Дикий граф. Самозванец.

— Слушай внимательно и не смей перебивать, — начал отец, глядя в окно на проплывающие мимо фасады. — Петр Александрович скор на расправу, даром что из Толстых. Дисциплину держит железную, государем обласкан. Войдешь в кабинет — вытянешься во фрунт и замрешь. Никаких ухмылок. Ты не бретёр, а кругом виноватый дурак, осознавший свою ничтожность. Понял?

Я кивнул. Ну а что, вполне чоткий инструктаж: стой смирно, фильтруй базар, не быкуй на старших.

Только вот был один крайне сомнительный момент. Отчего-то я только что повысил голос на «отца». Не хотел, а повысил. Залупился. На рожон полез. Прежде такого куража за мной не водилось. А тут Федькина натура уже вовсю переписывала мои тормоза на «газ в пол».

Карета свернула на Миллионную — самую статусную улицу столицы — и затормозила у строгого, массивного особняка в классическом стиле. Никакой лишней лепнины, пухлых амуров или вычурной позолоты. Дом военного человека. У парадного входа застыли, как изваяния, два гренадера-преображенца с ружьями и швейцары в ливреях. Швейцары мазнули по моему помятому мундиру неодобрительными взглядами, но взглянув на батюшку Ивана Андреевича, тут же распахнули двери.

Внутри царила атмосфера полевого штаба перед наступлением. Просторная приемная гудела, как растревоженный улей. Сновали туда сюда люди, причем исключительно военные: затянутые в сукно щеголеватые адъютанты, фельдъегери с запечатанными депешами, хмурые штаб-офицеры с пухлыми папками под мышкой. Люди, двигавшие полками империи, ждали своей очереди с каменными лицами.

Батюшка, утратив часть своего домашнего гонора, подошел к столу дежурного адъютанта — лощеного хмыря с ледяным, немигающим взглядом. Разговор поначалу не клеился: капитан сухо сообщил, что его превосходительство изволят сильно гневаться и принимают нынче исключительно по срочным государственным делам. Родственные визиты отменены.

Отец тяжело вздохнул и отошел. Затем, подозвав лакея в ливрее и дурацком парике, с повадкой опытного коррупционера, заложил меж страниц сложенной записки хрустящую государственную ассигнацию и вдвинул этот питательный «бутерброд» под локоть . Лакей и глазом не моргнул. Записка бесследно растворилась в рукаве ливреи, а сам слуга, скупо кивнув, бесшумной тенью скользнул за массивные дубовые двери.

Ну, это мы знаем. Не подмажешь — не поедешь.

Ждать пришлось недолго. Створки распахнулись, и появившийся лакей сделал короткий, приглашающий жест:

— Извольте-с.

Войдя, мы сразу уперлись в огромный стол, заваленный развернутыми картами, сводками и рапортами. За столом, опершись на столешницу костяшками пальцев, стоял Петр Александрович Толстой. Высокий, сухопарый, с тяжелым взглядом человека, привыкшего отдавать приказы, не терпящие ни малейших возражений. Генерал даже не предложил нам сесть.

— Здравствуй, Иван Андреевич, — бросил он отцу вместо приветствия, после чего перевел взгляд на меня. — А вот и наш герой. Гроза столичных трактиров, без промаха стреляющий в собственных командиров. Что, поручик? Скажешь, не так? Может, и меня вызовешь, да пристрелишь? Чего уж мелочиться — где штабс-капитан, там и генерал!

Как и было велено, я молча вытянулся по стойке смирно, преданно поедая начальство глазами.

— Молодость, Петр Александрович, горячая кровь взыграла… — попытался встрять отец с примирительной интонацией, но генерал оборвал его резким взмахом руки.

— Горячая кровь хороша на поле боя, Иван Андреевич. Там за нее кресты дают. А в столице за нее лишают чинов, дворянства и ссылают руды копать!

— Готов пойти в действующую армию! На любой фронт! — тут же выкрикнул я.

Отец побагровел, оборачиваясь на меня с видом «тебе что было сказано?». А генерал тяжело покачал головой.

— Знаешь, Иван Андреевич, я бы с превеликой радостью засунул этого молодца в действующую армию. Под картечь, под пули. Но вот незадача, — генерал саркастически усмехнулся, разводя руками. — Войны сейчас нет! В Европе тишь да гладь. Наполеон затих, с Англией перемирие. Ни с турком, ни с персом не воюем. Кавказские горцы — и те затихли. Стрелять не в кого! Скукота! Впервые за сто лет Империя ни с кем не воюет. Надо же было твоему олуху выбрать именно этот момент, чтобы устроить пальбу!

Батюшка только руками развёл. Мол, воля божья, не мы выбирали. А я мысленно перевёл дух. Войны нет. Прекрасно. Замечательно. Лучшая новость за утро. Единственная хорошая, собственно.

Поднявшись из-за стола, генерал начал расхаживать туда-сюда по кабинету, заложив руки за спину. А у меня в голове крутились разные соображения. Нет войны. Это явно ненадолго. Но раз мы не воюем, значит наверняка ведем разные переговоры. А это дело я люблю, и, прямо скажем, умею!

И, хоть и приказано было молчать, решил я рискнуть. Все-таки судьба решается!

— Ваше превосходительство, дозвольте высказаться!

Оба — и генерал, и отец — уставились на меня.

— Что ещё?! — рыкнул генерал. Грозно, но, скорее, по инерции.

— Отправьте мне курьером по дипломатической линии! В любое посольство — хоть в Персию, хоть к китайцам. Нет меня в Петербурге — и суда нет. Дризены остынут, дело заглохнет.

Петр Александрович остановился напротив меня, глубокомысленно задрав брови.

— Можно, конечно, было бы спровадить тебя с глаз долой. Отправить срочным курьером к черту на кулички, в какое-нибудь захолустное азиатское посольство, лишь бы духу твоего в Петербурге не было, пока скандал не уляжется. Но ты же для дипломатии никак не годен! С твоим бешеным нравом ты сам, чего доброго, войну устроишь, не сходя с места. Не дипломат ты, братец, а пороховая бочка с зажженным фитилем!

— Так что же делать, граф Петр Александрович? — тихо спросил отец. — Он ведь тоже Толстой. Ну как можно ему в крепость? Семейная честь все-таки!

Пётр Александрович помолчал, затем неожиданно устало потер переносицу, и вся его генеральская выправка на миг куда-то испарилась.

— Непутевые у нас с тобой, Иван, сыновья, — глухо произнес он, опускаясь в кресло. — Хоть и каждый по-своему, а всё одно — наказание господне.

— Твой-то, Петр Александрович, чем провинился? Тихий юноша, обходительный. Не чета моему обормоту! — осторожно спросил отец.

Генерал брезгливо поморщился, словно ему под нос сунули дохлую крысу.

— Тихий… Обходительный… Тьфу! В девку он уродился, вот что я тебе скажу. Мазила! Всю плешь мне проел со своей Академией художеств. Я ему военную карьеру строю, путь наверх пробиваю, а он что? А он, извольте видеть, гипсы малюет да над глиной слезы льет. Искусство у него!

Отец сочувственно кивал, а я стоял по стойке смирно и нихренашеньки не догонял, куда он клонит.

— Намедни государь утвердил состав кругосветной экспедиции, — досадливо морщась, продолжил командир полка. — Камергер Резанов с капитаном Крузенштерном отправляются к берегам Америки. Дело государственной важности. Резанову в свиту, для солидности и представительства перед дикарями да японцами, понадобился человек из хорошей фамилии. Ну, я подсуетился, выбил место для Федьки. Думал — океан, шторма, дисциплина флотская выбьют из него эту дурь. Настоящим офицером вернется!

Петр Александрович с силой хлопнул ладонью по столешнице.

— И что ты думаешь?! Этот мерзавец мне вчера сцену закатил! На колени падал. Вопил, что моря боится, что от качки умрет, что руки у него для кисти созданы, а не для вант и канатов. Грозился руки на себя наложить, если я его на корабль загоню. Тьфу, срам какой!

Отец сочувственно покачал головой. А у меня внутри будто пазл соединился.

Вот оно!

Глава 3

Экспедиция! Мать честная! Три года вдали от Петербурга. Это же законный повод исчезнуть!

Разумеется, я не мог промолчать.

— Ваше превосходительство, дозвольте уточнить. В бумагах экспедиции ваш сын значится как «граф Фёдор Толстой»? Канцелярским крысам в Адмиралтействе, наверно, не велика разница — Петрович он или Иванович? Титул тот же, фамилия та же…

Генерал кивнул. Отец, глядя на нас, затаил дыхание.

— Так давайте, я поеду вместо кузена, — сказал я. — Три года в море. На Аляску, к алеутам, к чёрту в пасть. Фёдор Петрович остается на своих кистях и гипсах. Ваша совесть чиста. А меня не будет в Петербурге, пока дело Дризена быльём не порастёт.

Тишина. Пётр Александрович медленно поднялся. Подошёл вплотную. На меня пахнуло дорогами табаком и какой-то суровой, военной властью. Долго смотрел на меня. Нехорошо так смотрел, оценивающе. Глаза у него были тяжёлые, как два чугунных ядра.

— Ни за что, — отрезал он. — Ишь ты, на край света спрятаться захотел! И не мечтай! Только я такого позора не потерплю. Мой сын — художник, а ты — бретёр. Он поплывет в кругосветное плавание, чтобы из размазни стать мужчиной. А ты отправишься в крепость, чтобы научится себя вести.

Отец побледнел.

— Пётр Александрович… брат… ну нельзя ли хоть что-то сделать? Может, к гофмаршалу нас подведёшь? Ты же с ним в хороших отношениях. Одно слово — и всё можно уладить по-тихому…

Генерал тяжело вздохнул, провёл ладонью по лицу и развёл руками. Вид у него был искренне усталый.

— Было бы больше времени, Иван Андреич, может, и помог бы. А так… завтра на рассвете я отбываю в лагеря на манёвры. Полк уже поднят, приказы подписаны. Даже не знаю, что тебе подсказать. Разве что… молись, чтобы Дризен от раны богу душу не отдал. Тогда, глядишь, и забудется.

Отец сидел, словно его только что ударили по лицу. Генерал поднялся, давая понять, что аудиенция окончена.

— Всё, господа. Больше ничем помочь не могу. Скатертью дорога… то бишь, счастливого пути. В крепость!

Мы с отцом вышли из кабинета. Лакей затворил за нами дверь с тяжёлым, окончательным стуком.

Спустившись по лестнице, мы молча сели в карету. Как только дверца захлопнулась, батюшка не выдержал.

— Ну что, граф Фёдор. Опять ты всё испортил? Я же просил — стой смирно! А ты полез со своим языком… Теперь точно Сибирь. Илюшка, домой!

Тут внутри уже весело щёлкнуло — легко, дерзко, почти радостно. Генерал сказал «нет». Отец сдался. Значит, придётся брать всё в свои руки. По-нашему. По хитрожопому.

— Илюшка, стоять! — кинул я кучеру, вконец оторопевшему от разнонаправленных приказов. — Батюшка, — спокойно и весело произнес я возмущенному Толстому-старшему — а если я сам всё проверну? Без вашего имени, без риска для вас.

Отец повернулся ко мне так резко, что карета качнулась.

— Ты с ума сошёл? Что ещё за «сам»?

— Подкуплю лакея. Пройду к кузену «проведать». Генерал отбывает на манёвры — он не узнает. Кузен сделает вид, что убыл на корабль, а сам поживёт тихонько в гостинице три дня и вернётся. Все подумают, что он уже в море. А я вместо него плыву. Списали — и дело с концом.

Отец уставился на меня, как на незнакомца. А я смело смотрел на него, сам поражаясь собственной наглости. Прежний я ни за что бы на такое не решился. А здесь язык сам чесался.

— Ты… ты серьёзно предлагаешь обмануть генерала Толстого? Подделать документы и занять чужое место? Ты хоть понимаешь, что будет, если всплывёт этакое дело?!

Я пожал плечами и улыбнулся — той самой улыбкой, от которой в девяностых у "партнёров" начинали дрожать руки.

— Понимаю. Но ещё лучше понимаю, что если я сейчас попаду в Шлиссельбург, то, может быть, уже никогда оттуда не выйду. А так — у меня три года, чтобы исчезнуть. И вы, батюшка, наконец, увидите, что ваш сын — не просто балбес и пустое место.

Повисла тишина. Отец долго смотрел на меня. Потом медленно покачал головой.

— Чёрт возьми, Фёдор Иванович… Я тебя сегодня не узнаю. Никогда таким не был. Ладно… Действуй. Только тихо. И чтоб ни одна живая душа не узнала.

Я кивнул. Внутри уже разгорался знакомый бесшабашный огонь.

— Заметан… Хорошо. Только выдайте, пожалуйста, пару монет для подмазывания местных холуев!

Отец сунул мне несколько тяжелых серебряных рублей и остался в карете, нервно барабаня пальцами по колену. А я выскочил и, придерживая шпагу, бодро побежал обратно в особняк. У дверей, как два чугунных истукана, стояли гренадеры-преображенцы с ружьями на плече. Я направился прямо к ним, на ходу лихорадочно соображая, что бы такого сказать, чтоб пройти без палева.

— Я тут это… копоушки забыл в приёмной, братцы, — бросил я на ходу самым беспечным тоном, какой только смог изобразить. — Генерал велел вернуться и забрать.

Один из гренадеров хмуро глянул, но пропустил. Шустро проскочив внутрь, я миновал все еще битком забитую приемную, свернул за угол и почти сразу наткнулся на того самого лакея, которому отец часом раньше незаметно всучил ассигнацию.

Поймав его за рукав, сунул в ладонь серебряную монету и улыбнулся - той самой улыбкой, от которой в девяностых у людей сразу слышали шуршание крупных купюр.

— Слышь, братец, — тихо, но веско сказал я, — смерть как хочу проведать кузена. Графа Фёдора Петровича. Тихо и быстро. Ты меня не видел, я тебя тоже. Договорились?

Лакей, немного охренев от «братца», посмотрел на деньги, потом на меня — и, наконец, всё понял. Монета исчезла в кармане ливреи быстрее, чем я моргнул. Опытный!

— Сюда, ваше сиятельство, — прошептал он. — Только тихо, генерал ещё не уехал.

Взбодренный удачей, я взлетел по узкой лестнице на второй этаж. Дверь была заперта. Постучал — веско, по-хозяйски, костяшками.

— Уйдите! — донесся из-за двери сдавленный, истеричный вопль. — Я уже сказал отцу — на корабль не ступлю! В Неву брошусь, богом клянусь!

— Бросайся на здоровье, — громко и бодро отозвался я. — Только сперва дверь открой. Это Фёдор. Твой любимый кузен и по совместительству — личный ангел-хранитель.

За дверью повисла озадаченная тишина. Потом лязгнул замок. В щель высунулся бледный, всклокоченный тип с чубом, перемазанным углём, и полными ужаса глазами.

— Фёдор?! Но… тебя же должны были в крепость… Что ты здесь делаешь?!

Не желая общаться в дверях, я решительно толкнул дверь плечом и вошел, как к себе домой.

Комната напоминала склад после артобстрела: гипс, эскизы, голая Венера в углу и наполовину собранный рундук. Сам кузен не производил впечатления мореплавателя: тонкие черты лица, острый нос, мелко дрожащие губы. Одно слово — художник. Которого может обидеть каждый.

— Ну что, аргонавт? — я широко улыбнулся и сгрёб со стула ворох набросков. — Не желаешь, значит, к дикарям плыть? Правильно. Я бы тоже не хотел.

Феденька смотрел на меня круглыми глазами, всё ещё не веря, что это не сон.

— Да это же ужас кромешный… — выдохнул он дрожащим голосом. — Куда-то на край света пилить! Я человек искусства, медальер. Я там с ума сойду от этих грубых людей!

— В общем так, художник. Времени в обрез, — я сгреб со стула ворох каких-то набросков и уселся верхом, опираясь руками на спинку. — Батюшка твой рвет и мечет. Но мы с ним перетерли проблему. Есть маза спрыгнуть тебе с этой вашей кругосветки.

Феденька замер, приоткрыв рот. Кажется, половину слов он просто не понял, но суть уловил четко.

— Как… спрыгнуть? Пётр Александрович отменил приказ?

— Бери выше. Я отменил! Смотри: я беру твой срок на себя, — кузен моргнул, а я придвинулся к нему поближе, интимно понижай голос. — Ты остаешься здесь, малюешь свои картины, мнешь гипс, мнешь моделей — я покосился на Венеро-Диану — и наслаждаешься твердой землей под ногами. А я вместо тебя еду к алеутам жрать тартар из моржового мяса.

Кузен побледнел ещё сильнее, потом пошёл красными пятнами.

— Ты… ты серьёзно?! — прошептал он, хватаясь за сердце. — Да меня же… если узнают… это же подлог! Государственное дело! Меня в крепость, а тебя… тебя повесят!

— Никого не повесят, — я махнул рукой. — Генерал будет на манёврах, никто не проверит. Или ты хочешь в море?

Кузен замотал головой так, что чуб разлетелся во все стороны.

— Нет-нет-нет! Я не могу! А если шторм? А если цинга? Если мы вообще не вернёмся?! Я читал про экспедиции… люди там умирают! Я… я лучше в крепость, чем в эту пучину!

Наклонившись еще ближе, я ласково, по-акульи улыбнулся.

— Отлично. Так давай поможем друг другу! Ты остаешься в Питере, рисуешь свои гипсы, лепишь картины, общаешься с натурщицами. А я исчезаю на три года. Все в выигрыше!

Двоюродный Федор продолжал таращится на меня, хлопая глазами.

— Да я бы рад, честно! Но как? Подмена же вскроется. Что я отцу скажу?

Вот малахольный! Ладно, объясним еще раз.

— Смотри сюда, Федя, и вникай в тему. Ты проторчишь пару дней здесь, в какой-нибудь гостинице, с вином и моделями. Потом возвращаешься домой, как ни в чём не бывало. Сказал, что «заболел» и списали. Кто проверять будет? Генерал? Он уже на манёврах. Когда вернется — скажешь что заболел и тебя списали на берег. А там, на Камчатке, сам черт не разберет, кто и что. Усек?

Кузен всё ещё трясся, но в глазах уже появилась робкая, отчаянная надежда.

— А…, а если он как-то узнает?

— Не узнает, — я хлопнул его по плечу. — Ну что ты, право слово! Даже если меня разоблачат — ты здесь не при чем. Скажешь, мол, «морская болезнь скрутила» ещё до Кронштадта. Найди доктора, который подтвердит. А я уже буду на борту, где-нибудь у экватора. Короче все, решили: не хандри, пиши расписку о добровольной переуступке — и дело в шляпе.

В глазах кузена страх еще мгновение боролся с надеждой. Я смотрел на него и чувствовал, как внутри снова приятно щёлкнуло — легко, дерзко, почти весело. Прежний «я» сто раз бы всё просчитал. А здесь… здесь — просто взял и сделал.

Кузен Федя между тем раздухарился не на шутку. Он метнулся к рундуку, споткнулся о гипсовую ногу, чудом удержал равновесие и выгреб со стола пухлую кожаную папку.

— Вот! Предписание от Адмиралтейства! Пакеты за сургучной печатью для капитана Крузенштерна! Подорожная до Кронштадта! Сундук тоже бери, он мне даром не нужен, смотреть на него тошно!

Он попытался сунуть мне документы прямо в руки, норовя расцеловать в щеки. Пришлось прервать это проявление братских чувств.

— Погоди, погоди. Сундук мне твой без надобности, свой найдется. Сперва — бумажки.

Привычка. Любая сделка должна быть зафиксирована. Устное слово стоит ровно столько, сколько сотрясаемый им воздух. Это правило спасало мою шкуру минимум дважды, когда партнеры внезапно теряли память при дележе прибыли.

— Садись, — я пододвинул к нему чистый лист бумаги и сунул в дрожащие пальцы перо. — Пиши. Расписку. О переуступке права.

Под мою диктовку Феденька быстро нацарапал: «Я, граф Фёдор Петрович Толстой, находясь в здравом уме, добровольно, ввиду слабости здоровья и нездоровой тяги к изящным искусствам, уступаю свое место в свите камергера Резанова моему двоюродному брату, графу Фёдору Ивановичу Толстому».

Кузен подмахнул бумагу, не перечитывая, словно ипотечный договор на пьяной вечеринке. Посыпал лист песком, чтобы впитать излишки чернил.

Аккуратно сдув песчинки, я сложил драгоценную бумагу вчетверо и спрятал во внутренний карман мундира. Туда же отправилась кожаная папка с адмиралтейскими предписаниями. Юридический статус изменен. Из подследственного смертника я официально превратился в члена первой русской кругосветной экспедиции.

— Ну, бывай, художник, — я хлопнул ошалевшего кузена по плечу. — Твори нетленку. А я пошел собирать манатки. Океан зовет.

***

Сбежал вниз по лестнице, чувствуя себя победителем по жизни. Расписка лежала во внутреннем кармане — тёплая, как только что выигранные бабки. Сделка века закрыта. Я в игре.

Отец ждал в карете. Сидел, сгорбившись, и смотрел в окно так, будто уже видел меня в кандалах. Когда я плюхнулся рядом и захлопнул дверцу, он резко повернулся. Глаза его были красные от напряжения.

— Ну что?! — голос сорвался. — Опять всё провалил? Скажи сразу, чтобы я знал, в какую яму тебя теперь закапывать!

Молча достав сложенный вчетверо лист, я сунул ему под нос.

Отец выхватил бумагу дрожащей рукой, развернул… и замер. Лицо его побелело, потом медленно налилось кровью. Он перечитал расписку дважды, будто не верил своим глазам.

— Ты… — голос у него надломился. — Ты это серьёзно сделал? Подкупил лакея? Прошёл к нему тайком? И он… он согласился?!

Я кивнул, не отводя глаз.

Отец смотрел на меня так, будто видел чужого человека. Долго. Очень долго. Потом тяжело, с присвистом выдохнул и провёл рукой по лицу.

— И что? — напряженным голосом спросил он. — Ты, правда, поплывешь на край света?

— Поплыву. Почему нет?

Губы отца задрожали.

— Господи… Граф Фёдор Иванович! Я всю жизнь считал тебя пустым, горячим балбесом. Думал, что из тебя никогда ничего путного не выйдет. Только скандалы, дуэли и позор на всю фамилию. А ты… ты сегодня взял и переиграл самого генерала Толстого. Через чёрный ход. Через собственного кузена. Без меня. Без моего разрешения. Один.

Голос его дрогнул. Он сжал расписку так, что бумага захрустела.

— И теперь в море пойдешь, в кругосветное плавание. Никогда не думал, что мой сын способен на такое. Настоящее мужское дело. Хитрое. Смелое. Опасное… и всё равно сделанное.

Он замолчал, глядя на меня уже совсем другими глазами. В них было и удивление, и гордость, и какая-то горькая отцовская боль.

— Чёрт возьми, Фёдор… Ты меня сегодня… поразил. По-настоящему поразил.

Я пожал плечами, хотя внутри приятно кольнуло.

— Так что, батюшка? Едем домой собирать манатки? Или всё-таки в крепость?

Отец медленно сложил расписку, аккуратно спрятал её во внутренний карман и впервые за весь день посмотрел на меня с настоящим, тяжёлым уважением.

— Домой, — глухо сказал он. — И чтоб завтра с утра духу твоего в Петербурге не было.

Илюшка тронул вожжи, карета тронулась. Я откинулся на кожаную спинку и впервые за долгое время по-настоящему улыбнулся.

Какое-то время я вертел в руках пакет с адмиралтейскими печатями, не решаясь его вскрыть. Чиста профессиональная паранойя. Еще в девяностых усвоил правило: не радуйся сделке, пока не прочитал мелкий шрифт. Именно там обычно прячется то, от чего хочется добровольно выйти в окно.

Наконец где-то на середине Невского проспекта любопытство победило. Сломал сургуч, вытащил плотный лист с водяными знаками и начал продираться через отвратительный канцелярит, густо приправленный «сиятельствами», «соизволениями» и ятями. Твою мать, в сравнении с этим Предписанием договоры московских юристов начала девяностых читались как увлекательный комикс.

«По Высочайшему соизволению Его Императорского Величества, вознамерился отправить на берега Японии и в Российско-Американские селения морскую экспедицию…»

Ага. Высочайшее соизволение. Государь император лично соизволил отправить кузена Феденьку к чёрту на рога. Вот так все серьезно.

«…назначить в оный вояж искусных людей для снятия видов новооткрытых земель и собирания редкостей естественной истории…»

Стоп. Перечитал. Ещё раз перечитал. «Снятие видов». «Редкости естественной истории». Это что же получается — от меня будут ждать картинок? Пейзажей? Зарисовок с натуры?

Твою мать. Ну конечно! Ведь по документам я теперь граф Федор Петрович — живописец. Ученик Академии художеств. Последний раз я рисовал в третьем классе, и учительница поставила мне «удовлетворительно» — исключительно потому, что мой заяц в этот раз был похож на картошку с ушами, (а не говно с ушами, как обычно). С тех пор мои отношения с изобразительным искусством были надежно заморожены.

«…вменяется Вам в непременную обязанность употребить Ваши таланты на срисовывание видов берегов, гаваней, одеяний и физиогномий диких народов…»

Физиогномии. Диких народов. Срисовывать.

Я живо представил, как показываю начальству экспедиции плоды своего творчества. «Вот это — алеут. Нет, не картошка. Алеут. Да, я понимаю, немного похоже на говно с ушами. Это авторский стиль. Минимализм».

Ладно. Главное — попасть на борт. А когда выяснится, что рисую я примерно так же, как летаю — то есть никак, но с риском для окружающих, — экспедиция будет уже посреди Тихого океана. Оттуда пешком не возвращают. Да и вообще: думать о проблемах заранее — верный способ не дожить до момента, когда они наступят.

Главное было в конце документа: мне надлежит немедленно явиться к камергеру Резанову и поступить в его полное распоряжение. Живописец Федя назначен в состав посольства, а Резанов — посол.

Резанов… Знакомая фамилия. Где-то я её слышал. А, точно — «Юнона и Авось». Мать когда-то рыдала над этой постановкой так, что соседи пересаживались. Я тогда, десятилетний щегол, вообще не понимал, из-за чего сыр-бор.

Прочитав, я передал бумаги Ивану Андреевичу.

— Батюшка, а кто он вообще такой, этот посол Резанов?

Батюшка посмотрел на меня так, как профессор МГУ — на первокурсника с зачеткой, спрашивающего «а что такое Курвуазье ХО?»

Отец кивнул и понизил голос, будто стены могли подслушивать: — Резанов — человек серьёзный. Камергер, зять самого Шелихова, хозяин Российско-Американской компании. Государь лично в доле. С ним шутки плохи.