Обрученная с проклятым всадником

— Если услышишь ее, держись за меня, — сказала я.

— А ты за меня.

Мы кивнули друг другу, словно договаривались о самой обычной переправе.

Дарен снял с плеч мокрый камзол, отжал край рубашки и снова надел. Пятно на плече расползлось, но кровь уже не текла. Я подошла с чистой полосой ткани.

— Дайте перевязать.

Он посмотрел на вход.

— Не успеем.

— Тогда хотя бы прижмите.

Я сложила ткань, вложила под разорванный рукав и подтянула верхний край камзола, чтобы держал. Он стоял неподвижно. Я чувствовала тепло его кожи сквозь мокрую рубаху и старалась не думать, насколько близко находилось его горло.

— Спасибо, — сказал он.

Нерта погасила лампу: за корнями стало совсем темно.

В полутьме я едва видела его лицо. Он шагнул к корням, но я остановила его, коснувшись рукава.

— Подождите. Во дворе я сказала слова. Вы ответили. Мы так и не договорились, что это значит для нас.

— То, что вы сказали. До конца пути.

— И вы не можете исчезнуть, решив, что мне будет лучше одной.

Дарен посмотрел на мою руку на своем рукаве.

— Если останусь после рога, вам точно не станет лучше.

— Скоро я отпущу. Я говорю о завтра.

Он молчал. Потом медленно кивнул.

— Я вернусь, если смогу. Если не вернусь к полудню, идите к Глухому омуту вдоль восточного берега. Не ждите до следующего вечера.

— Это не очень похоже на обручение.

— Зато похоже на дорогу.

Нерта пошарила в лодке и вытащила маленький деревянный круг, на котором держалась запасная вязка для сети. Рябиновая древесина потемнела от рук и воды. Она разрезала веревку, затем уперла круг в край лавки и расколола его ножом на две неровные половины.

— Возьмите уже, — сказала она. — А то будете до утра обсуждать, кто кому что не должен.

Я взяла одну половину. Дарен вторую.

— Не бросать на пути, — произнесла я. — Не решать за другого, куда ему идти. Если передумаем после брода, сказать прямо.

— Согласен.

— И никакого права на меня из-за слов во дворе.

Его взгляд поднялся к моему лицу. В нем на миг появилось что-то теплое, почти насмешливое, и я вдруг очень остро почувствовала, что речь шла не только о правилах.

— На вас, Лада, трудно было бы получить право даже с письменным разрешением всех богов.

Нерта тихо хмыкнула.

Я хотела ответить, но снаружи донесся низкий протяжный звук.

Он был похож на охотничий рог, но не совсем. В обычном роге слышно дыхание человека, трещинку в звуке, неточность губ. Здесь звук шел ровно, без начала и без усилия, словно сама дальняя вода получила голос.

Дарен закрыл глаза. Серебро на его шее натянулось. Он убрал половину круга за ворот и наклонился к узкой щели между корнями. Для одного человека она была достаточной. Вода плеснула у его сапог.

— До утра, — сказал он.

Я не стала повторять. Боялась, что мой голос выдаст больше, чем хотелось.

Он выбрался наружу. Несколько мгновений я видела его темный силуэт у воды. Затем он поднялся по корням на склон и исчез.

Второй рог прозвучал ближе.

Мы сидели в глубине пещеры, прижавшись спинами к холодному камню. Нерта держала багор поперек коленей. Я положила лук рядом, хотя понимала, что стрелять в то, чего не видишь, бессмысленно. Руки все равно требовали занятия.

Сначала ничего не происходило. Вода шуршала у лодочного носа, из трещины падали капли. Наверху пробежал мелкий зверек, посыпался песок. Я считала вдохи и каждый раз теряла счет, когда чудилось чужое движение за корнями.

Потом по берегу прошла лошадь.

Я услышала копыта на камне. Четыре удара, пауза, еще два. Почти как Милин молот. Нерта резко повернула голову ко мне, и я взяла ее за запястье.

Над входом остановились.

— Здесь, — сказал чей-то молодой голос.

Я перестала дышать.

Сквозь корни проступил бледный свет. На воде появилась тень лошадиной головы, длинной шеи, свисающего повода. Потом тень распалась, и я увидела всадника.

Он выглядел совсем юным. На нем была старая куртка с высоким воротом, застегнутая криво, на одну пуговицу ниже нужного. Лицо казалось вымытым до белизны. Глаза я не различала, зато отчетливо увидела блестевший латунный кружок у горла.

Он наклонился к воде.

— Здесь, — повторил он, но уже неуверенно.

Нертино запястье стало твердым под моей ладонью. Я боялась, что она дернется, но подруга сидела неподвижно. Из-за плеча всадника показались другие силуэты. Их было много. Я не могла сосчитать: стоило перевести взгляд, и между двумя возникал третий.

Серебристая полоса скользнула вдоль берега.

Дарен вышел из темноты пешком.

На нем оставалась та же мокрая одежда, только за спиной тянулось что-то похожее на обрывки тумана. Серебро на шее светилось. Его лицо я видела плохо, но узнала походку и то, как он держал правое плечо чуть выше левого.

— Дальше, — сказал он.

Юный всадник повернул голову.

— Здесь.

— След ушел вверх. Иди за мной.

Дарен шагнул к склону. Никто не двинулся.

Я увидела, как он сжал кулак. Ветер поднял край его камзола. На мгновение мне показалось, что он смотрел прямо на меня, сквозь корни и темноту.

— За мной, — повторил он.

Голос стал ниже. От него задрожала вода у лодки. Юный всадник выпрямился, но один из стоявших сзади повернул коня к реке.

Нерта вцепилась свободной рукой в мой рукав.

— Мила, — прошептала она почти беззвучно.

Я зажала ей рот ладонью.

За корнями действительно прозвучал Милин голос. Негромкий, сердитый, каким она звала сестру домой, когда та задерживалась у соседей. Я знала этот голос. В нем даже была привычная хрипотца после работы у горна.

Нерта рванулась. Я обхватила ее обеими руками, прижала к себе, чувствуя, как порез вспыхнул болью. Она вцепилась мне в плечо, не пытаясь ударить, просто ища опору. Из горла у нее вырвался короткий сдавленный звук.

Всадник у воды повернул голову.

Дарен ударил ладонью по серебру на своей шее.

Я не поняла, что он сделал. Только увидела, как он согнулся, будто ему в живот вонзили нож, и как одновременно все лошади подняли головы. Белый свет на узде стал резким, почти ослепительным.

— Мой след, — выговорил он. — Мой.

Потом побежал вдоль берега.

Охота рванулась за ним.

Копыта загрохотали так, что с потолка посыпались мелкие камни. Один удар пришелся совсем рядом со входом, по толстому корню. Ива дернулась. Между корнями открылась узкая щель, и я увидела, что молодой всадник остался.

Он смотрел вниз, на раздавленный синий мешочек, упавший с ветки в воду. Латунная пуговица у его горла качалась на одной нитке.

— Не помню, — сказал он.

Я не ответила. У меня под ладонью тяжело дышала Нерта.

Всадник коснулся своего воротника, словно проверяя, на месте ли что-то важное. Потом повернул коня и ушел за остальными.

Тишина вернулась не сразу. Еще долго где-то далеко стучали копыта, перекликались рога, шумели деревья. Мы сидели, не разжимая рук. Нерта перестала дрожать только тогда, когда у нее свело пальцы.

— Убери, — прошептала она.

Я сняла ладонь с ее рта.

— Прости.

— Не за это. С плеча убери, больно.

Я разжала вторую руку. Она осторожно вытерла лицо рукавом. Потом отобрала у меня мокрую повязку, молча перевязала ладонь заново и села рядом, касаясь меня плечом.

— Это не она, — сказала я.

— Я знаю.

— Ты почти пошла.

— Знаю, Лада.

Я замолчала. Мы слушали воду, пока темнота не стала понемногу редеть. Я пыталась думать о дороге к омуту, о запасах, о том, что надо просушить тетиву. Но всякий раз перед глазами появлялся Дарен, согнувшийся от собственного прикосновения к серебру.

Я не знала, что он сделал и чего это ему стоило.

К рассвету из трещины перестали падать капли: холод прихватил верхнюю воду. Нерта дремала сидя, положив голову на мешок. Я смотрела на просвет между корнями и уговаривала себя не выходить.

Когда снаружи плеснуло, я сразу подняла лук.

— Не стреляйте, — сказал Дарен. — Я еще не вернул тесак.

Я опустила оружие так быстро, что тетива ударила по пальцам.

Он стоял за корнями, опираясь на ствол. Лицо было серым, губы потрескались, правый рукав потемнел до локтя. Серебро снова стало тусклым. Никакого тумана за плечами, никакого ночного света. Только человек, который едва держался на ногах.

Я протиснулась наружу и подставила ему плечо.

— Вы опоздали, — сказала я зачем-то.

Он посмотрел на светлое небо.

— До полудня еще далеко.

— Все равно.

Дарен не стал спорить. Его ладонь легла мне на здоровое плечо, тяжело и осторожно. Я помогла ему пройти внутрь, и впервые за всю ночь смогла вдохнуть полной грудью.

Глава 3. Глухой омут

Утром я узнала, что Владыка Дикой охоты не любил, когда ему промывали раны.

Он сидел на краю лодки, сняв камзол и рубашку до пояса, и смотрел на меня с таким выражением, будто я лично придумала боль, мокрую ткань и необходимость не дергать плечом. Нерта поставила рядом чашку с остывшей кипяченой водой. Маленький огонь у задней стены уже погасили; дым успел уйти в верхнюю щель.

— Еще немного, — сказала я.

— Вы это говорили три раза.

— Потому что вы три раза отодвинулись.

— У вас очень убедительные руки.

— Тогда послушайтесь их и сидите ровно.

Нерта с удовольствием жевала сухарь. Она успела поспать под утро и теперь выглядела лучше нас обоих, хотя глаза еще были красными. Когда Дарен наконец отвернулся и позволил убрать прилипшую кровь, подруга спрятала улыбку в чашке.

Порез на правом плече оказался длинным, но неглубоким. Хуже выглядела кожа под серебром. Там, где ночью он ударил ладонью по виткам, остались темные полосы, и я не понимала, были это ожоги или следы сдавливания. На груди у него белели старые шрамы. Я старалась смотреть только на тот, с которым могла что-нибудь сделать, но получалось плохо.

— Что было ночью? — спросила я. — Когда вы коснулись узды.

— Я вернул им свой след.

— Через боль?

— Через кровь. Под нижним витком есть шипы. Обычно они не касаются кожи.

Я замерла с мокрой тканью в руке.

— Обычно?

Он посмотрел на серебро так, словно речь шла о неудобной детали снаряжения.

— Если прижать, касаются.

Я продолжила промывать плечо. Сказать что-нибудь о том, что он не должен был так делать, было легко. Труднее вспомнить, что в это время я держала Нерту, рвавшуюся на чужой голос, и ничего другого предложить не могла.

— И все пошли за вами?

— Почти.

— Один остался. Молодой, с латунной пуговицей.

Дарен поднял голову.

— Что он сделал?

— Посмотрел на мешочек с именем. Сказал, что не помнит. Потом уехал.

Он несколько мгновений молчал. Я выжала ткань и взяла сухую полоску.

— Вы знаете его?

— Его зовут Ясь. Иногда он помнит это сам. Иногда приходится напоминать.

— А почему не помнит?

— Слишком долго ездит.

Нерта перестала жевать.

— Он был живым?

— Все они были.

Это прозвучало так просто, что я не сразу поняла весь смысл. Я привыкла думать об Охоте как о чем-то, что всегда существовало в темноте: злые всадники, чужие кони, рога, которыми пугали непослушных детей. Ночью Ясь смотрел на узелок почти по-человечески. Теперь мне стало стыдно за это «почти».

Я затянула повязку на плече Дарена, провела полосу под мышкой и закрепила спереди. Он следил за моими пальцами. Я ощущала этот взгляд так ясно, что дважды запутала конец ткани.

— Туго? — спросила я.

— Нет.

— Если начнет мешать руке, скажите.

— Скажу.

Я отступила, а он взял рубашку. Только после этого я смогла нормально посмотреть ему в лицо. Он заметил. Конечно, заметил. Но не улыбнулся и не сделал замечания, за что я была ему благодарна больше, чем следовало.

Нерта вынула из мешка остатки еды и разложила на доске. Лепешек хватало на день, сухарей — еще на два, если экономить. Солонины было мало. Сушеная рыба оказалась такой соленой, что после нее пришлось бы выпить половину омута. Я пересчитала стрелы и переложила тетиву в сухой карман.

— Лодку забрать нельзя, — сказала Нерта.

Она произнесла это, глядя на меня, и я поняла, что она видела, как я проверяла левую ладонь после корней.

— Я могу снова раздвинуть вход.

— Не надо. Дальше все равно через лес. Поставим на сухое, укроем. Если вернемся к реке, возьмем.

— А если не вернемся этим путем?

— Тогда кто-нибудь найдет хорошую лодку и порадуется. Я переживу.

Она погладила темный борт, как гладят собаку перед долгим уходом, и отвернулась. Я не стала спорить. Мы вытащили лодку целиком на песок, перевернули и сложили под нее вещи, которые не могли нести: запасную веревку, старую сеть, тяжелую деревянную черпалку. Котел оставили себе. На этот раз я не посмотрела на Дарена, но услышала его тихий смешок.

У верхнего лаза он остановился и протянул ладонь.

— Теперь ваша очередь.

— Я сама перевязала.

— Знаю. Покажите, что получилось.

Я хотела сказать, что он не лекарь. Но и я не была лекарем, а промыть ему плечо это не помешало. Я молча размотала повязку.

Он взял меня за запястье, не касаясь пореза. Его пальцы были теплыми. Большой палец лег на внутреннюю сторону руки, туда, где бился пульс, и я вдруг ощутила его слишком отчетливо. Дарен посмотрел на рану, потом на светлое пятно возле нее.

— Здесь чувствуете?

Он легко прикоснулся к основанию мизинца.

— Да.

— Здесь?

— Нет.

Он поднял глаза. Я выдержала взгляд.

— Раньше пятно было меньше, — призналась я. — Теперь примерно с орех. Оно не растет само. Только когда я прошу слишком сильно.

— Возвращается потом?

— Нет.

Он не вздохнул, не посмотрел укоризненно и не предложил мне больше никогда не пользоваться даром. Просто завернул чистую повязку так, чтобы узел не приходился на порез.

— Тогда проверяйте кожу глазами, — сказал он. — Особенно после огня. И скажите мне, если не можете держать вещь.

— Держать могу. Рука двигается.

— Хорошо.

Он отпустил меня. Я еще несколько мгновений чувствовала его пальцы на запястье, хотя прикосновение уже закончилось.

Нерта подняла мешок на плечо и полезла в лаз первой.

— Если вы закончили, у нас осталось восемь дней и очень мало терпения.

Снаружи было сыро и светло. Лес днем оказался не похож на ночные рассказы. Под ногами лежали желтые листья, между ними росли мясистые грибы, с невысокой сосны сердито стрекотала птица. Вода блестела в каждой развилке. Я привыкла читать такой лес: где проходил зверь, где человек с тяжелым мешком, откуда вечером потянет холодом.

Здесь привычные приметы то и дело не сходились.

След косули начинался возле камня и заканчивался перед нетронутым мхом. На березе висели свежие листья, а у корней лежали прошлогодние, не потемневшие за зиму. Один ручей тек в гору. Я присела возле него, посмотрела внимательнее и поняла, что вода шла по наклонной трещине, а склон только казался ровным. Это было маленькое облегчение: хоть что-то объяснялось обычным глазом.

Дарен шел впереди, но часто останавливался и давал мне проверить путь. Его карта осталась во дворце. Теперь он рисовал нужные повороты палкой на земле, а я сверяла их с местом. Нерта шла последней. Она единственная видела нас обоих и могла заметить, если кто-нибудь начинал отставать.

У старой сосны Дарен предложил спуститься вправо. Нерта сразу возразила.

— Там смолокурская вырубка. К обеду утонем в колеях.

— Она выводит к омуту.

— Выводит. Только после дождя люди ее обходят сверху. Ты ночью здесь проходил?

— Да.

— Вот и разница. Твоим коням сапоги сушить не надо.

Он посмотрел на меня. Я присела возле следа и ткнула землю палкой. Под тонкой коркой лежала жидкая глина.

— Нерта права. Сверху полчаса лишних, зато ноги останутся целы.

Дарен кивнул и уступил мне место. Я вышла вперед.

Это было небольшое действие. Он просто отошел в сторону и позволил мне вести. Но после вчерашнего утра, проведенного перед закрытыми дверями, мне захотелось повернуться и сказать ему спасибо. Я не сказала. Вместо этого выбрала сухую тропу между двумя грядами, по которой Нерта смогла пройти, не раздирая юбку.

Через час мы нашли первые смолокурские метки: две короткие зарубки на ольхе, одна темная, другая выбеленная золой. Дерево можно было брать, когда подойдет время. На соседней иве висела плетеная косица из травы. Ее не трогали: родовая, старше ближайшего поселка.

Я приложила к стволу здоровую руку, просто чтобы почувствовать прохладную кору. Дар не отозвался, и я не стала звать. Хотелось хотя бы немного пройти обычным человеком.

Нерта остановилась возле старой ямы для выжигания угля. В яме стояла вода, на краю валялась сломанная лопатка.

— Здесь работал Брен с братьями, — сказала она. — До того как стал сапоги шить. У него первая жена от дыма кашляла, вот он и ушел из смолы.

— Его вторая сейчас в Ветлинах, — ответила я.

— Знаю. Он сам мне рассказывал, что купил ей теплые чулки, а она ругалась, что дорого.

Мы замолчали. Дарен не спрашивал, кто такой Брен, но слушал. Я видела, как имена людей постепенно меняли для него наше селение. Сто семь переставали быть числом.

К полудню деревья расступились, и впереди появилась вода.

Глухой омут не был круглым озером. Он расползался между низкими островками, заливал старые канавы, прятался под ряской и снова открывался темными плесами. На дальней стороне стояли ивы, наклоненные в одну сторону, словно кто-то долго тянул их за ветви. Над водой не летало ни одной мухи. После шумного леса тишина показалась такой плотной, что я невольно остановилась на краю.

— Раньше здесь была гать, — сказала Нерта.

Она ткнула багром под ряску. Железо ударило по дереву. Следующий удар ушел глубже и ничего не нашел.

— И дальше? — спросила я.

— Раньше дальше тоже была.

Дарен снял мешок.

— Когда я пришел сюда в последний раз, мостки еще держались до той ивы.

— Когда?

— Три недели назад.

Я посмотрела на ствол у противоположного берега. Он казался слишком далеко для короткого перехода. Вода могла скрывать старую дорогу целиком, а могла оставить лишь несколько опор. Проверять ногами я бы не стала.

Нерта указала на узкую полоску камыша слева.

— Смолокуры держали там плот. Если не унесло, переправимся.

Мы пошли вдоль берега. Я проверяла землю перед каждым шагом. Иногда мох упруго подавался, и тогда приходилось возвращаться, искать твердый край. Дарен шел рядом, готовый подхватить Нерту, но она отмахивалась раньше, чем он протягивал руку.

Плот мы нашли. Он лежал под камышом, привязанный к старому пню. Четыре толстых бревна, поперечины, несколько досок сверху. Две веревки сгнили; третья держалась на одной упрямой пряди.

Нерта села на корточки и молча рассматривала дерево.

— На троих не пойдет, — сказала она наконец. — Два крайних пустые внутри. Поднимешь — рассыплются.

— По одному?

— На середине развалится даже под котлом.

Я достала нож и срезала темную щепку. Древесина под ней превратилась в мягкую труху. Просить было некого. Я убрала нож.

Дарен посмотрел на живую иву у воды. Ее корень шел вдоль берега, потом уходил под ряску. Я заметила взгляд.

— Нельзя просто вырастить мост через весь омут.

— Я не прошу.

— Но подумали.

— Подумал, что она когда-то стояла дальше от воды. Возможно, под корнями осталась дорога.

Я посмотрела еще раз. Он был прав. Наклонный ствол вырос на старой насыпи; теперь ее размыло с обеих сторон, но середина могла держаться. Если пройти до дерева, дальше начиналась цепочка сухих островков.

— Обойдем слева, — сказала я. — Только мешки сперва оставим. Проверим налегке.

Мы положили поклажу на пень. Нерта осталась возле нее, а мы с Дареном пошли вдоль старой насыпи. Он выломал длинную сухую жердь, я взяла вторую. Первые шаги земля держала. Потом под ногой хрустнуло, и я отступила.

Под водой лежала доска. Ее поддерживали два живых корня, но левый уходил в сторону, оставляя провал. Я присела и коснулась коры левой ладонью. Ива отозвалась быстро: она помнила, как корень рос прямо, прежде чем вода подмыла насыпь и заставила его искать опору ближе к берегу.

Я могла вернуть его на несколько минут. Этого хватило бы пройти. Но потом он снова уйдет, и дороги назад не станет.

— Сначала найдем выход с той стороны, — сказал Дарен, словно прочитав не мысли, а то, как я медлила. — Не тратьте руку на половину пути.

Я убрала ладонь.

В этот момент из-за воды позвали меня по имени.

Тихо, почти ласково. Так звала мать, когда возвращалась с пасеки и не хотела будить Таю, дремавшую после обеда. Я подняла голову раньше, чем успела подумать.

На дальнем островке между ивами стояла женщина в светлом платке.

Я знала, что мать умерла. Знала, сколько лет прошло, как долго мы с Таей сидели возле ее постели и как потом мне не удавалось вспомнить голос без усилия. Теперь голос был здесь, простой и ясный, без той мучительной пустоты, в которую я всякий раз попадала, пытаясь его удержать.

— Лада, иди сюда. Здесь сухо.

Дарен взял меня за локоть.

Я дернулась, но не потому, что хотела пойти. Просто его рука вдруг стала чужой на фоне этого голоса. Сердце билось быстро, как у ребенка, который слишком долго прятался и наконец услышал, что его ищут.

— Не отвечайте, — сказал он.

Женщина повернула голову. Лица я не видела, только белую полоску щеки под платком.

— Ты же промокнешь. Я покажу.

Мать всегда говорила иначе. Не «промокнешь» — «наловишь в сапоги». Смешная мелочь, которую я не вспоминала много лет. Я ухватилась за нее, как за край лодки.

— Это не она, — сказала я себе.

Дарен не возразил и не попытался оттащить силой. Он только держал локоть, пока я смотрела на воду. Женщина сделала шаг, и в том месте, где должна была появиться нога, ряска осталась нетронутой.

Я опустила голову.

— Я никуда не пойду.

— Знаю.

— Не знаете.

Он отпустил меня.

Я несколько раз вдохнула, проверяя, что воздух входил в легкие нормально. Потом повернулась к Нерте. Подруга стояла у пня и смотрела не на женщину, а чуть правее. Ее лицо было неподвижным.

— Нерта! Смотри на меня.

Она вздрогнула.

— Я слышу. Не ори.

— Что ты видишь?

— Никого. Дверь кузницы. Открытую.

Мы посмотрели друг на друга, и от этого стало легче. Если у каждой было свое, значит, перед нами не настоящая дверь и не мать.

Дарен стоял лицом к воде. Его рука медленно сжималась вокруг жерди. На дальнем берегу больше никого не было, но он продолжал смотреть в одну точку.

Я коснулась его рукава.

— А вы?

Он ответил не сразу.

— Женщину у дерева.

— Знакомую?

— Да.

В его голосе появилось что-то такое, что я не стала спрашивать дальше. Он отвернулся сам и первым посмотрел на настоящую иву, чьи корни держали старую насыпь.

— Там выход, — сказал он. — Видите сухой камень за стволом? От него до другого берега можно пройти по кочкам. Я проверю.

— Один?

— Вы останетесь у этого корня. Если подастся, скажете.

Я хотела возразить, но он уже осторожно ступил на полузатопленную доску. Не бросился доказывать храбрость, не сделал вид, что все легко. Проверил жердью, перенес вес, подождал. Я следила за корнем. Он держался.