сормовичей.

Я стою у порога в семь вечера, в воскресенье, 26 июля. Не вхожу. Жду приглашения. Первый визит к человеку, который держит тебя за горло одной рукой, а другой подписывает талоны на еду для всей милиции города, не терпит самовольности. Игорь Фомич сидит за столом, заваленным папками с грифом «ДСП». Он не поднимает глаз. Толстые пальцы с коротко стриженными ногтями медленно перелистывают листы; сухой шорох бумаги заполняет комнату громче гула холодильника на кухне.

— Проходи, Даня, — говорит он, перелистывая папку. Голос хриплый, сорванный сигаретой и бессонницей. — Дверь закрой. Сквозняк мне ни к чему. Проверка дышит в затылок.

Я закрываю дверь; щелчок замка отдается в тишине. Комната маленькая, три на четыре метра. Диван под пледом с оленями, стол, стул с продавленным дерматином. На стене покосившийся портрет Горького. В углу — «Вега», молчащая. Всё казённое, но в своей беспощадности уютное; здесь решаются судьбы тех, кто приходит просить защиты или купить её.

Я делаю шаг внутрь и останавливаю взгляд на столе: только одна кружка с надписью «МВД СССР» и термос, из которого идёт пар; чашек и сахара нет.

— Садись, — Костин наконец поворачивается и отодвигает ногой стул. Лицо обветрено, под глазами фиолетовые синяки. Он выглядит на пятьдесят, хотя ему сорок два. Ночная работа старит быстрее виски. — Чай будешь? Или сразу к делу? Ты человек занятой, я знаю. У тебя площадь кипит, ларьки звенят монетой. Мне же тут, в четырёх стенах, приходится считать убытки.

Он кладёт на стол перед собой бумажный пакетик. Аккуратно, двумя пальцами. Выдвигает его ко мне.

— Что это? — я подцепляю край пакета и придвигаю его к себе. Голос ровный; внутри всё ещё кричит.

— Приказ о проведении служебного расследования, — Костин придерживает пакет и постукивает ногтем по сгибу. — По факту ночных событий у проходной оборонного завода. Поджог. Хулиганство. Превышение полномочий… моими подчинёнными, если бы они были там вовремя. Но я ждал у заводских ворот и выехал на сигнал сам. Был ты. И твои люди.

Я смотрю на пакет. Затем на Костина.

— Игорь Фомич, — я оставляю пакет на столе и убираю с него руку, — я пришёл сказать спасибо: за закрытые глаза на шум, за то, что выехал на сигнал и задержал сам, за то, что ночью ограничился задержанием и не стал вызывать следственную группу, которая превратила бы праздник площади в траурную церемонию для всех участников.

Костин долго разглядывает меня, не отвечая.

— В девятьсот девяносто втором году «спасибо» стоит слишком дорого, Грач. Ты это знаешь лучше меня. Давай не будем играть в вежливость. Ты пришёл, чтобы я продолжал прикрывать твой тыл, пока ты считаешь барыши? — Костин усмехается и отодвигает пакет за край папки.

— Пришёл, — я расправляю куртку и откидываюсь на стуле. — Но ты ведь знаешь, чего я не люблю: когда за чужое молчание хотят забрать всё.

— Значит, есть что предложить? — Костин открывает ящик и достаёт стопку бумаг. Не приказ, а просто чистые бланки с гербовыми печатями в углах. Он кладёт их рядом с пакетом.

Я вижу, как он уже прикинул: сколько с меня можно выжать сегодня и что из этого не вернёшь.

— У меня есть предложение, — я расстёгиваю куртку и отвожу её полу в сторону. В кармане куртки лежит тяжёлый кошелёк — семь тысяч рублей, заработанных за последние три дня. — Я могу помочь с ремонтом ветеранского клуба. Мазай сказал: крыша течёт, окна разбиты, старикам стыдно собираться. Я дам материалы, поставлю рабочих, официально — через благотворительный фонд. Никто не подкопается.

Костин слушает молча, пальцы лежат на краю стола. Когда я заканчиваю, он берёт дешёвую синюю шариковую ручку и начинает писать на одном из чистых бланков.

— Ремонт клуба — это хорошо, — он дописывает строку и отодвигает бланк от края. — Но клуб на моём участке. Значит, табличка, отчёт, слова перед ветеранами — мои. Твои рабочие выходят под моим патронатом. Устроит?

— Табличку отдаю, — я подаюсь к столу и читаю написанное. — Рабочие выйдут на ремонт клуба. Ты не берёшь деньги напрямую и не берёшь всё до последней копейки, это уже разговор. Но я не на коленях.

— А услуги? — спрашивает он, поднимая глаза. Взгляд цепкий, оценивающий. — Ты можешь дать информацию? Кто стоял за Кузей? Где Вадик? Что там у школы было?

— Информации у меня нет, — я возвращаю ему бланк и упираюсь ладонями в колени. — Вадик бежал в Москву. Кузя сломлен. У школы только ларёк вскрыли и мелочь забрали, а пожар у проходной был делом рук его бригады, которую я перехватил. Больше знать нечего.

Костин кладёт ручку. Бумага исписана мелким, угловатым почерком.

— Значит, деньги мне не нужны. Информация — пустая. Что же ты принёс, Данила Павлович? Кроме своего носа? — Он сдвигает бумаги в одну стопку и выжидающе кладёт на них ручку.

Я поднимаюсь со стула и делаю шаг к столу. Передо мной проект соглашения.

«Соглашение о взаимодействии и территориальном распределении ответственности».

— Я несу площадь, — я указываю на бланк и поворачиваю его к майору. — Торговля идёт. Люди торгуют. Ни драк, ни чужого рэкета. Это выгодно всем. И тебе тоже. Тебе нужен район, где тебя не дергают сверху вопросами: «почему там кровь?»

Костин медленно кивает.

— Порядок — слово красивое. Но порядок имеет границы. Как географические, так и политические. — Костин прижимает проект к столу и разворачивает его ко мне.

Он протягивает мне бумагу. Я беру её. Текст сухой, юридический; от него режет язык.

«Настоящим фиксируется, что в целях обеспечения стабильной оперативной обстановки на территории Канавинского района города Нижнего Новгорода, лицо, именуемое далее „Координатор“ (Грачёв Д.П.), обязуется не осуществлять коммерческой и иной деятельности, выходящей за рамки ранее согласованных точек продаж, на территории, ограниченной улицами…»

Я читаю названия улиц, взгляд скользит по строчкам и останавливается.

Улица Литвинова. Переулок за Домом культуры. Проезд к старым складам типографии райкома.

Зубарева в списке нет. Зато есть множество других улиц: целый квартал, где живут чиновники, стоят государственные магазины и ходит народ, который не платит дань частникам, потому что боится государства.

Это ловушка.

— Объясни, — я выпрямляюсь и прижимаю пальцем перечень улиц. — Почему я не могу зайти на эти улицы? Там нет моих ларьков, там нет конкуренции.

Костин откидывается на спинку стула. Дерматин скрипит.

— Там есть мои люди, Даня, — Костин снимает мой палец со строки и придвигает лист обратно. — Мои связи. Мои должники. Зайдёшь туда со своим «ГРАЧЕМ», с ценами ниже государственных, со своими выгрузками раньше их смены — что будет? Государственные не разорятся. Они напишут жалобы. Жалобы — прокурору. А прокурору нужен крайний. Я. Майор Костин, который «не уследил за спекулянтами».

Он делает паузу.

— Поэтому, — он разглаживает сгиб и кладёт ручку поперёк листа, — чтобы я мог продолжать «следить» за тобой, оставляя тебя в покое на твоей площади, ты должен оставить меня в покое на моей территории. Эксклюзивность. Ты — хозяин кольца. Я — гарант стабильности вокруг него.

— Это кабала, — я отпускаю край бумаги и сажусь обратно.

— Это бизнес, — Костин подбирает ручку и указывает ею на список. — Кабала — это когда тебя бьют и берут всё до последней копейки. Патронаж — это когда ты платишь за безопасность. Ты покупаешь у меня право быть спокойным. Дёшево, кстати. Посмотри на список: теряешь двадцать процентов рынка, но сохраняешь восемьдесят. Плюс получаешь иммунитет от проверок — от тех, которые придут к тебе в понедельник, если я не подпишу эту бумагу.

Я смотрю на него. Он знает про сегодняшнюю инспекцию, знает, что я играл в ярмарку и использовал ветеранов как щит. Теперь требует свою долю щита.

— А если я откажусь? — я отодвигаюсь от стола и смотрю ему в лицо.

Костин впервые за вечер улыбается: широкой, зубастой, неприятной улыбкой.

— Тогда, — он опускает ручку и сцепляет пальцы на животе, — завтра утром ко мне придёт участковый из другого отдела. С предписанием проверить все ларьки на соответствие санитарным нормам. Все. Одновременно. И найдут. Всегда находят. Крысы в мешках с мукой. Просроченные консервы. Отсутствие ценников. Твои ларьки опечатают на месяц. Месяц — это смерть для торговли в жару. Товар испортится. Долги вырастут. Бригада разбежится. А я останусь в стороне. Чистенький. Со своим ветеранским клубом, который ты отремонтировал.

Он прав. Полностью. Я выиграл битву за площадь, но для существования мне не хватает ресурсов: связей в администрации и иммунитета от государства. Уличной силой от бумаги не закрыться.

Но этот блок улиц — склад канцтоваров, типография, Тамара. Там сейчас только пустые коробки и пыль. А потерять туда доступ навсегда…

Альтернатива страшнее: один склад — против всей сети ларьков, тюрьмы для Гири и Бугая и конца всего бизнеса.

Выбирать нужно прямо сейчас...