Измена. Я любила за двоих

Мария Лесная

Измена. Я любила за двоих

Глава 1. Двенадцать лет

Анна Соколова всегда считала, что годовщина свадьбы — это не просто дата в календаре, а тихая, почти священная точка отсчёта, в которой прошлое встречается с настоящим и позволяет заглянуть в будущее. В этот день двенадцать лет назад она стояла в лёгком кремовом платье в полупустом зале ресторана, где они с Максимом отмечали скромную свадьбу, и держала его за руку так крепко, словно пыталась удержать само время. Тогда он ещё не был успешным предпринимателем, у него не было дорогих часов и безупречного галстука, зато в его взгляде светилась такая ошеломляющая нежность, что Анна готова была идти за ним куда угодно — даже в тесную съёмную квартиру на окраине, даже в долги, даже в неизвестность.

Сейчас, стоя у широкого окна в гостиной их просторного дома, она смотрела на то, как вечерний свет заливает аккуратно подстриженный газон, и думала о том, что за эти годы они построили не просто семью, а целую вселенную, в которой каждый предмет имел свою историю. Вот этот диван, обитый мягкой серо-зелёной тканью, они выбирали вместе после того, как Максим подписал первый крупный контракт. Вот на полке — фотография в деревянной рамке, сделанная в тот день, когда они узнали, что его компания наконец выходит в плюс. Анна помнила, как он тогда схватил её на руки и закружил по комнате, а она смеялась и просила остановиться, потому что у неё кружилась голова — не столько от быстрого движения, сколько от счастья.

Она достала с верхней полки старый альбом в потёртой кожаной обложке и бережно раскрыла его на первой странице. С фотографий на неё смотрели двое — молодые, немного неуклюжие, но такие искренние, что сердце сжималось от сладкой боли. Вот они на пикнике в парке, где Максим впервые признался ей в любви, запинаясь и краснея, как мальчишка. Вот их первый совместный отпуск — дешёвый отель на побережье, где они спали под тонким одеялом и просыпались от криков чаек за окном. Анна провела пальцем по глянцевой поверхности снимка и улыбнулась, чувствуя, как в груди разливается тёплая волна благодарности за всё, что они пережили вместе.

Когда-то именно она убедила Максима не бросать затею с бизнесом, когда дела шли совсем плохо и он был готов сдаться. Она вложила в его дело наследство, оставленное матерью, — деньги, которые предназначались для её собственной студии интерьерного дизайна, той самой мечты, от которой она отказалась ради того, чтобы у мужа всё получилось. Анна никогда не жалела об этом. Ей казалось, что настоящая любовь измеряется не только счастливыми днями, но и готовностью отдать последнее, когда человеку рядом тяжело. Она верила, что их отношения — это не просто союз двух людей, а нечто большее, что требует терпения, мудрости и умения прощать.

Последние полгода Максим изменился. Сначала это были мелочи, на которые Анна старалась не обращать внимания: задержки на работе, которые становились всё более частыми, телефон, который он теперь всегда носил с собой, даже когда шёл на кухню за стаканом воды, и странная раздражительность, вспыхивавшая из-за любого вопроса. Он стал реже смотреть ей в глаза и всё чаще повторял, что у него сложный период, что бизнес требует полной отдачи, что скоро всё наладится. Анна убеждала себя, что муж просто устал, что нагрузка действительно огромна, что после стольких лет брака невозможно постоянно жить в романтическом ожидании. Она научилась не задавать лишних вопросов и не требовать объяснений, когда он возвращался домой поздно и молча садился за ноутбук.

Но сегодня, в день их двенадцатой годовщины, она позволила себе немного больше надежды, чем обычно. Утром Максим поцеловал её в висок и сказал, что вечером они обязательно пойдут в тот самый ресторан, где когда-то праздновали свадьбу, и проведут время только вдвоём, без телефонов и деловых разговоров. Анна провела весь день в приятных хлопотах: выбрала платье, сделала укладку, даже купила новые духи с лёгким ароматом жасмина, которые, как ей казалось, ему понравятся. Она накрыла на стол, поставила в вазу белые розы — его любимые, — и принялась ждать.

Семь часов вечера. Восемь. Девять. Максим не отвечал на звонки, сообщения оставались прочитанными, но без ответа. Анна ходила по гостиной, машинально поправляя подушки на диване и переставляя с места на место подсвечники, словно пытаясь обмануть собственное беспокойство. В десять она позвонила в офис — там никто не взял трубку. В половине одиннадцатого она написала ему короткое, почти жалобное сообщение: «Максим, где ты? Я жду». Ответа не последовало. В полночь, когда стрелки часов почти соединились на циферблате, её телефон вдруг ожил, но это был не звонок. Пришло сообщение с незнакомого номера — всего одна фотография, которая обрушилась на неё, как удар под дых.

На снимке Максим целовал молодую женщину возле входа в отель. Его рука лежала на её талии, а лицо выражало ту самую нежность, которую Анна привыкла видеть только в свой адрес. Фотография была сделана при свете уличных фонарей, но качество оказалось достаточно чётким, чтобы Анна без труда узнала и его пиджак — тот самый, серый в тонкую полоску, который она подарила ему на прошлый день рождения, — и её собственные колени подкосились. Следом пришло ещё одно сообщение, на этот раз текстовое, и каждая буква в нём впивалась в сознание, как осколок стекла: «Спроси у мужа, почему он собирается оставить тебя без дома».

Анна опустилась на пол прямо там, где стояла, прижимая телефон к груди, словно пытаясь защитить себя от того, что уже случилось. В голове билась единственная мысль: это ошибка, жестокая шутка, чей-то злой розыгрыш. Она ещё раз посмотрела на фотографию, надеясь найти доказательства подделки, но лицо Максима было слишком живым, слишком настоящим, чтобы сомневаться. А потом она заметила дату на снимке — три недели назад, тот самый день, когда он говорил, что уезжает в командировку в другой город. Анна вспомнила, как провожала его утром, как он поцеловал её в щёку и сказал, что вернётся через два дня. Она вспомнила, как ждала его звонка вечером, как он написал короткое «всё хорошо, ложусь спать», и как она поверила.

В этот момент в прихожей щёлкнул замок. Анна вздрогнула и подняла голову. Максим вошёл в дом, снимая на ходу пальто, и на его лице не было ни тени вины — только усталость и лёгкое раздражение, словно он возвращался не к жене, которая ждала его весь вечер, а с надоевшего совещания.

— Ты ещё не спишь? — спросил он, даже не взглянув на накрытый стол и увядшие розы. — Я же предупреждал, что сегодня будет поздно.

Анна медленно поднялась с пола, чувствуя, как немеют ноги. Она смотрела на него — на этого человека, с которым прожила двенадцать лет, которому отдала всё, что у неё было, — и не узнавала. В его глазах не было ни капли той нежности, что светилась на фотографии. Там была только привычная маска усталого мужа, возвращающегося домой после долгого дня.

— Ты не предупреждал, — сказала она тихо, и собственный голос показался ей чужим. — Ты обещал, что мы проведём этот вечер вместе.

Максим поморщился, словно она напомнила ему о чём-то незначительном.

— Анна, давай не начинать. У меня был тяжёлый день. Я устал.

Она хотела показать ему фотографию, хотела закричать, потребовать объяснений, но вместо этого просто стояла и смотрела, как он проходит мимо неё в сторону спальни, даже не заметив, что она плачет. В этот момент Анна поняла, что измена — это не просто поцелуй с другой женщиной. Это ещё и равнодушие, с которым он прошёл мимо неё, словно она была частью интерьера, привычной мебелью, которую не нужно замечать. И где-то в глубине души, под слоем боли и унижения, стало просыпаться холодное, трезвое понимание: то сообщение было не просто жестокой шуткой. За ним стояло нечто большее, чем банальная неверность. И ей предстояло узнать, насколько глубоко простирается ложь человека, которого она любила за двоих.

Глава 2. Незнакомая женщина

Анна не помнила, как оказалась в постели. Помнила только, что всю ночь просидела на подоконнике в гостиной, прижавшись лбом к холодному стеклу, и смотрела, как за окном медленно гаснут огни соседних домов. Телефон она держала в руке, словно оружие, которое в любой момент может понадобиться, но звонить не решалась. Что она скажет? Что предъявит? Фотографию, снятую неизвестным человеком, да ещё и с таким посланием, от которого стыла кровь? Максим наверняка найдёт объяснение — он всегда умел говорить так, чтобы любая неудобная правда выглядела искажённой и преувеличенной. Анна слишком хорошо знала эту его способность: за годы брака она не раз ловила себя на том, что извиняется за то, в чём не была виновата, и просит прощения за чувства, которые имела полное право испытывать.

К утру она приняла решение. Не станет показывать снимок. Пока не поймёт, с чем имеет дело, пока не увидит его реакцию на простые, невинные вопросы. Если он действительно изменяет, то ложь проявится в мелочах — в том, как он будет избегать её взгляда, как станет отвечать на вопросы о командировке, как будет вести себя, когда она упомянет тот самый отель. Анна всегда гордилась своей интуицией, но сейчас она словно оглохла: внутри неё всё кричало, а она заставляла себя молчать и наблюдать.

Максим вышел из спальни около девяти, свежий, побритый, в белоснежной рубашке, от которой исходил лёгкий запах дорогого одеколона. Он выглядел так, будто ночью ничего не произошло, будто вчерашний вечер был обычным, ничем не примечательным днём. Анна стояла у плиты, машинально помешивая кофе, который уже давно перестал быть горячим, и ждала, когда он заговорит первым.

— Доброе утро, — сказал Максим, подходя к ней сзади и легко целуя в макушку. — Ты чего такая напряжённая? Не спала?

Его губы коснулись её волос так привычно, так буднично, что Анна на секунду усомнилась в собственных выводах. Может, действительно показалось? Может, фотография — это чья-то жестокая шутка, а человек на снимке просто похож на её мужа? Но память услужливо подбросила детали: серый пиджак в тонкую полоску, родинка на левой руке, чуть выше запястья, та самая, которую она столько раз целовала. Нет, это был он. И сейчас он стоял рядом, спокойный и уверенный, и ждал, что она поверит в его невиновность так же легко, как верила всегда.

— Плохо спалось, — ответила Анна, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — Ты вчера поздно вернулся.

— Я же говорил, у нас был сложный проект. Партнёры из Питера, переговоры затянулись до ночи. — Максим взял чашку из её рук, отпил глоток и поморщился. — Кофе остыл. Давай я сварю новый.

Он двигался по кухне легко и непринуждённо, доставал зёрна из шкафчика, включал кофемашину, и всё это время Анна наблюдала за ним, пытаясь найти хоть одну трещину в этой безупречной картине. Раньше она любила смотреть, как он хозяйничает на кухне: в эти минуты он казался ей особенно домашним, настоящим, своим. Теперь же каждое его движение отдавало чем-то отрепетированным, словно он играл роль заботливого мужа перед невидимой камерой.

— Как прошла командировка? — спросила она, садясь за стол напротив него. — Ты почти не рассказывал.

Максим пожал плечами, не поднимая глаз от чашки.

— Как обычно. Встречи, документы, ужин с партнёрами. Ничего интересного.

— А отель? — Анна произнесла это как можно более небрежно, словно речь шла о чём-то незначительном. — Хороший попался?

На мгновение его рука замерла над чашкой. Всего на долю секунды, но Анна заметила это замедление, эту крошечную паузу, которую он поспешил заполнить словами.

— Обычный. Ничего особенного. Я почти не был в номере, всё время на встречах.

Он лгал. Анна чувствовала это каждой клеточкой своего тела, и от этого открытия ей стало трудно дышать. Двенадцать лет она доверяла ему безоговорочно, никогда не проверяла его телефон, не устраивала сцен ревности, не задавала неудобных вопросов. Она считала, что доверие — это фундамент, на котором держится всё остальное. И вот теперь этот фундамент рушился, а она стояла посреди обломков и пыталась понять, как жить дальше.

Максим ушёл на работу около десяти, поцеловав её на прощание в щёку — быстро, машинально, словно выполняя обязательный ритуал. Анна закрыла за ним дверь и прислонилась к ней спиной, чувствуя, как к горлу подступает тошнота. Ей нужно было чем-то заняться, иначе она сошла бы с ума от бесконечных вопросов, на которые не находила ответов. И она начала искать.

Сначала — его пиджак. Тот самый, серый в тонкую полоску, который висел в прихожей на вешалке. Анна проверила карманы: сначала внешние, потом внутренние. В левом внутреннем кармане, рядом с сложенным носовым платком, она нащупала гладкий прямоугольник. Чек из отеля. Тот самый отель, где, по словам Максима, он почти не бывал. Анна развернула тонкую бумажку и почувствовала, как пол уходит из-под ног. В чеке значились два завтрака, включённых в стоимость номера, и номер люкс, который, судя по дате, был забронирован на две ночи. Максим говорил, что уезжает один. Максим говорил, что номер был обычный. Максим говорил, что почти не бывал в отеле. Каждое его слово теперь рассыпалось на осколки, и эти осколки впивались в неё, оставляя кровоточащие ранки.

Анна села на пол в прихожей, всё ещё сжимая чек в руке. Мысли путались, накладывались одна на другую, и в какой-то момент ей показалось, что она сходит с ума. Может, это она неправильно поняла? Может, второй завтрак был для делового партнёра? Может, люкс — это ошибка администратора? Но внутренний голос, тот самый, который она так старательно заглушала последние полгода, шептал ей совсем другое. Он говорил, что она всё видела правильно, что все эти поздние возвращения, все эти выходные, проведённые «на работе», все эти странные звонки, которые он обрывал, стоило ей войти в комнату, складываются в одну картину. И картина эта была настолько безрадостной, что Анна впервые за долгое время позволила себе заплакать — по-настоящему, навзрыд, не сдерживаясь и не пытаясь казаться сильной.

Она плакала, пока не закончились слёзы, а потом умылась холодной водой и посмотрела на своё отражение в зеркале. Оттуда на неё смотрела женщина с покрасневшими глазами и плотно сжатыми губами. Женщина, которая двенадцать лет была уверена, что знает своего мужа. Женщина, которой только что стало известно, что она, возможно, никогда его не знала.

Анна вернулась в гостиную и ещё раз перечитала сообщение с незнакомого номера. «Спроси у мужа, почему он собирается оставить тебя без дома». Теперь эта фраза звучала не как злая шутка, а как предупреждение. Кто-то знал больше, чем она. Кто-то пытался открыть ей глаза. И Анна вдруг поняла, что измена — это лишь верхушка айсберга. Что-то более страшное скрывалось под водой, и ей предстояло выяснить, что именно.

Вечером Максим вернулся позже обычного, сославшись на срочную встречу. Анна к тому времени уже взяла себя в руки и даже приготовила ужин, хотя кусок не лез в горло. Она наблюдала за ним через стол, пытаясь понять, что происходит в его голове. Он был спокоен, даже весел, рассказывал какую-то историю о коллеге, шутил, интересовался её планами на выходные. И это спокойствие пугало её больше, чем любая агрессия. Она знала, что человек, способный так убедительно лгать, способен на многое.

Когда он вышел в душ, Анна достала из его портфеля ежедневник. Она никогда раньше не рылась в его вещах, и от этого занятия её мутило, но другого пути не было. На странице, соответствующей дню командировки, значилась деловая встреча, назначенная на четыре часа дня. И больше ничего. Никаких записей о вечерних переговорах, никаких пометок о партнёрах из Питера. Только пустая страница и чек из отеля, который Анна теперь знала наизусть.

Она вернула ежедневник на место и выключила свет в гостиной. В темноте было легче думать. Анна сидела на диване, поджав ноги, и перебирала в памяти последние месяцы, пытаясь найти тот момент, когда всё пошло не так. Может, это случилось после того, как она отказалась от собственной студии? Или после того, как наследство матери растворилось в его бизнесе? Или ещё раньше, когда она впервые решила, что его интересы важнее её собственных?

Ответа не было. Была только боль, тихая и упорная, которая, как она понимала, никуда не денется. И было ещё одно чувство, странное и незнакомое, которое она сначала не могла распознать. Только потом, уже засыпая, Анна поняла, что это была решимость. Впервые за много лет она собиралась сделать что-то не для него, не для семьи, не для сохранения мира. Она собиралась узнать правду. И, возможно, начать жить заново.

Глава 3. Я тебе не изменял

Анна ждала подходящего момента три дня, и эти три дня показались ей самыми долгими в жизни. Она ходила по дому, выполняла привычные обязанности, готовила ужины, отвечала на вопросы Максима о его расписании, и всё это время внутри неё росло холодное, тяжелое чувство, похожее на камень, который становился всё больше с каждым часом. Она перечитала сообщение с незнакомого номера десятки раз, выучила его наизусть, и каждый раз, когда произносила про себя эту фразу про дом, её охватывало странное, тревожное предчувствие, что за изменой скрывается нечто гораздо более серьёзное, чем просто увлечение другой женщиной.

Она выбрала вечер пятницы, когда Максим возвращался домой раньше обычного и обычно был в более мягком расположении духа. Анна дождалась, пока он поужинает, пока отставит тарелку и потянется за телефоном, и только тогда, собрав всю свою волю в кулак, положила перед ним на стол распечатанную фотографию. Максим взглянул на снимок, и его лицо на мгновение застыло, словно он пытался подобрать нужную маску, но не успел. Анна заметила это замешательство, заметила, как дёрнулся его кадык, как он быстро облизнул пересохшие губы, прежде чем поднять на неё глаза.

— Что это? — спросил он, и в его голосе прозвучало не удивление, а скорее осторожность, словно он уже знал ответ и теперь пытался понять, насколько она осведомлена.

— Это ты, — сказала Анна ровно, хотя внутри у неё всё дрожало. — И это не я. Три недели назад, когда ты говорил, что уехал в командировку.

Максим медленно отодвинул фотографию, словно она могла его обжечь, и откинулся на спинку стула. Его лицо приобрело то самое выражение, которое Анна видела много раз за годы брака, когда он собирался объяснить что-то сложное клиенту или уладить конфликт с партнёрами. Спокойное, уверенное, немного снисходительное, словно перед ним был человек, который просто не понимает очевидных вещей.

— Анна, — начал он, и в его голосе послышалась усталость, та самая усталость, которой он обычно прикрывался в последние месяцы, — ты серьёзно? Ты показываешь мне какую-то непонятную фотографию и уже готова сделать выводы?

— Это не какая-то фотография, — возразила она, чувствуя, как предательски дрожит её голос. — Это ты. В том самом пиджаке, который я тебе подарила. Возле отеля. Целуешь женщину.

Максим вздохнул, и этот вздох был полон такого искреннего, казалось бы, недоумения, что Анна на секунду усомнилась в собственных глазах.

— А ты не подумала о том, что фотографию можно подделать? Что кто-то мог специально отправить тебе это, чтобы разрушить нашу семью? — Он подался вперёд, и его голос стал мягче, почти ласковым. — Анна, посмотри на меня. Ты правда веришь, что я способен на такое?

Она смотрела на него и не узнавала. Этот человек, с честными глазами и убедительными доводами, был совсем не тем Максимом, который ночами не отвечал на звонки, который прятал телефон и срывался из-за любого вопроса. Или, может быть, он был тем самым Максимом, только теперь она видела его настоящего, без той маски, которую он носил годами.

— Я не знаю, чему верить, — призналась Анна, и это была правда, потому что сомнение, которое он так умело в неё посеял, уже пустило корни. — Но я знаю, что в твоём пиджаке был чек из отеля. За два завтрака и люкс. Ты говорил, что был один и почти не бывал в номере.

На этот раз его лицо действительно изменилось. Что-то мелькнуло в глазах, что-то тёмное и быстрое, и Анна поняла, что попала в цель. Но Максим быстро справился с собой, и его голос снова стал ровным и мягким.

— Так вот в чём дело, — произнёс он с лёгкой улыбкой, которая не коснулась его глаз. — Ты рылась в моих вещах. Анна, это уже за гранью. Ты понимаешь, что ты делаешь? Ты превращаешь наш дом в какой-то следственный отдел, а меня — в подозреваемого. Тебе не кажется, что это ненормально?

— Ненормально то, что ты мне врёшь, — ответила она, и голос её дрогнул. — Я двенадцать лет тебе доверяла, Максим. Я отдала тебе всё, что у меня было. А теперь ты смотришь на меня так, будто я сама во всём виновата.

Он встал из-за стола и подошёл к ней, и Анна инстинктивно отшатнулась, хотя он всего лишь хотел положить руку ей на плечо. Его прикосновение, обычно успокаивающее, теперь казалось чужим и неприятным.

— Ты не виновата, — сказал он тихо, и в его голосе прозвучала такая знакомая, такая привычная нежность, что Анна почти поверила ему. — Но ты и не права. Ты позволяешь каким-то неизвестным людям настраивать тебя против меня. Подумай сама: кому это выгодно? Кто мог отправить тебе эту фотографию? Может быть, это кто-то из конкурентов, кто хочет разрушить мою компанию через тебя?

Анна слушала его и чувствовала, как её собственная уверенность тает, как снег под весенним солнцем. Он умел говорить, умел убеждать, и сейчас он использовал против неё все свои навыки, всё то обаяние, которое когда-то покорило её. И самое страшное было в том, что часть её хотела поверить. Хотела, чтобы он оказался прав, чтобы фотография была подделкой, чтобы весь этот кошмар закончился и вернулось прежнее спокойствие.

Но что-то внутри неё сопротивлялось. Может быть, та самая интуиция, которую она так долго заглушала. Может быть, память о чеке, который она держала в руках. Может быть, фраза про дом, которая не давала ей покоя.

— Тогда объясни мне, — сказала она, и в её голосе появилась неожиданная твёрдость, — что ты делал в том отеле. С кем. И почему в чеке два завтрака.

Максим убрал руку с её плеча и отошёл к окну. Несколько секунд он стоял молча, глядя на улицу, и его спина, обычно прямая и уверенная, сейчас казалась напряжённой. Когда он заговорил, голос его был ровным, но в нём появилась новая нотка, которую Анна не могла определить.

— Это была деловая встреча, — сказал он, не оборачиваясь. — Женщина, которую ты видела на фотографии, — партнёр по сделке. Она прилетела из другого города, и я помог ей с размещением. Вот и всё. Второй завтрак был для неё. Я не обязан отчитываться перед тобой за каждую минуту своей жизни.

— Тогда почему ты не рассказал мне об этом сразу? — спросила Анна. — Почему сказал, что был один?

Он повернулся к ней, и его лицо снова стало спокойным и немного печальным, словно он сожалел о том, что ей приходится задавать такие вопросы.

— Потому что я знал, как ты отреагируешь. Как ты реагируешь сейчас. Ты всегда была ревнивой, Анна, хотя старалась это скрывать. Я не хотел, чтобы ты волновалась из-за пустяка.

Это было сказано так мягко, так заботливо, что Анна почти почувствовала себя виноватой. Почти. Но что-то в его словах царапнуло её, какая-то фальшивая нота, которая не давала ей успокоиться.

— Я не ревнивая, — сказала она тихо. — Я просто хочу знать правду.

Максим подошёл к ней и взял её руки в свои. Его ладони были тёплыми, и это тепло всегда успокаивало её, всегда возвращало чувство безопасности. Но сейчас оно не помогало.

— Правда в том, — сказал он, глядя ей прямо в глаза, — что я люблю тебя. Что я никогда не изменял тебе и не собираюсь. А эта фотография — чья-то грязная игра. И ты должна мне помочь разобраться, кто это сделал, а не обвинять меня.

Анна смотрела на него и чувствовала, как внутри неё борются два чувства. Одно говорило: поверь ему, он твой муж, он всегда был рядом, ты знаешь его двенадцать лет. Другое шептало: что-то не так. Что-то не сходится. Слишком гладко, слишком убедительно, слишком похоже на хорошо отрепетированный спектакль.

— Хорошо, — сказала она наконец, и это слово далось ей с трудом. — Хорошо. Я попробую поверить тебе.

Максим улыбнулся, и его улыбка была такой искренней, такой знакомой, что Анна почти поверила в собственное решение. Он обнял её, прижал к себе, и она почувствовала, как напряжение уходит из его тела. Но её собственное напряжение никуда не делось. Оно осталось где-то глубоко внутри, свернувшись клубком, готовое проснуться в любой момент.

После того как Максим ушёл в кабинет, сославшись на работу, Анна осталась на кухне. Она убрала со стола тарелки, вымыла чашки, и всё это время её руки двигались автоматически, а мысли продолжали кружиться вокруг одного и того же. Что-то было не так. Что-то она упускала.

И тут ей в голову пришла мысль, от которой стало холодно. Она вспомнила, как Максим говорил о женщине на фотографии — «партнёр по сделке». В его голосе не было ни капли смущения, ни капли той неловкости, которая обычно появляется, когда человек говорит о чём-то, что его действительно смущает. Он был слишком спокоен. Слишком уверен.