Дикий граф. Самозванец.

Но раздавались и другие голоса.

— Радоваться-то погодите, господа, — перекрывая шум, заявил рослый капитан с суровым, рубленым лицом — Вы дело славное сделали, граф, спору нет. Весь полк этого гуся терпеть не мог. Да только немец-то не простой. У Дризена батюшка — губернатор Курляндский. Вот дойдет этакая оказия до самого Государя Императора, и за простреленную ногу старшего офицера отправят графа прямиком в казематы. А то и в Сибирь, руды копать!

В офицерском собрании повисла тишина. Все уставились на меня.

Ну что сказать вам, господа? Конечно, ни крепости, ни Сибири мне нахрен не надо. Но стоит ли горевать? У меня полжизни прошло на грани тюрьмы и смерти. Час назад мне светила безымянная могила на окраине душного Пномпеня и свинцовая маслина в затылок от московской братвы. А тут я — живой, здоровый, в теле двадцатилетнего аристократа. Да похрен на Сибирь! Зато я снова молод, силен, богат! А главное — жив.

И, криво усмехнувшись, я расправил плечи и, глядя прямо в глаза суровому капитану, выдал ровно то, чего от меня ждала эта толпа адреналиновых наркоманов:

— Сибирь? — я лихо, с вызовом оглядел плац. — Говорят, там девки красивые и морозный воздух очень полезен! Всяко лучше, чем в здешних петербургских болотах киснуть. Где наша не пропадала, господа?! Двум смертям не бывать, а одну я нынче утром благополучно миновал!

Офицеры ошарашено переглянулись, и…. мгновение спустя весь плац буквально взорвался восторженными криками молодых гвардейских офицеров.

— Вот настоящий гвардеец! Каторга может выйти, а ему всё как с гуся вода!

— Давай, Федька! Судьба — индейка, а жизнь — копейка!

— Браво, граф! — изумленно протянул Вяземский, глядя на меня как на умалишенного.

— Ура! — гаркнул Мятлев, вскидывая шляпу в небо. — Шампанского в честь поручика. Ставлю дюжину Клико, господа! Гуляем!

Слушал я эти восторженные крики, и вдруг остро почувствовал новое тело: крепкие плечи, тугие мышцы, лёгкость в каждом движении. Мля… Я снова молод, силен, мне снова хочется жить. Достигать, побеждать, трахать. Двадцать один год, ни одного седого волоса, а внутри, несмотря на всю эту херню с дуэлью и каторгой, уже прет тот самый старый, бесшабашный задор — тот, что когда-то толкал меня на самые отбитые дела и который я давно уже растерял на извилистом жизненном пути.

К черту Пномпень. К черту московских братков. Теперь я снова в игре!

Пробуждение было тяжким. Будто вышвырнули на полном ходу из товарного поезда, мордой прямо в реальности. Твою мать! Внутри черепа с увлечением долбили перфоратором, а во рту стоял вкус кошачьего лотка, щедро присыпанный жжёным сахаром.

Попытка разлепить веки. Луч солнца резанул по глазам. Определенно, я не в своих пномпеньских апартаментах. Там блэкаут-шторы не пропустили бы ни лучика. Здесь чертовы фотоны носились, как олени в тундре — куда-сюда и как угодно.

Открываю глаза. Так и есть! Надо мной парит покрытый страшными трещинами и паутиной беленый оштукатуренный потолок. И все это прям до боли похоже на 19 век, и нихренашеньки — на 21-й. Капец. Мне не приснилось!

«Пить надо меньше», — констатировал внутренний голос. «Чтож ты, сука, молчал, когда наливали? — ответил я. — „Умён задним числом. Толку от тебя — как от лоцмана на „Титанике!“

Прислушался. Снизу, сквозь скрипучие половицы, пробивались звуки живого дома. Кто-то упорно и невыносимо фальшиво бренчал гаммы на клавикордах. Эту какофонию перекрывал громовой мужской бас. Отдельные слова долетали отчётливо: «…срам!.. позор фамилии!.. выпороть!..» Кого-то разносили в ноль. И я даже догадывался, кого.

Дверь тихо скрипнула. На пороге нарисовался пожилой слуга в долгополом сюртуке. Невысокий, сухой, с лицом печальной престарелой гончей. В руках он благоговейно держал запотевший глиняный жбан. Посмотрел на мою помятую физиономию. Потом — в сапог на подоконнике. Потом — снова на меня. Тяжело вздохнул и перекрестился.

— Ох, батюшка Фёдор Иванович! Опять в зюзю нализались-с. Вот ужо Господь накажет ваше сиятельство!

Память услужливо подкинула первую вспышку — рваную, как файл с битой флешки.

… Попойка началась с дюжины «Вдовы Клико», выставленной Мятлевым в мою честь. Оказалось, эта «Клико» — на редкость весёлая вдовушка: сладкая, мутноватая, бьющая в голову, как кувалда, обёрнутая в бархат. Как благородный человек, я тут же выдал алаверды в виде встречной дюжины шампанского. Дальше — мадера, херес, портер, джин, коньяк. Любой нарколог грохнулся бы от этого вида в обморок. Но гвардейцы его императорского величества в душе не ведали ни слова «нарколог», ни слова «хватит».

Потом — жжёнка. Медный жбан с вином, сахарная голова на скрещенных саблях, облитая ромом. Ром вспыхнул синим адским пламенем. Данте со своими кругами нервно курит в сторонке. Пойло прожигало глотки и воспламеняло остатки мозгов. Прямо скажем, я в этом бизнесе не первый год. За свою жизнь пил всякое. Палёную осетинскую водку. Самогон из кумыса в Казахстане. Рисовый первач в камбоджийской деревне. Чифирь… известно где. Но гвардейская жжёнка — это топчик. Напрочь срывает башню!

С трудом прогнав воспоминание, я молча взял у старикана жбан и жадно припал к краю. Ледяной огуречный рассол ударил по рецепторам, прокатился по пищеводу и взорвался в желудке освежающей бомбой. Боже. Эликсир жизни. Рассол — истинная скрепа нации.

Тут же в голове стало проясняться. Молодое тело справлялось с последствиями вчерашнего куда быстрее и злее, чем прежнее, потрёпанное жизнью и загулами. Похмелье отступало, будто его пинками выгоняли из черепа. Я даже вспомнил имя слуги — Захар Архипыч.

— Али мало вам было душегубства на дуэли, — Архипыч забрал опустевший жбан и понизил голос до трагического шёпота, — что вы ещё и квартального с лестницы спустили-с?

Аа, черт. Ну да, было. Все началось с того, что я начал палить из дуэльных пистолетов в гипсовых амурчиков на потолке. Показывал, как подстрелил Дризена. Меня попросили — я показывал, чего такого? Как на грех, никому не мог попасть в бедро. Затем Мятлев, вооружившись палашом, с боевым кличем изрубил в капусту дорогое вольтеровское кресло — дескать, в нем засел невидимый французский шпион. Потом мы немножко подожгли паркет. Жженкой. Потом потушили, — шампанским, как положено.

Хорошая была квартира у корнета Вяземского! Боюсь, после той пьянки она уже никогда не будет прежней… Хотя — почему боюсь? Никто не заставлял корнета вести нас к себе. Я здесь ни при чем.

Да, так вот. В разгар веселья к нам на огонёк заглянул квартальный надзиратель. Соседи вызвали. Вот всегда найдётся сука, которая стуканет. Завидно, наверно, что мы гуляем, а их не пригласили.

Мы вели себя в высшей степени культурно. Честно предложили менту стаканчик. Тот отказался, мялся в дверях и нудно душнил про «нарушение тишины во вверенном квартале». Мог бы расслабиться, присоединиться к застолью, но предпочел остаться унылым говном при исполнении. Нет, драку затевать мы не стали — просто дружно, с хохотом и напутственными пенделями спустили блюстителя порядка с лестницы. Он бойко пересчитал ступени задницей, подобрал треуголку и испарился, сыпля проклятиями. Мы дали прощальный залп по изувеченному потолку и решили, что душа просит цыган. С медведями.

— А будочника ночью зачем побили-с? — продолжал нудить Архипыч. — Полицмейстер уже записочку прислал батюшке вашему. Слышите, как разоряется?

Вспышка…. Ночная застава, фонарь, полосатая будка, перекошенная морда, мой кулак. Ах да. Побил-с. Был косяк. Не повезло мужику — попался под руку пьяному графу. Профессиональный риск, как у тех, кто работает в зоопарке рядом со львами и бегемотами.

— Вставайте, барин, — Архипыч понизил голос до трагического шёпота, забирая опустевший жбан. Шептал он примерно так же, как шепчут в морге: с почтением к покойнику и уверенностью, что хуже уже не будет. — Граф-батюшка в гневе страшном пребывает-с. Про дуэль уже узнали- с. И про подстреленного немца. Велели вам немедля вниз спускаться. Уж и не знаю, лишать наследства вас станет или сразу в Сибирь отпишет-с…

Отлично. Общение с разгневанным папашей — только этого мне с похмелья не хватало!

Архипыч тем временем под схватил сапог с подоконника и сконфуженно крякнул. Из голенища торчал кружевной кончик дамской подвязки! Старик вытянул ее двумя пальцами, как дохлую мышь, и с немым укором уставился на меня.

Я развел руками, ловя очередную вспышку воспоминаний… Бордель. Пышные груди, вываливающиеся из расшнурованного корсета. Удушливый запах пудры и приторной розовой воды. Женский визг. Шампанское. На мне скачала какая-то девица с кудряшками и родинкой над верхней губой. Чисто ВИП-сауна в Медведково в девяносто пятом. Только шлюхи тут в кринолинах и говорят «моншери» вместо «папик». Как подвязка оказалась в сапоге — загадка, которую я не был готов разгадывать…

Архипыч с ловкостью бывалого камердинера молча спрятал улику в карман сюртука. Видно, не в первый раз. Перекрестился на угол с иконами и извлёк медный таз.

— Извольте бриться, государь мой! — церемонно заявил он.

Я опустил босые ноги на скрипучий дощатый пол. Архипыч щедро плеснул в физиономию ледяной воды из кувшина и пошел за кипятком. Я фыркнул, как конь, растёр лицо ладонями и впервые осмысленно уставился в мутноватое, тронутое патиной зеркало над комодом.

Оттуда на меня смотрел незнакомец. Молодой — двадцать лет, двадцать один. Хищный профиль, вьющиеся крутыми кольцами темные волосы, плавно переходящие в густые бакенбарды. Презрительная складка у красиво очерченных губ, и злой, лихорадочный блеск в глазах — видно, с похмелья. Под распахнутой рубашкой — крепкое, жилистое тело, сплетённое из тугих канатов мышц. Ни грамма жира! Видно, годы муштры в Морском корпусе и гвардейского фехтования пошли Феденьке на пользу.

Покрутил головой. Пошевелил пальцами. Сжал, разжал кулаки. Тело слушалось легко, мощно, без привычной утренней ломоты в суставах. Бля… Молодое, злое, готовое на новые подвиги. Старое похмелье уже почти не чувствовалось — организм двадцатилетнего отморозка выжигал его в разы быстрее, чем мой прежний, потрёпанный камбоджийский вариант. Оскалился в зеркало. Незнакомец оскалился в ответ. Зубы — все на месте, белые, ровные. По меркам эпохи — просто голливудская улыбка.

Старик тем временем вернулся с дымящимся кувшином и, завывая про папенькин гнев, ловко взбил воняющим свиной щетиной помазком мыльную пену. А затем извлек её.

Опасную бритву. И всё бы ничего, но руки у старого хрыча тряслись с амплитудой отбойного молотка. Переживает, значит, за судьбу барчука.

— Задерите подбородочек-с, — прошамкал этот ассасин на минималках, пристраивая лезвие к моему кадыку.

Поначалу я было хотел наотрез отказаться. Потом решил что небритый граф — это моветон. Зажмурился и перестал дышать. Сердце колотилось, как перед разборкой в девяносто шестом. Вот это я понимаю — настоящий экшен: не пуля в лоб от братвы, а тихая смерть от дедовской дрожи. Если он сейчас чиркнет чуть глубже — привет, Сибирь отменяется, сразу на погост.

Бритва с мерзким сухим хрустом пошла по щетине. Я сидел вытянувшись в струну, молясь всем богам, чтобы в доме никто случайно не хлопнул дверью. Вот же судьба: выжить в бандитских мясорубках девяностых, крутить схемы в нулевых, семь лет расхлебывать их последствия в Камбодже— и всё ради чего? Чтобы меня зарезал трясущийся дед?

Старикан брил меня и продолжал трындеть:

— Бумага пришла от командира полка вашего, от Петра Александровича. Так батюшка как прочли — аж лицом потемнели. Рвут и мечут-с. Сервиз саксонский побили. Третий за год-с.

Оппа! Я мысленно присвистнул. Третий саксонский сервиз за год — неплохая статистика! Наверное, граф-батюшка по части буйства крови от сыночка недалеко ушёл. Яблоко от яблони, как говорится. Точнее — граната от гранатомёта.

— Велели вас тотчас волочь, как глаза пролупите-с, — траурным полушёпотом закончил Архипыч, и тут рука его дрогнула.

— Ай! — я схватился за скулу. — Архипыч, твою мать! Если ты мне сейчас горло вскроешь, в Сибирь ссылать будет некого.

— Простите, батюшка Федор Иваныч! — у старого лакея задрожали губы. — Уж оченно я переживаю. Совсем вас батюшка-граф за пустого человека считает!

Таак… Судя по всему, у графа Федора отношения с папенькой — так себе.

— Ладно, давай заканчивать. Только поаккуратнее, не дрова рубишь! Думай… не знаю, о бабах, что ли. Только не о каторге!

Наконец, бритье закончилось, я оторвался от зеркала и перевел взгляд на туалетный столик. На нем лежал форменный арсенал: Какие-то серебряные петельки, костяные ложечки размером со спичечную головку, баночки с розовой пудрой, куски замши и какой-то совершенно инквизиторского вида скребочек.

— Это ещё что за пыточные инструменты? — хрипло спросил я, ткнув пальцем в последний девайс.

— Окститесь, батюшка Федор Иванович, — Архипыч укоризненно покачал головой с видом «совсем молодой барин спилси-с». — Налёт с языка снимать-с. А ложечки — копоушки-с, ушки почистить. Третьего дни, помнится, вы ими в трактире девкам фокусы показывали-с.

Я мысленно застонал, а Архипыч тем временем откупорил пузатую банку, щедро зачерпнул пальцами желтоватую мазь и с энтузиазмом маньяка с циркулярной пилой двинулся на меня.

— Стоять! — я инстинктивно отшатнулся. — Ты что удумал, Архипыч? Картошку на мне жарить?

— Помилуйте-с, ваше сиятельство! — оскорбился дядька так, будто я усомнился в его профессиональной чести. — Сало медвежье, натуральное! Лучшая парижская помада! Не всклокоченным же, аки леший, к графу-батюшке идти. Чай, не первый год к вам приставлен, всю фанаберию знаю-с. Кудри-то ваши хороши, но прическа «а-ля Титус» твёрдой укладки требует-с.

Тут я слегка завис. Медвежье сало. Парижская помада. То есть где-то в сибирской тайге мужик валит медведя, вытапливает из него жир, а потом французские извращенцы мешают это с жасмином — и всё ради того, чтобы какой-то граф мог уложить себе кудряшки перед завтраком. Охренеть не встать.

Пока я тупил, Архипыч, решив, что молчание — знак согласия, злодейски накинул мне на волосы мазок этой дряни и начал привычными движениями втирать ее в волосы. Процесс невольно заставил вспомнить слово «головомойка». «Ладно, черт старый» — злобно подумал я — «раз уж у вас так все устроено, так и быть, потерплю».

Затем в ход пошёл одеколон. Слугащедро окропил мне завитую шевелюру «кёльнской водой» — не побрызгал, а именно окропил, как батюшка прихожан на Крещение. Затем на кой-то хрен протянул кусочек колотого сахара, обильно политый тем же парфюмом.

— Откушайте, Фёдор Иванович. Для нутра дюже полезно от вчерашних возлияний-с.

Пахло как освежитель воздуха в туалете торгового центра. Нет, хуже — как в тот момент, когда освежитель уже не справляется.

— Ну нахрен, — я с опасением отодвинул руку слуги. — Давай одеваться.

Что тут началось… В своем времени я бы натянул джинсы с футболкой за сорок секунд. Здесь процесс напоминал сборку швейцарских часов вслепую. Сперва — архаичное исподнее. Затем — узкие, как вторая кожа, панталоны из оленьей замши. В моем времени за такие штаны сразу бы записали в завсегдатаи гей-клуба, а тут ничего, гвардейский шик. За ними — сорочка с кружевным жабо, в котором я чувствовал себя выставочным пуделем. И наконец, тяжелый, как бронежилет, вицмундир.

Но финальным боссом стал галстук. Архипыч извлек накрахмаленную муслиновую простыню, трижды обмотал мне шею и затянул узел.

— Извольте подбородок опускать-с. Не дыша, чтоб складочки легли!

Я рассеянно кивнул, и ткань под подбородком громко хрустнула. Старик горестно охнул, всплеснул руками и сорвал конструкцию:

— Испорчено-с! Крахмал сломан, криво пошло! Разве ж можно так в свет? Засмеют-с! Вы же по горячности своей опять кого-нибудь застрелите от обиды! Дубель второй-с. Извольте шею тянуть!

Пока лакей хлопотал с галстухом, я попытался собраться с мыслями перед явлением пред грозны очи графа Толстого-старшего. По всем понятиям, у нас с Феденькой серьёзный залет. Что тут дворяне делают в таком случае? Может, извиниться? Был неправ, всплылил, тыр-пры-сорок дыр…. Ладно. Буду держаться паинькой. Хотя бы первые пять минут.

Дубль второй провалился так же, как и первый. И третий. И четвёртый. После пятого я уже тихо ненавидел всё: муслин, крахмал, моду, Францию, откуда эта мода приползла, и особенно — мудака, придумавшего, что мужчина из высшего общества должен выглядеть как подарочная коробка.

Наконец с восьмого раза все получилось. Подойдя к зеркалу, я осторожно, стараясь не дышать, попытался повернуть голову, и понял, что шея из-за чертова галстуха совершенно не крутится.

И тем не менее, я был хорош. Молод, горяч, элегантен. Да, минус тридцать лет — это не шутка! Да и вообще, апгрейд вышел шикарный: мотор новый, кузов без пробега, ходовая в идеале. Жаль только, что эту элитную тачку вот-вот заберут на штрафстоянку под названием «Шлиссельбург».

Пора было предстать пред взором взбешенного графа Толстого-старшего.

Глава 2

Не без волнения я спустился по лестнице. Каждая ступенька предательски скрипела, докладывая вниз: идет, идет, уже близко. Мысленно перекрестившись, я толкнул тяжелые двустворчатые двери и шагнул в залитую солнцем столовую.

Завтрак стыл на столе нетронутым. Аппетит в доме отсутствовал по вполне уважительным причинам. На дальнем конце стола бледная матушка, Анна Фёдоровна, беззвучно шевелила губами — молилась за сына-дегенерата. Шестнадцатилетняя сестрица Вера вжала голову в плечи, настойчиво пытаясь мимикрировать под обивку стула. Знакомая картина. Сам так сидел в девяносто втором, когда мать нашла у меня под кроватью два журнала «Плейбой» и пачку баксов толщиной с кирпич.

Во главе стола возвышался папенька. «Граф Иван Андреевич Толстой. Сенатор». — подсказала чужая память. С виду — настоящий монумент родительского гнева. Багровое лицо, желваки размером с грецкий орех, в глазах — раскаленное, искреннее бешенство.

— Доброго здравия, батюшка! — бодро выдал я, бодро выдал я, сам удивляясь, насколько легко и нагло это прозвучало. Прежний, «камбоджийский» я, стоял бы с каменным лицом и фильтровал каждое слово. А тут — бац! — и уже улыбаюсь, как придурок на дискотеке.

— Чудное утро. Отчего же никто не кушает? Остынет ведь.

Отец с размаху грохнул кулаком по столу. Фарфоровые чашки подпрыгнули, серебряный молочник жалобно звякнул и опрокинулся, пустив по скатерти белую реку.

— Явился, каналья! — рявкнул он с такой силой, что хрустальные подвески на люстре истерично брызнули звоном. — Хоррош! Я в Сенате законы Российской Империи пишу, а мой сын их по кабакам попирает да в грязь втаптывает! Ты, щенок, смерти моей ищешь?!

Матушка тихо всхлипнула. Вера зажмурилась. Только я стоял в дверях совершенно спокойно. За тридцать лет в бизнесе успел насмотреться на разъяренных мужиков с красными лицами и выработал стойкий иммунитет. Крик — это просто шум. Сто раз замечал: кто орет, тот не кусает. Бояться надо тех, кто молчит. А сейчас, к тому же, внутри что-то щёлкнуло — лёгкое, дерзкое, почти весёлое. Будто тело Федьки само решило: «А да похер, погнали!».

— Что стоишь?! — взревел отец, обнаруживая в себе новые резервы громкости. — Язык проглотил? Вот лучше бы ты вчера так молчал, а не крыл во фрунте командира по матери!

— Виноват, батюшка, — произнес я ровным, напрочь лишенным раскаяния тоном. И тут же внутри себя отметил: прежний "я" бы уже просчитывал, как выкрутиться помягче. А здесь язык так и норовил выдать дерзость, будто молодой граф внутри меня решил по-быстрому добавить перца.

— Виноват?! — стул под сенатором хрустнул. — Ты старшего офицера при нижних чинах обложил! На дуэли подстрелил! Под трибунал пойдешь!

— Он первым меня оскорбил, — негромко заметил я. Опять. Спонтанно. Легко. Словно тело само решило ответить, не дожидаясь разрешения мозга.

— За дело! За опоздание на смотр! А ты, молоко на губах не обсохло, в бретёры полез!

Тут, довольно некстати, всплыло Федькино воспоминание. Лента Невы, питерские крыши, проплывающие внизу…. И парящий над городом воздушный шар.

Короче, этот лишенец реально опоздал на смотр из-за того что летал на воздушном шаре с французом Гарнереном. Понятное дело! Представьте, что Илон Маск решил запустить ракету с Васильевского острова и посадить первую ступень на «Газпром Арену». Примерно такой же уровень ажиотажа. Полгорода припёрлось глазеть. И Феденька, разумеется, расшибся в лепешку, но попал в его корзину. Ну а что? Граф Толстой не ищет приключений — они сами его находят.

Результат закономерный: на полковой смотр Федя опоздал. Вдрызг.

— …ты понимаешь, что я в Сенате, на виду? Твои художества, Федька, мне боком могут выйти! Дойдет до обер-прокурора — и привет. Поедем мы из Петербурга в поместье жить, в Тамбовскую губернию! А уж если государь узнает… — батюшка-граф весь стрясся от негодования.

Вот тут-то мне бы и покаяться. Рассказать, как сожалею, что это больше никогда-никогда не повторится… Но вместо этого внутри снова щёлкнуло — лёгкое, дерзкое, почти радостное. Тело Федьки явно начало переписывать мои привычки.

— А что надо было сделать? Молчать, когда тебя мордой возят при подчиненных? — перебил я, слегка повышая голос.

В столовой повисла мертвая тишина. Матушка подняла заплаканные глаза. Отец из багрового стал лиловым, и уставился на меня, как на неведому зверушку.

Черт. Я не этого хотел. Ау, верните все взад!

— Ты опять дерзить вздумал? — чеканя каждый слог, процедил он.

Понял. Перегнул. Был неправ, вспылил. Срочно переключаемся на местный пафос.

— Говорю, батюшка, что честь фамилии Толстых не позволила стерпеть, — твердо глядя ему в глаза, отрезал я. — Дризен унизил меня при солдатах. Я ответил так, как велела честь нашего рода.

Сработало. Багровые пятна на отцовском лице начали светлеть, сменяясь нездоровой серостью. Он тяжело опустился обратно в кресло. Внутри сенатора эмоции уступали место холодному расчету. «Остыть и думать башкой» — так это называлось на стрелках в девяностые.

— Кровь… Толстовская кровь, будь она проклята, — выдохнул он сквозь зубы. И заговорил другим, тихим, ледяным тоном. Трагедия кончилась, началось решение проблем. — Полковник в бешенстве. Рапорт уже пошел. Старик Дризен — курляндский губернатор, связи огромные, жена фрейлиной при Государыне. Дело дойдет до Императора. Ждет тебя, Федька, Шлиссельбургская крепость.

Тадамм… В чужой памяти Шлиссельбург сразу ассоциировался с каменным мешком на острове. Местная «Матросская тишина», только без передачек, адвокатов и надежды на УДО. А внутри меня снова что-то весело щёлкнуло — вместо привычного холодного расчёта вдруг вспыхнуло лёгкое «а похер, прорвёмся». Тело Федьки явно перестраивало меня на свой лад: меньше осторожности, больше спонтанного куража.

— И эти твои коленца — удар по всей фамилии! — багровея, припечатал отец. — Нам откажут от двора. Все двери закроются для всех нас. Разом!

Он тяжело опустился в кресло и погрузился в молчание.

— Ну так может нам пробить тему и… — начал я, но по недоуменным взглядам домочадцев понял, что говорю что-то не то.

«Стоп. Мы в девятнадцатом веке. Фильтруем базар, улыбаемся, кланяемся!» — мысленно рявкнул я на себя. Но даже эта мысль прозвучала как-то легко и по-хулигански. Прежний Ярослав в Камбодже никогда бы не полез с таким предложением вслух. А тут — чуть не ляпнул «пробить тему» при всей семье. Тело явно брало верх.

— В смысле, посоветоваться со знающими людьми, как быть при этакой, ээ, оказии? — переменив тон на лету, сформулировал я на языке аборигенов.

Отец мрачно покачал головой.

— Ты и твои выходки уже всем осточертели, граф Федор. Посему шанс у нас один: убрать тебя быстро и далеко. На нет и суда нет. Одевайся в парадный мундир. Едем к Петру Александровичу.

В памяти Федора тут же всплыло, что Петр Александрович — это один из рода Толстых, полковник Преображенского полка. Тот самый, что пристроил Феденьку на службу.

В общем, батюшка выбрал «звонок крыше». Правильный ход. Собственно, без вариантов.

Через четверть часа, затянутый в парадный мундир, как колбаса в оболочку, я стоял у семейной кареты. Архипыч напоследок смахнул невидимую пылинку с моего эполета и перекрестил в спину. Судя по всему, он крестил меня каждый раз, когда я выходил из дома. Учитывая жизнь графа Толстого — весьма разумная предосторожность.

— Илюшка, гони на Миллионную! — скомандовал папаша, тяжело забираясь в сильно накренившуюся под ним карету.

Дверца кареты захлопнулась, молодой вихрастый кучер щёлкнул кнутом, рессоры скрипнули, и экипаж покатил по мостовой.

***

Через четверть часа наша карета катила по булыжной мостовой. Мы ехали прямиком в логово зверя — к генералу Петру Александровичу Толстому. Наш дальний родственник и, что самое паршивое, действующий командир моего родного Преображенского полка. Главный босс. Именно он сейчас решал: закатать меня под трибунал или дать шанс выкрутиться.