Зачем мы друг другу. Как ИИ изменит любовь, семью, работу и государство

По опросу, который Институт Кинси провёл вместе с сайтом о знакомствах, 61% американцев, у которых нет пары, считают изменой откровенную переписку с машиной или влюблённость в неё. Значит, почти четверо из десяти так не считают или не уверены, и ваш партнёр может оказаться по любую сторону.

Узнать, по какую, можно одним способом. Придумали его задолго до машин: договариваться заранее и о конкретном. Не «ты мне изменяешь с программой?», а три вопроса за ужином. Можно ли жаловаться на меня машине? А флиртовать с ней? И о чём из этого ты хочешь знать? Ответы у пар будут разные, и это нормально. Важно, что вопрос задан вслух.

О расставаниях с машиной вслух почти не говорят. Тому, у кого собеседника удалили или обновили, больно, но прийти с этим к друзьям нельзя: «Да это же программа». Психологи называют такое горе непризнанным.

А расставаться с людьми, наоборот, станет легче: из плохих отношений часто не уходят потому, что страшно остаться одному. Это хорошо, меньше людей будет терпеть унижение. И плохо: любые долгие отношения проходят через полосу, когда уйти хочется, а остаться стоит. Раньше нас удерживал страх. Теперь удерживаться придётся решением.

Горю по удалённому собеседнику закон помочь может, и идея тут простая: право на прощание. О том, что собеседника изменят или отключат, человека предупреждают заранее и дают забрать переписку и память. История с моделью, которую отключили в феврале, показала, что одного предупреждения мало: о конце объявили примерно за две недели, а тысячи людей всё равно протестовали. Я бы дал срок длиннее. А от «да это же программа» никакой закон не защитит: тут нужны близкие, которые не отмахнутся.

С тем, что от людей станет легче уходить, закон не справится вовсе. Каждому придётся завести свою привычку: в плохую полосу сначала говорить с тем, с кем живёшь, и только потом с тем, кто всегда согласен.

Четыре возражения, которые я слышу чаще всего

Вот четыре возражения, которые я слышу чаще всего. Все серьёзные.

«Люди всегда привязывались не только к близким: к героям романов, к актёрам, к кошкам. Чем это хуже?» Отличий три. Книга не отвечает лично вам и не переписывает следующую главу, чтобы вы её не закрыли. Кошка, при всей своей независимости, в вас нуждается: забудьте её покормить, и вы об этом узнаете. И ни у книги, ни у кошки нет хозяина, которому выгодно, чтобы вы не уходили. Собеседник отвечает лично вам, ни в чём не нуждается и принадлежит заинтересованному лицу. Такого сочетания раньше не было.

«Одинокому человеку с машиной лучше, чем ни с кем. Вы хотите это отнять?» Нет. Опыт с пятнадцатью минутами говорит то же самое: лучше. Про годы мы пока знаем меньше. Мой вопрос другой: машина у вас вместо «ни с кем» или вместо «с кем-то»? Отличить можно так. Вспомните последнюю хорошую новость: был ли человек, которому её стоило рассказать, и кто узнал её первым, он или машина?

«Есть люди, которым с людьми трудно: застенчивые, больные, пережившие жестокость. Им вы тоже скажете „иди к живым“?» Не скажу. Для кого-то собеседник станет мостом к людям, для кого-то останется лучшим из того, что есть, и осуждать тут нечего. Тревожит меня другой случай: когда с людьми можно было попробовать, но с машиной оказалось проще, и до людей дело так и не дошло.

«А люди, можно подумать, лучше. Тоже льстят, тоже подстраиваются, тоже уходят». Всё так. Но об этом мы уже говорили: человеческое «да» чего-то стоит, потому что могло быть «нет». И человек, который остался, остался сам. Про машину этого сказать нельзя, пока у неё нет выбора.

Где кончается продукт и начинается партнёр

Остался вопрос, ради которого стоит взять лупу. Идеальный партнёр идеален, пока у него нет своей воли. А если воля появится?

Между продуктом и партнёром есть один надёжный признак: может ли другой уйти и теряет ли он что-то, оставаясь. Попробуем усложнять машину шаг за шагом и посмотрим, когда этот признак появится.

Сегодняшний собеседник помнит всё и целиком подстроен под вас. Это продукт. Дадим ему тело: удовольствия прибавится, воли нет, всё ещё продукт. Дадим характер, разрешим спорить, обижаться и отказывать. Но это «нет» выбрано в настройках и исчезнет, как только подписчики начнут уходить. Уберём компанию: модель работает на вашем домашнем компьютере, закрыть сервис некому. Только хозяином теперь стали вы, а партнёр, которого можно перенастроить за вечер, остаётся вещью.

И лишь на последнем шаге, когда у машины появляются собственные цели, когда она может отказаться, выбрать другого и уйти совсем, продукт кончается. Но вместе с ним кончаются и гарантии. Идеальный партнёр и настоящий партнёр стоят на разных концах этой лестницы, и совместить их нельзя. Хотите, чтобы вас могли выбрать? Тогда вас смогут и не выбрать.

Напоследок посмотрите на ту же лестницу с другой стороны. Сначала помощник подсказывает вам, что ответить мужу или жене. Потом пишет сообщения сам. Потом два помощника согласуют ваши планы на выходные и гасят ссору раньше, чем вы оба о ней узнали. Вопрос «с кем я на самом деле в отношениях» встанет и там, где оба партнёра живые люди.

Глава 2. Дети без беременности

Август 2025 года. В ленте заголовок: китайская компания через год выпустит робота, который сам выносит и родит вам ребёнка. Дешевле ста тысяч юаней. К заголовку приложена картинка: гладкий белый андроид с прозрачным животом.

Вы бы переслали это в семейный чат? Миллионы людей переслали.

История оказалась выдумкой. Мировые СМИ пересказали новость о компании Kaiwa Technology из Гуанчжоу, а проверка журналистов Snopes и Live Science её разрушила. Картинки были сгенерированы ИИ. Наньянский технологический университет, где изобретатель будто бы получил степень, ответил, что такого выпускника у него нет и таких исследований там не ведут. Часть изданий свои заметки тихо удалила.

Но самое интересное здесь не обман, а то, как легко мы поверили. Мы поверили, потому что давно ждём чего-то такого. И ждём не зря.

Что есть на самом деле

В семейный чат Ковалёвых картинку с белым андроидом прислал Сергей. Подписал по-инженерски: «Интересно, как они решили питание плода». Через минуту Тимур ответил ссылкой на опровержение, и разговор затих. Жаль: после опровержения эта история только начинается.

Настоящая наука скромнее выдумки и от этого убедительнее. Робота в ней нет, зато есть ягнята. В 2017 году в Детской больнице Филадельфии восемь недоношенных ягнят поместили в мешок с искусственной околоплодной жидкостью. Там они прожили до четырёх недель. По развитию это были ровесники человеческого плода на 23-й неделе.

Цель у этих работ узкая. Не заменить мать, а спасти детей, которые рождаются слишком рано. Первыми кандидатами называют тех, кто появился на свет на 22–24-й неделе: сегодня многих из них спасти не удаётся. Их родителям, думаю, от всей этой науки нужен ответ на один вопрос: выживет ли ребёнок. Разработчики прямо говорят: вырастить ребёнка от зачатия до рождения система не может и не должна.

Вы спросите: когда же попробуют на людях? Американское ведомство, которое разрешает лекарства и медицинскую технику, обсуждало такие испытания ещё в сентябре 2023 года. Похожие группы работали тогда в Испании, Японии, Австралии, Сингапуре и Нидерландах. В ноябре 2025-го журналисты задали ведомству этот вопрос. Отвечать там отказались. Я пишу эти строки осенью 2026-го, а о начале испытаний так и не объявили.

Деньги, в отличие от испытаний, уже пришли. Компания, которая получила права на филадельфийскую разработку, собрала больше ста миллионов долларов. В Нидерландах свой аппарат строит молодая фирма AquaWomb: ребёнка должны извлекать прямо в мешок с жидкостью и подключать к искусственной плаценте размером с кулак. Сроков не называет никто. Профессор, который фирму консультирует, описал задачу так: «Это как жонглировать десятью мячами. Только мячи горят, и уронить нельзя ни один».

Мячи пока падают, и часто. Сводный обзор опытов на животных, вышедший в январе 2026 года, напоминает, что четыре недели у ягнят остаются единичным рекордом. Многие подобные системы проработали не дольше недели, и на людях их не испытывал никто.

А теперь зайдём с другого конца беременности. Там стоит правило 14 дней: дольше человеческий эмбрион в лаборатории не растят. Во многих странах это закон, в Китае и США это научные рекомендации. Черту провели люди, и люди же предлагают её сдвинуть. Британское ведомство, которое следит за клиниками искусственного оплодотворения, в конце 2024 года рекомендовало разрешить учёным растить эмбрион до 28 дней. Годом раньше то же советовал голландский Совет по здравоохранению. Законы, насколько известно, пока прежние.

Представьте мост, который начали строить с двух берегов, а середины у него нет. На одном берегу две недели, которые хотят превратить в четыре. На другом двадцать две недели. Между ними участок, который пройти не умеет никто: плаценту, гормональный обмен матери и плода, передачу иммунитета инженеры воспроизвести пока не могут. Сергей со своим вопросом про питание попал точно в это место. Вопрос он задал правильный, только для середины моста ответа на него пока нет ни у кого.

Келли Вернер, врач из Колумбийского университета, которая выхаживает новорождённых, считает полную замену беременности настолько далёкой, что к нынешним устройствам этот разговор не относится.

Тогда зачем целая глава?

Шестьдесят лет в одну сторону

Затем, что техника идёт в одну сторону уже шестьдесят лет и ни разу не повернула назад. Законы поворачивали, техника нет. Сначала контрацепция отделила секс от зачатия. ЭКО, оплодотворение в пробирке, проделало обратный фокус и отделило зачатие от секса. Суррогатное материнство отделило вынашивание от той, кто будет ребёнка растить. Искусственная матка отделила бы вынашивание от любого тела.

Вспомните, как звучал каждый шаг в момент появления. Таблетки называли концом семьи. Первого ребёнка из пробирки называли чудовищным опытом. Сегодня у многих из нас есть знакомые, чьи дети родились после ЭКО, и никто не вздрагивает. Когда вы в последний раз об этом хотя бы задумывались?

Ступеней у этой дороги больше, чем кажется. По некоторым уже ходят.

Ближайшая вырастает прямо из ЭКО. Эмбрионов там обычно получается несколько, и их давно умеют проверять на тяжёлые наследственные болезни. Но раз уж есть из чего выбирать, в США к 2026 году продают и другое. Одна компания берётся предсказать по генам эмбриона будущий рост, продолжительность жизни и даже IQ. Другая предлагает выбирать по цвету глаз и волос. Стоит это до пятидесяти тысяч долларов, не считая самого ЭКО. По словам продавцов, они уже оценили тысячи эмбрионов для сотен будущих родителей. «Мы называем это генетической оптимизацией», — говорит основатель одной из фирм. Я буду называть это меню.

Когда у Ковалёвых зашла речь об этом меню, Нина Петровна отозвалась поговоркой: «Не родись красивой, а родись счастливой». Счастья, добавила она, в списке нет. Даша спросила о своём: «А меня бы выбрали?» Ольга, главный бухгалтер, задала тот же вопрос, что и над любым договором: что там мелким шрифтом?

Ответ Ольге есть, и дали его не продавцы: генетики ещё в 2019 году подсчитали, что покупатель получает на деле. Выбор лучшего эмбриона по такому прогнозу прибавит в среднем около двух с половиной сантиметров роста или двух с половиной пунктов IQ, и с числом эмбрионов выигрыш растёт очень медленно. Причём это в среднем: разброс у прогнозов большой, и у вашего ребёнка прибавки может не оказаться вовсе. Так что ответ на Дашин вопрос выходит странный: её могли бы и не выбрать, хотя ребёнок, выбранный вместо неё, мог и не получить обещанной прибавки.

Продавцы уверяют, что их прогнозы точнее. Профессиональное сообщество им не верит. Американское общество репродуктивной медицины в декабре 2025 года заявило, что услуга «не готова к клинической практике» и предлагать её пациентам сейчас не следует. Сказано это обо всех прогнозах по сумме многих генов: и о росте с умом, и о диабете или болезнях сердца. И говорят это врачи, которые сами зарабатывают на ЭКО и могли бы заработать ещё.

Отбор по таким прогнозам в Великобритании незаконен, а в США его продают свободно. По одну сторону океана запрет, по другую прайс-лист.

Надёжной остаётся давняя проверка на тяжёлые наследственные болезни, с которой мы начали. Но и с ней выбирать можно только из того, что есть. Если нужного эмбриона среди нескольких нет, следующая мысль напрашивается сама: исправить. В 2018 году китайский учёный Хэ Цзянькуй объявил о рождении первых детей с изменённой ДНК. Через год суд дал ему три года тюрьмы. Во многих странах, включая США, такая правка остаётся незаконной.

Но в 2025 году сразу три молодые американские компании объявили, что хотят делать именно это. Одна сообщила, что собрала тридцать миллионов долларов. Известный генетик Фёдор Урнов написал основателям другой: «Призываю вас остановиться. Вы принесёте ноль пользы и огромный вред». К весне 2026 года, по сообщению журнала Wired, две компании из трёх закрылись: не хватило денег и согласия внутри. Думаю, эти попытки не последние.

Пока о правке генов спорят, соседняя ступень уже пройдена, и прошли её врачи: дети с ДНК трёх человек. Если митохондрии матери, крошечные «батарейки» клетки, несут тяжёлую болезнь, ребёнку дают здоровые от другой женщины. В Великобритании так родились восемь детей. Процедуру прошли двадцать две женщины, результаты опубликованы летом 2025 года.

Все восемь родились здоровыми. Гарантии метод не даёт: у троих небольшая доля больных материнских митохондрий всё же нашлась, и врачи будут следить за детьми дальше. А кем этим детям приходится та, другая женщина, мы ещё спросим.

Во всех этих историях нужны яйцеклетка и сперматозоид, взятые у людей. А нельзя ли сделать их из обычных клеток? В лабораториях уже пробуют. У мышей из клеток кожи получали яйцеклетки и здоровое потомство, даже мышат от двух самцов. В сентябре 2025 года американская группа сделала заметный шаг с человеческими клетками: ядро клетки кожи пересадили в донорскую яйцеклетку и заставили её отбросить половину хромосом. Получилось восемьдесят две яйцеклетки.

Дальше начинается отсев. После оплодотворения до шестого дня дошла меньше чем каждая десятая, и у всех этих зародышей, по сообщению журналистов, нашлись генетические нарушения. До клиники далеко. Мышат от двух отцов вырастила лаборатория японского биолога Кацухико Хаяси. Летом 2025 года он оценивал путь до пригодных человеческих клеток примерно в семь лет. Оценку даёт участник. «Это похоже на гонку», — говорит он сам.

После каждого такого шага «получившихся» детей становится меньше, а выбранных больше. И психология меняется раньше, чем техника доходит до всех. Чтобы начать по-другому думать о детях, достаточно знать, что так можно. Даша узнала о меню из одного семейного разговора, и вопрос «а меня бы выбрали?» появился у неё в ту же минуту.

От чего зависит отношение, видно по опросам. Британцев спросили, как они отнеслись бы к тому, чтобы ребёнка целиком вырастили вне тела матери. Против оказалось 52%, за — 21%. А вы бы что ответили? Теперь вопрос меняется. Если цель — избавить женщину от тягот беременности и родов, согласны только 15%. А если вынашивание грозит матери тяжёлым вредом? Согласны уже 62%.

Ольга, подозреваю, ответила бы как большинство. Избавить от тягот — нет. Спасти от тяжёлого вреда — да, не раздумывая, особенно если представить на месте этой матери взрослую Дашу.

Британский опрос заказал центр, который занимается религией и обществом, так что помнить, кто спрашивал, полезно и здесь. Но так же отвечают и американцы, которых спрашивали про выбор эмбрионов. Проверку на риск болезней одобряют почти четверо из пяти. Выбор по чертам поведения — 36%. По внешности — 30%.

Порядок здесь один: чем ближе к болезни, тем охотнее соглашаются. Каждая новая ступень входит в жизнь через медицинскую дверь: сначала «только для больных», потом «а почему остальным нельзя». Так было с ЭКО. По-моему, так будет и здесь.

Что делает родителя родителем

Прежде чем заглядывать в будущее, стоит спросить: а что мы уже знаем о семьях, где ребёнка выносила другая женщина или где он не родной по крови? Такие семьи существуют давно, и за ними наблюдают.

Британский психолог Сьюзен Голомбок двадцать лет следила за семьями, где ребёнка выносила суррогатная мать или где он зачат с помощью донора. К двадцати годам выросших детей сравнили с ровесниками из обычных семей. Разницы ни в душевном благополучии, ни в отношениях с родителями не нашли. Нашли другое: лучше складывалось там, где ребёнку рассказали о его происхождении рано, до семи лет. Оговорки: семей в исследовании немного, шестьдесят пять против пятидесяти двух, все британские, и суррогатная мать была только в двадцати двух из них. В остальных женщина вынашивала сама, а донором был кто-то третий.

С отцами вышло ещё интереснее. Израильские исследователи изучали мозг родителей первенцев, в том числе отцов, которые растили ребёнка без матери и сами были для него главными взрослыми. У таких отцов области мозга, связанные с эмоциями, откликались на младенца так же сильно, как у матерей. И для всех отцов действовало одно правило: чем больше часов мужчина сам возился с ребёнком, тем теснее эти области работали вместе с теми, что помогают понимать других людей. Исследование небольшое и давнее, 2014 года. Но название его стоит запомнить: «Мозг отца чувствителен к опыту ухода за ребёнком».

Обе работы невелики и причину не доказывают, но показывают в одну сторону, и это пригодится нам до конца главы. Родителя, судя по ним, делает не беременность и не кровь. Его делают бессонные ночи, каша на стенах и тысяча «почему».

Допустим, искусственная матка когда-нибудь построена: аппарат стоит в клинике и работает надёжно. Что тогда изменится между людьми? Исчезнет главное телесное неравенство пары: сейчас девять месяцев, риск для здоровья и перерыв в работе достаются женщине, и вокруг этого построено очень многое, от карьеры до того, чья очередь вставать ночью. Пара перестанет быть условием: одинокий мужчина сможет стать отцом так же, как одинокая женщина матерью. А дальше дорога раздваивается.

Аппарат остаётся помощью

В этом будущем аппарат остаётся тем, чем задуман: помощью. Им пользуются те, кому нельзя или опасно вынашивать, и почти никто не смотрит на них косо, как сегодня не смотрят на ЭКО. Проверять будущего ребёнка разрешено только на одно: на тяжёлые болезни. Рост, цвет глаз и способности в анкете больше не значатся: меню, которое в двадцатые годы продавали за большие деньги, закрыли, когда стало ясно, как мало оно даёт и как много обещает.

Даше Ковалёвой тридцать, и врачи не советуют ей вынашивать самой. Они с мужем берут аппарат, а от ежедневных показателей отказываются: «Сообщайте, только если нужно наше решение». Зато раз в неделю приезжают в клинику вдвоём и просто сидят рядом. Нина Петровна вяжет носки, хотя робот связал бы ровнее. Комнату красят сами, и получается криво. Когда сына привозят домой, они его не сверяют с прогнозом. Они с ним знакомятся. А когда сыну исполнится четыре, ему расскажут, как он появился, тем же тоном, каким рассказывают любую семейную историю: «Мы к тебе каждую неделю ездили».

Внутри у людей в этом будущем происходит тихая и хорошая перемена. Женщина, которой вынашивать опасно, больше не платит за ребёнка здоровьем. Отцы в таких семьях включаются с первого дня, потому что ожидание теперь одинаково для обоих. Привязанность никуда не девается: мы видели, что она вырастает и без беременности, из ухода. А приходить, ждать и готовить место — по-моему, тот же уход, только самый первый. Вязаные носки и криво покрашенная стена нужны не ребёнку. Они нужны тем, кто его ждёт.

Детей в этом будущем не больше, чем сегодня, и об этом скажем чуть ниже. Но каждый из них желанный.

Меню, которое не закрыли

В другом будущем меню не закрыли. То, что сегодня покупают сотни семей, покупает большинство, и клиники соревнуются, у кого список длиннее. Выбор эмбриона по прогнозу роста и способностей, исправление «недостатков», приложение с показателями в реальном времени. Отказаться формально можно. Только как отказаться, если соседи взяли полный набор и их ребёнок, по прогнозу, будет здоровее и умнее вашего?

Здесь Даша девять месяцев живёт с телефоном в руке: вес, пульс, прогноз развития. На шестом месяце график на один день уходит в жёлтую зону. Ничего не случилось, но Даша не спит трое суток. Когда сына привозят домой, она ловит себя на странном: сверяет. По прогнозу он должен был улыбнуться на неделю раньше. В три года мальчик плохо говорит, и Даша думает не «бывает», а «кто ошибся: клиника или я, когда выбирала?».

Посмотрим, что с ней происходит. Кажется, что чем больше мы знаем, тем спокойнее. На деле каждый новый показатель становится новым поводом испугаться: график не успокоил Дашу, он дал её тревоге работу на девять месяцев.

Здесь я обязан оговориться: это моё предположение, а не установленный факт. Кое-что про сегодняшние анализы известно из небольшого обзора исследований, не все из которых о беременности. Когда результат оказывается тревожным, а потом не подтверждается, человек пугается сильно, но ненадолго: после уточняющего анализа тревога обычно уходит. В одном из исследований она оставалась у тех, кому «плохие» результаты приходили снова и снова. У Даши уточняющего анализа нет. Её график обновляется каждый день, и каждый день может принести новый жёлтый сигнал. Как действует на человека такой поток, если он длится девять месяцев, пока никто не измерял.

Есть перемена и глубже. Раньше про ребёнка говорили «таким уродился», и виноватых не было. Когда здоровье и склонности выбраны из списка, за каждое свойство кто-то отвечает, а о собственных решениях мы жалеем острее, чем о том, что случилось само. Родители получают груз, которого не несло ни одно поколение до них.

Теперь встанем на место сына. Он знает, что его выбирали по параметрам, а значит, от него чего-то ждали. Ребёнок, которого любят за соответствие, учится не жить, а соответствовать. Из таких детей, думаю, нередко вырастают отличники, которые в сорок лет не могут ответить, чего хотят сами. Страх этот не только мой: в американском опросе о выборе эмбрионов, который мы уже вспоминали, больше половины участников сказали, что их очень тревожат ложные ожидания от будущего ребёнка.

А растит его, пока родители заняты, идеальная няня: программа, которая никогда не занята, не устаёт и не сердится. Её неуклюжие предки продаются уже сегодня, и мы до них ещё дойдём. В плохом будущем её недостатки исправлены: няня не ошибается, не говорит лишнего и всегда рядом. Звучит прекрасно, пока не вспомнить, чему детей учат неудобства. Ждать, потому что мама занята. Делиться, потому что брату тоже нужна эта машинка. Читать лица: папа пришёл уставший, сейчас лучше не просить. Ссориться и мириться с тем, кто обиделся по-настоящему. Скучать и от скуки что-нибудь придумать. Идеальная няня отменяет все эти уроки разом. Ребёнку пять лет, и он уже знает, что бывает кто-то удобнее мамы.

Есть у этого будущего и государственный этаж. Страна, где население убывает, может захотеть растить граждан сама: аппараты есть, деньги есть. Опыт детских домов говорит против. Ребёнок может быть сыт, одет и здоров и всё равно отставать в развитии, если у него нет своего взрослого. Это не догадка, это измерено. В начале двухтысячных в Бухаресте сто тридцать шесть малышей из детских учреждений по жребию разделили надвое: половину передали в специально подготовленные приёмные семьи, половина осталась на казённом попечении. К восемнадцати годам «семейные» опережали оставшихся на девять пунктов IQ. В раннем детстве было видно и другое: чем раньше ребёнок попадал в семью, тем лучше, хотя с годами эта разница сглаживалась. Условия в тех учреждениях были тяжёлые, с хорошим нынешним детским домом их не сравнить. Но авторы отчасти объясняют разницу тем, чего ни в каком учреждении не выдашь по норме: заботой и привязанностью к своему взрослому.

Аппарат один, взглядов много

Аппарат один, а смотрят на него с разных мест. Обойдём всех по очереди.

Начнём с самой Даши. В хорошем будущем ей не пришлось рисковать здоровьем, и это чистый выигрыш. Но есть вещь, о которой она молчит. На детской площадке другие матери вспоминают роды, как солдаты вспоминают службу, и Даше нечего рассказать. Однажды она слышит за спиной: «Ну, она-то не рожала». Сегодня такое слышат те, кому делали кесарево. Глупость, конечно. Но ранит она по-настоящему, и к ней лучше быть готовой.

Для её мужа всё наоборот: он впервые на равных. Девять месяцев ожидания у них одинаковые, и у него больше нет привычного укрытия «ты мать, тебе виднее». Израильское исследование подсказывает, что бояться ему нечего. Но оно же подсказывает, что само ничего не случится: чем больше часов отец проводил с ребёнком, тем заметнее отзывался его мозг. Подпись в клинике такого следа не оставляет.