Грач. Назад в 90е Том 4

Я сложил только нижний дубль и Савельичево подтверждение вчетверо и положил их во внутренний карман бушлата. Туда же лёг жетон, снятый при Гире. После этого жетон не выходил наружу. Лось смотрел на мой карман, а не на ладонь, и не просил показать.

— Что дальше? — Лось шагнул за мной и поравнялся у прохода.

— Дальше будет вечер. — Я задержался у прохода и повернулся к нему. — У Зубарева есть машина, у машины есть бумага, а у меня есть дубль и жетон, который кто-то прицепил к Женькину ящику. К вечеру ему станет тошно думать, что бумага гуляет по площади. А завтра в десять — инспекция. Пусть думает, что я не только на ящики смотрю.

— Он придёт? — Лось склонился ко мне и заглянул в лицо.

— Нет. — Я расправил бушлат на груди и указал в сторону города. — С распиской к нему иду я. Протокол сам не переписывается.

— Сева сидит. — Лось потёр шею и снова перевёл глаза на мой карман.

— Да. — Я прикрыл карман ладонью и отступил от тележки. — Но расписка здесь, не у него в камере. И Зубарев это понимает.

Савельич ушёл в будку весов.

К семи девяти вернулся пустой «ГАЗон». Женьки в кабине не было. Гиря оставался за рулём.

— Женька остался на приёмке. Ящик приняли, ему накладную оформлять. Груз ушёл. — Гиря откинулся на сиденье и указал большим пальцем назад, на базу.

Гиря засмеялся коротко.

— Ты скажешь Зубареву, что это дубль? — Он подвинулся к рулю и освободил мне место в кабине.

— Скажу. — Я подхватил полу бушлата и взялся за дверцу. — Он поймёт, что я не жадный.

Я сел в «ГАЗон». Гиря повёз меня не к контейнеру и не в депо: он выбирал место, где можно было подумать и где меня не ждали. Дорога шла между рядами, между ящиками, между людьми, которые после шести двадцати выбирали, кому кланяться. Не кланялся никто, и это было лучше: я пока не чужой.

В кармане лежал дубль. Я мог положить его на стол и сказать: это не оригинал. Вечером Зубарев должен был сам посмотреть на свой же нижний экземпляр. Главное: дубль лежал в папке Севы и мог выйти на настоящего Зубарева. Эта бумага пугала и держала меня на ходу до вечера.

Гиря остановил «ГАЗон» у обочины, потому что дальше шли люди с мешками. Он посмотрел на часы.

— Семь десять. — Гиря вернул руку на руль и приготовился трогаться.

— Погоди, пока я ещё раз посмотрю дубль. — Я придержал рукав бушлата и нащупал внутренний карман.

Гиря промолчал, только достал сигарету и закурил, глядя на площадь. Я развернул дубль. Сверял по памяти верхний лист: дату восемнадцатое июня, ВАЗ-2109, госномер и косой росчерк с хвостиком. Нижний дубль совпадал строка за строкой, только подпись стояла чуть ниже. Держаться надо было за бумагу: дата, машина, росчерк. Вечером оставалось посмотреть, узнает ли Зубарев свою расписку.

Площадь жила: Серый нес чай, Вован прятал глаза, Лось стоял там, где я его оставил, — человек со своим местом. Сложив дубль обратно, я положил его во внутренний карман; жетон под Савельичевым подтверждением так и не вынимал. Капот Зубаревской машины станет столом, когда на него ляжет эта бумага. А пока я ехал в контору, нужно было не потерять то, что нашёл, и довести вечер до того же капота: я приду к Зубареву, а не он выйдет на площадь.

Суббота начиналась хорошо. До полудня.

Глава 3

На кольцо пришли двое с папкой и сургучом. В предписании значились два адреса: кольцо и проходная. Торговлю приостановить до окончания проверки по ночному делу; в воскресенье в десять — осмотр. Я получил свой экземпляр, а Гиря смотрел, как на щит его окошка лепят красную печать.

— Вчера часы, сегодня сургуч. — Он отвёл руку от щита и повернулся ко мне. — Пожалуйста, Данила, я этим чем сдачу дам?

— Печать не трогай. Ларёк закроют — стол не закроют. — Оглядел свободный асфальт и указал место для столов.

Мазай принёс бумаги ветеранского комитета «Забота». Через знакомого в администрации парка я добился договора на место и разрешения на двухдневную выездную ярмарку 26–27 июля. Тамара согласилась отпустить товар по чекам на комитет, а не на мои опечатанные точки. К вечеру папка была собрана: списки ветеранов, разрешение, договор. Товар поедет к пяти утра, столы поставим перед закрытой дверью. Печати останутся целыми. Проверяющим придётся закрывать не Грача за железным щитом, а стариков перед очередью.

Дождь моросил, асфальт под фонарями блестел. Суббота. Вечер должен был быть спокойным, но пах озонированной бумагой и чужим страхом. Я сидел на переднем сиденье «девятки» — не своей, той самой, служебной, с номерами, которые я знал лучше, чем адрес матери. За рулем Бугай крутил баранку методично, как когда-то месил глину в гаражах: молча, сильно, без лишних движений. Он не спрашивал, зачем мы едем к дому следователя Зубарева. Ему приказали отвезти и ждать сигнала.

— Медленнее, Толя, — сказал я, глядя в зеркало заднего вида. Там отражались мои глаза: чужие и спокойные. — Мы не грабители. Мы гости.

«Гости» — с дублем расписки Зубарева в кармане бушлата. С утра у следователя была версия: поджог заказал Грачёв, чтобы отобрать площадь. Теперь у меня была его собственная подпись под чужой «девяткой». Если он первым доберётся до Савельича, оригинал исчезнет, хранитель забудет всё, а мой дубль объявят подделкой. Поэтому говорить с Зубаревым надо было сегодня, пока он ещё не знал, какая бумага у меня в кармане. Протокол нужно было переписать до понедельника.

Мы свернули в тихий двор пятиэтажки. Свет в окнах первого этажа горел жёлтым, домашним светом. У подъезда стояла та самая синяя «девятка», бортовая, с мигалкой на крыше. Она была припаркована небрежно, чуть боком, будто хозяину было всё равно, что её увидят.

Бугай подрезал её аккуратно, блокируя выезд. Практично — как ставят машину, чтобы освободить место под разгрузку.

— Сиди здесь, — бросил я ему, положив руку на дверную ручку.

— Даня… — начал он, подавшись вперёд.

— Молчи. Просто жди. Если через пять минут не выйду — звони Костину. Скажи, что я задерживаюсь по работе. — Положил ладонь ему на плечо и усадил обратно.

Я вышел из машины; в лицо ударил холод, смешав запах бензина с сыростью гнилых листьев. Обошёл капот нашей «девятки» и направился к служебной машине Зубарева. Стучать в дверь квартиры было бы грубо и слишком заметно: жена могла выйти, соседи посмотреть. Нужно было поймать момент перехода между домом и машиной. Или внутри машины.

Я постучал кулаком по дверце водителя. Раз. Два. Три.

За стеклом шевельнулась тень. Щёлкнул замок, дверца приоткрылась. Пахло табаком «Прима» и валокордином. Следователь Зубарев выглядел уставшим: в кабинете лицо было каменным, здесь, в сумерках двора, — серым и одутловатым, с тенями под глазами. Он посмотрел на меня, потом на Бугая, потом снова на меня. Рука дёрнулась к кобуре, которую он не носил вне службы, но привычка осталась. Пальцы метнулись к свистку на цепочке, лежащему на панели.

— Ты чего тут забыл, Грачёв? — Он прижал локоть к дверце и взялся за ручку, готовясь захлопнуть её передо мной; голос был хриплый, резкий.

Я не ответил, только расстегнул брезентовую сумку и достал из неё маленькую детскую фотографию. Выцветшую, с загнутым уголком. На ней мальчик лет семи держал удочку, а за его спиной виднелся плёс Волги.

Я положил снимок на приборную панель, прямо поверх свистка.

Зубарев замер. Пальцы, уже сомкнувшиеся на холодном металле свистка, разжались. Он смотрел на фотографию, как на бомбу. Снимок был частью дела, которое затёрли в восемьдесят девятом году. Этот мальчик был сыном человека, которого Зубарев «не заметил» во время ареста.

— Откуда у тебя это? — Он вытянул шею к снимку и спросил тихо. Тон должности исчез. Остался только голос частного лица, застигнутого врасплох.

— У вас в бардачке лежало, — соврал я, держа руки на виду. Хотя достал я её из архива, который слил один знакомый из районного управления ещё в прошлый вторник. Зубареву это знать необязательно. — Вы её туда положили сами. Чтобы помнить.

Он закрыл глаза на секунду. Открыл — взгляд стал стеклянным.

— Ты пришёл угрожать? — Зубарев развернул фотографию на панели и скосил глаза на меня.

— Я пришёл договариваться, — сказал я и, не спрашивая разрешения, устроился удобнее на пассажирском сиденье. — Сесть можно?

Зубарев молча кивнул. Я захлопнул дверцу. Внутри стало душно, тесно; пахло потом и дешёвым табаком.

— Дело Кузёнка, — начал я, положив ладони на колени.

— Дело Кузёнка ведёт следствие. — Зубарев стиснул руль и отрезал, отвернувшись от снимка. — Ты не имеешь права…

— Имею право знать, что ты ведёшь его к стене, — перебил я, наклонившись к нему. — И имею право помочь тебе обойти этот угол.

Он фыркнул — нервно.

— Помочь мне? Тебе нужна свобода для своего человечка? Для этого парня, который ларьки жёг? — Он откинулся к дверце и потёр ладонью руль.

— Мне нужна тишина. — Я разжал пальцы на коленях и поднял ладони. — Чтобы по протоколу меня не тянули. А тебе нужна жизнь, Геннадий Петрович: не проверка, не тюрьма. Твой двор, машина, жена.

Он сглотнул. Горло дёрнулось. Про перегибы восемьдесят девятого года он знал сам: документы должны были уничтожить, но они остались в архиве, в сейфе одного старого майора, который теперь работал в области. Майор любил пить коньяк и рассказывать про «старые времена».

— Кто тебе рассказал про восемьдесят девятый? — Зубарев потянул ворот рубашки и спросил. Голос дрожал.

— Тебя интересуют источники? — Я улыбнулся, разглядывая побелевшие пальцы на руле. — Последствия проще. Если дело Кузёнка дойдёт до суда в текущем виде, прокурорский надзор начнёт копать глубже. Они найдут связь с другими делами. Например, с делом Гулько, спекулянта, который сидит за мошенничество.

Имя Гулько повисло между нами. Зубарев побледнел. Он знал это имя и знал, что Гулько — не просто мелкий вор, а узелок большой сети, где каждый тянет за каждую ниточку. Одно моё слово — и сеть рванёт в его сторону.

— Ты блефуешь. — Он тряхнул головой и вернул глаза к снимку, но уверенности в них не было.

— Проверь свои карманы. — Я оттянул полу бушлата и показал на внутренний карман. — Точнее, карманы тех, кто тебе платит за «закрытие глаз». Думаешь, я знаю только про восемьдесят девятый?

Я достал из кармана бушлата сложенный листок. Дубль расписки Зубарева о получении от Севы Гулько автомобиля ВАЗ-2109, аккуратный, с подписью самого Зубарева. Машина была оформлена на Севу, но использовал её Зубарев. Серая зона. Нарушение формально мелкое, а в контексте проверки убийственное.

Зубарев схватил бумагу. Его пальцы дрожали. Он читал строчки, и я видел, как в его голове щёлкают замки. Он понял: я могу сделать его фигурантом не только по старому делу, но и по новому. По этому, сегодняшнему.

— Откуда у тебя мой второй экземпляр? — спросил он, переворачивая лист. — Чего хочешь?

— Правду. — Я опустил ладони и сложил руки на коленях. — Но правду удобную.

— Удобной правды не бывает. — Он сжал дубль за края и повернул обратной стороной ко мне.

— Бывает, если её правильно оформить. — Подцепил край листа пальцем и развернул обратно к нему.

Я открыл бардачок: ручки, блокноты, какие-то старые квитанции. Взял синюю шариковую, положил её на колени.

— Выйдем. — Я открыл дверцу и повернулся к сырому двору. — Здесь нам будет мешать жена. И соседи.

Зубарев колебался, смотрел на меня настороженно. Потом вздохнул, толкнул дверь и вышел первым. Я за ним. Мы встали у передней части машины. Капот был холодным, влажным от росы, и свет фонаря над подъездом падал на него так, чтобы было удобно писать.

Я развернул бумагу. Это была не расписка, а чистый лист из блокнота Зубарева, который я незаметно стащил из бардачка. Рядом положил вынутую из сумки копию утреннего протокола допроса Кузёнка.

— Пиши, — сказал я, прижав край листа к капоту.

Зубарев засмеялся. Коротко, истерично.

— Ты серьёзно? Я буду писать новый протокол на капоте своей машины, под диктовку уличного торговца? — Зубарев сверил название копии с чистым листом и поднял на меня глаза.

— Да. — Я кивнул и придвинул к нему ручку. — Именно так.

Он попытался взять бумагу. Я придержал лист за угол, просто не отпуская.

— Пусти! — Он дёрнул лист за угол и рявкнул.

— Сначала условия. — Я прижал лист к капоту и заговорил спокойно. — Ты боишься не меня, Геннадий Петрович. Боишься прокурорского начальника, который завтра увидит этот документ. И того, что твой покровитель в области уже не может тебя защитить, потому что сам занят своим спасением.

Зубарев замер, потом повернулся к подъезду. Я вынул свой дубль из его пальцев и положил рядом с копией протокола, под ладонь.

— Позвоню из квартиры. — Зубарев отошёл от капота и зашагал к подъезду. — Подождёшь. И бумаги не трогай.

Я остался у капота. Бугай следил за подъездом из нашей «девятки», а я придерживал бумаги на мокром железе. Зубарев вернулся через несколько минут. К подъезду он шёл быстро, обратно — медленно.

— Не берёт, — сказал Зубарев, останавливаясь у капота. — Наверное, спит.

На последнем слове голос сорвался.

— Он в командировке. — Я прикрыл ладонью дубль и напомнил. — И не вернётся раньше понедельника. Так что звонить бесполезно. Решать придётся самому.

Я отпустил угол листа. Зубарев схватил ручку, дышал тяжело. Его рука легла на капот; металл холодил пальцы.

— Диктуй. — Он придвинул лист под свет фонаря и нацелил ручку на верхнюю строку.

Я наклонился к капоту «девятки». В нескольких шагах, по пути к мусорным бакам, остановился незнакомый молодой мужчина с небольшой коробкой. Из-под коробки раздался короткий щелчок. Я не понял.

— Хулиганские действия, совершённые группой лиц… — начал я медленно, растягивая слова. — …без применения оружия, с целью запугивания конкурентов. Ущерб минимальный. Соучастники не установлены. Основной организатор — Кузьмин, действовал под давлением обстоятельств…

Зубарев писал. Ручка скрежетала по бумаге под стук капель. Он переписывал ночной поджог в хулиганство и своими руками убирал из протокола заказчика, которого придумал утром.

Скрипнула дверь подъезда; мы оба замерли. Из темноты вышла жена Зубарева — в плаще, с ведром мусора. Она шла мимо, опустив голову. Не заметила нас. Или сделала вид, что не заметила. Шаги удалились к бакам; во дворе остались только капли по капоту.

Зубарев поднял глаза. В них было унижение. Он понял, что его знают: жену, слабости, страхи.

— Готово, — сказал он, кладя ручку обратно в карман.

— Прочитай вслух, — потребовал я, задерживая его у капота.

Он прочитал. Текст звучал абсурдно мягким для ночного поджога. Зубарев снова достал ручку, поставил подпись и только тогда посмотрел на меня.

— Теперь ты свободен. — Я отступил на полшага и заговорил уже тише. — Дело закроют в понедельник. Кузёнок выйдет под подписку. А ты останешься в своей машине, в своём дворе, со своей женой.

Зубарев забрал переписанный протокол и сунул его в портфель на заднем сиденье. Копию старого я сложил и убрал в брезентовую сумку. Дубль расписки я поднял с капота, сложил и переложил во внутренний карман бушлата. Зубарев проводил его глазами.

— Ты забрал дубль. — Зубарев потянулся за бумагой и остановил руку у моего кармана.

— Это моя страховка. — Я разгладил карман и застегнул верхнюю пуговицу бушлата. — Пока ты выполняешь условия, она лежит у меня. Если я узнаю, что ты снова копаешь в мою сторону, или если Савельич скажет лишнее… эта бумага попадёт в руки журналистов. Или в руки того, кто сейчас не берёт трубку.

Я повернулся и пошёл к нашей «девятке». Бугай уже заводил мотор.

— Даня! — крикнул Зубарев, сделав шаг мне вслед.

— Ты заплатишь за это. Когда-нибудь. — Я замер у дверцы и не стал оборачиваться.

Глава 4

— Может быть, — согласился я, открывая дверцу. — Но сегодня ты платишь за своё спокойствие. И оно стоит дешевле, чем ты думаешь.

Я сел в машину и выдохнул. Ладони вспотели; адреналин отступал, оставляя после себя неприятную липкость страха. Ход был опасный, циничный и грязный, но эффективный. Зубарева я не бил и не угрожал ему физической силой. Просто показал, что его может затянуть сегодняшнее дело, и дал переписать протокол.

Бугай тронул машину. Мы выезжали со двора. В зеркале заднего вида Зубарев всё ещё стоял у капота — маленький и одинокий.

Теперь нужно было думать о завтрашнем дне: о проверке ларьков, об инспекторе, который приедет в воскресенье, и о том, как показать району, что опечатанные двери не остановили торговлю Грача.

Пока мы ехали по мокрому городу, я чувствовал вкус победы — горький, металлический, но настоящий. Зубарев теперь мой должник. Не деньгами, а совестью, которую он продал ради спокойного сна.

Пять утра в воскресенье, 26 июля, пахло мокрой пылью и бензином. Мы стояли перед ларьком на кольце: ещё вчера там висела красная печать с сургучом, а сегодня на асфальте лежали наши столы. Не деревянные, как в совхозных столовых, а стальные, крашеные в тёмно-зелёный цвет, чтобы не резали глаз. Гиря молча разгружал фуру Тамары, вытаскивая коробки с солью, спичками и консервами. Бугай держал дверь машины открытой, хотя ветер уже гнал по двору обрывки газет.

Я смотрел на опечатанную дверь ларька. Печать цела. Если я её трону — стану фигурантом. Если не открою — потеряю день. Деньги. Доверие бригады. К девяти тридцати разгрузка почти дошла до конца.

— Даня, у нас полчаса до приезда инспекции, к десяти. — Голос у Гири был сухой. Он бросил коробку с сахаром на стол, и та глухо ударилась о металл. — Товар из ларьков не возьмём. Склад закрыт ключами, которые я не имею права открывать.

Я кивнул. Ключи были у меня в кармане, но замок ничего не решал: решала бумага. Инспектор не спрашивает, кто владелец товара. Его интересует, законна ли продажа. Ответ нужен такой, чтобы вопросов не осталось.

— Мазай где? — Я придержал коробку с краю стола и спросил.

— На месте. Орет на гармониста. — Гиря сдвинул сахар к углу и показал за поворот.

Гармонист был нужен для шума, чтобы толпа собралась раньше, чем инспекция поймёт, что здесь происходит. Но Мазай требовал не только музыки, а «смысла». Ветераны не будут торговать просто так. Они будут продавать «за Родину», «за правду», «чтобы внуки ели нормально». Эта тема была его валютой, и он хотел потратить её достойно.

Мазай появился из-за угла в клетчатом пиджаке, который он надевал по праздникам или когда чувствовал себя хозяином положения. Сейчас он выглядел так, будто наконец нашёл работу по душе. За ним тащились двое парней из его бывшей бригады, теперь моих грузчиков, и несли плакат: «ВЫЕЗДНАЯ ТОРГОВАЯ ЯРМАРКА ВЕТЕРАНСКОГО КОМИТЕТА». Буквы были крупные, но неровные, краской по холсту.

— Грач! — Мазай хлопнул меня по плечу так, что я покачнулся. — Программа готова. Гармонь есть. Плакаты есть. Столы стоят. Что дальше?

— Дальше ждём гостей. — Я проверил печать и вернулся к столам. — И не трогаем печати. Ни руками, ни глазами.

— Печати целы, товар лежит снаружи. Это не нарушение, это… сервис. — Мазай принял плакат у парней и развернул к дороге.

Мазай хитро улыбнулся. Он понимал схему лучше, чем многие юристы. Ларёк закрыт, торговля ведётся не внутри ларька, а на улице, под навесом, который поставили ветераны. Формально мы ничего не делаем незаконного. Мы просто продаём свой товар в общественном месте. А то, что это «общественное» место примыкает к нашей частной собственности, — мелочи.

Фура Тамары всё ещё стояла во дворе. Она сама вышла из кабины, закурила, глядя на наших людей с презрением, смешанным с любопытством. Её грузовики стояли пустыми на обочине, перекупщики уже побежали к нам. Тамара знала, что теряет деньги прямо сейчас, каждую минуту. Но она также знала, что если я проиграю эту проверку, она получит шанс вернуться. Или остаться. Пока ей нужно было моё слово.

— Данила Павлович. — Тамара подошла ближе, стряхивая пепел. — Твой фокус с ярмаркой… он сработает? Инспектор не дурак.

— Инспектор боится скандала больше, чем нарушения. — Я оглянулся на ряд столов и ответил. — Здесь будут ветераны. Будет плакат. Будет очередь. Если он попытается закрыть ярмарку, ему придётся объяснять городу, почему он мешает старикам кормить внуков. А за это спросят сильнее, чем за закрытый ларёк.

Тамара затянулась и фыркнула. — Ты всегда так думаешь, будто все вокруг дети малые?

— Он не ребёнок. — Я пропустил между нами покупательницу и показал Тамаре на растущую очередь. — Просто ему дороже своё место, чем чужой ларёк. А я показал, где это место можно потерять.

Гиря закончил раскладывать товар. На столах появились банки тушёнки, мешочки с солью, пачки макарон. Всё простое, нужное. Люди начали сходиться: сначала один-два человека, потом пятеро, потом десятки. Очередь вытянулась вдоль забора, отделяющего двор от проезжей части. Кто-то крикнул: «Грачёвские цены!» — и толпа загудела. В этом гуле уже слышались деньги.

Часы показывали десять. Из-за поворота показалась синяя «девятка». Она медленно ползла вдоль очереди. За ней — вторая машина, служебная, с антенной на крыше. Инспекция.

Я вышел вперёд. Руки в карманах бушлата, лицо спокойное. Мазай тут же начал изображать игру на гармони, хотя сам не умел, но делал вид, что дирижирует оркестром. Его гармонист, лысый дядя Вася, тянул весёлые ноты. Толпа аплодировала. Инспектор вышел из машины. Молодой парень лет двадцати пяти, в чистой форме, с блокнотом в руках. За ним шёл постарше, майор, с хмурым лицом.

— Добрый день, товарищи! — громко сказал я, подходя к ним. Голос был поставленным, учительским. — Рады приветствовать представителей контролирующих органов на нашей выездной ярмарке ветеранского комитета Канавинского района.

Майор посмотрел на меня, на ларёк с печатью, на столы с товаром. — Это ваши ларьки? — спросил он сухо.

— Наши. — Я показал на закрытые двери и подтвердил. — Опечатанные по предписанию. Нарушений нет. Объекты закрыты.

— А товар откуда? — Майор подошёл к столу и указал на тушёнку.

— Ветераны собрали средства, купили товар у надёжных партнёров. — Я показал на Тамару, которая стояла в стороне, делая вид, что курит. — Организация «Забота». У нас есть чеки. Есть договор аренды места под ярмарку с администрацией парка культуры. Всё легально.

Майор помрачнел. Он ждал хаоса, спора, криков. А получил праздник. Гармонь играла. Старухи в платках улыбались. Очередь терпеливо ждала.

Молодой инспектор шагнул к столу. — Покажите документы, — потребовал он.

Мазай, словно только этого и ждал, достал из-под стола папку. Внутри были аккуратно подшитые бумаги: акт осмотра территории, разрешение на проведение мероприятия (подпись чиновника, которого я нашёл через знакомых), чеки на закупку товара от Тамары, списки участников ветеранской организации. Всё чисто. Всё красиво. Даже гербовая печать на первом листе сияла синевой.

Инспекторы переглянулись. Майор взял папку, пролистал. Лицо его становилось всё более бесстрастным. Он искал дыру. Не находил.

— Почему торговля идёт вне ларьков? — спросил он, возвращая папку.

— Потому что ларьки закрыты. — Я показал на очередь и ответил просто. — Но людям нужна еда. Ветераны решили помочь. Это гражданская инициатива. Вы против?

Майор перевёл взгляд на очередь, на старух с авоськами, на гармонь. Отказаться от торговли значило сказать «нет» ветеранам, очереди из ста человек, шуму и вниманию прессы, которую я уже предупредил через бабку Зину — она звонила в местную газету. Инспектор не мог рисковать.

— Нет, — буркнул майор, отступая от прилавка. — Инициатива поощряется. Соблюдайте порядок.

Он повернулся и пошёл к машине. Молодой инспектор замялся, посмотрел на меня, потом тоже пошёл следом. Машины уехали. Толпа выдохнула и снова полезла к прилавкам.

День начался.

К двум часам дня выручка превысила недельную норму одного ларька. Гиря сидел за центральным столом, считая деньги. Его пальцы двигались быстро, ловко. Рядом стояла Светлана Фомична — Костина сестра, торговка ларька у больницы, который я с пятницы передал ей. Она была бледна, руки дрожали.

— Андрей, я не могу, — шептала она, прижимая ладони к переднику. — Они кричат. Давай сдачу. Быстро.

Гиря не отвечал. Он давал ей возможность ошибиться — это была часть плана. Светлану Фомичну учили торговать на деле, а не на словах.

— Банка тушёнки, — мальчишка лет двенадцати подбежал к столу и протянул мятую пятёрку.

— Это не пятёрка, — Светлана Фомична взяла купюру и повернула её другой стороной: оборот был совершенно пустой.

— Как это?! — вскрикнул мальчик, потянувшись за бумажкой. — Папа дал!

Очередь заволновалась. — Аферист! — выкрикнул кто-то сзади, налегая на стоящих впереди. Мальчик побледнел и попытался забрать деньги обратно.

Светлана Фомична выпрямилась. Её обычно тихий голос вдруг прогремел над толпой — я даже перестал слышать гармонь.