Зачем мы друг другу. Как ИИ изменит любовь, семью, работу и государство

Умение, своё слово, чужой взгляд и компания. Машина действует на эти четыре вещи по-разному, и от этого зависит всё дальнейшее.

Умение кормит всё хуже, но радовать не перестаёт. Когда программы стали обыгрывать чемпионов в го, игру не бросили. Анализ почти шести миллионов ходов показал другое: профессионалы стали играть лучше и чаще находить ходы, каких раньше не делал никто. Сказать своё стало проще, чем когда-либо, а быть услышанным труднее: голосов миллион, а ушей не прибавилось. А компания из необходимости превратилась в выбор. Чтобы получилась песня, хор больше не нужен, и собрать его теперь можно только нарочно.

Снимать умеет каждый

Через двадцать лет, в удачном будущем, с кино происходит то же, что когда-то произошло с письмом. Писать умели только монахи и писцы, потом научились все. Снимать умели только студии, теперь умеет каждый.

Правила в этом будущем простые. Лицо и голос принадлежат человеку, и за каждое их использование актёр получает отчисления, как композитор за песню. Компании запрещено хранить чужой голос после того, как работа закончена. На афише написано, людьми это сделано или машиной. Авторы, на чьих работах машины учились, получают долю.

Нина Петровна делает фильм о классе, в котором училась сама: выпуск семьдесят девятого года. У неё остались фотографии, тетради и память. Работа идёт месяц и состоит в основном из слова «нет». «Нет, в кабинете физики окна выходили во двор». «Нет, косу носила не Люда, а Таня». Одноклассники спорят в переписке о каждой мелочи и впервые за много лет созваниваются.

Сначала машина нарисовала и Витю Соколова, которого нет уже десять лет. На экране он ходил по коридору и что-то говорил. Класс посмотрел и попросил убрать. Витя остался только на настоящих снимках. Показывать можно то, что было, решили они, а новых слов за человека не говорят.

Получилось сорок минут. Зрителей тоже сорок: все, кто дожил, и их дети. Половина плачет. По меркам прежнего кино это провал. По человеческим меркам это, возможно, лучший фильм в их жизни.

Тимур тем же летом собирает съёмочную группу из пяти друзей. Машина сняла бы быстрее и ровнее, и они это знают. Они делают фильм вместе, потому что хотят провести это лето вместе, а лучшего повода, чем общее дело, люди пока не придумали. В июле Костя хлопает дверью: вырезали его сцену. Через два дня он приходит с арбузом. Машина не обиделась бы. Но и не вернулась бы. Фильм выходит так себе. Двое из этой пятёрки потом поженятся.

Даша учится рисовать. Программа у неё вместо строгого учителя: показывает, где ошибка в перспективе, а карандаш в руки не берёт. Портрет бабушки Даша переделывает четыре раза. На пятом бабушка выходит с одним плечом выше другого, как в жизни. Нина Петровна вешает рисунок над столом. Программа нарисовала бы ровнее. Но ровных портретов у бабушки полный телефон.

Появляется жанр, которого раньше не было: фильм-письмо, фильм для своих. Театры и концертные залы полны, потому что живое стало редкостью. А несколько больших историй в год смотрит вся страна, как когда-то смотрели новогодний фильм: не потому, что он лучший, а потому, что его увидят все и завтра будет о чём поговорить.

Что происходит с людьми в этом будущем? Из зрителей они превращаются в рассказчиков, и это меняет больше, чем кажется. Тот, кто хоть раз сам делал фильм, песню или рисунок, иначе смотрит чужие: он знает, чего стоит удачный кадр. У человека появляется чувство «я сделал». У семьи появляются истории, которые раньше умирали вместе со стариками. И меняется размер признания. Его ждут не от миллионов, а от сорока человек, которые вас знают. Славы в этом меньше. Зато больше того, ради чего славу обычно ищут.

Фильм под одного зрителя

Теперь плохой вариант. Фильмы почти никто не снимает: незачем. Лента собирает фильм на лету для каждого зрителя отдельно, с его любимым актёром и с концовкой, которая ему понравится.

Удобно. Только исчез вопрос «а вы смотрели?». У каждого свой фильм, и обсудить его не с кем. Общие истории всегда были тем, что делало незнакомых людей немного своими: мы цитировали одни и те же комедии и плакали над одними и теми же финалами. Теперь у соседей по лестничной клетке нет ни одной общей цитаты.

Ольга и Сергей двадцать лет спорили, что смотреть вечером. Теперь спорить не о чем: у каждого свой экран и свой идеальный фильм. Спор был утомительный. Но это был их ежевечерний разговор, и другого, как выяснилось, не завелось.

Такой фильм не может вас задеть, удивить или с вами не согласиться. Чужой фильм — это чужой взгляд на жизнь, иногда неприятный. Фильм, подогнанный под вас, — зеркало с сюжетом.

Тимур в этом будущем мечтал стать режиссёром и стал им за один вечер. Он сделал тридцать фильмов. У каждого по двенадцать просмотров, и половину, похоже, накрутили программы. Это особое чувство, которого не знали прежние поколения: ты можешь сделать всё что угодно, и это никому не нужно. Крик в пустоту, только очень красивый. Потом Тимур начинает делать то, что смотрят, и просмотров становится больше. К зиме он не может вспомнить, что хотел сказать сам.

Посмотрим, что с ним произошло. Тимур поступил так, как на его месте поступает почти каждый: начал мерить себя числом. Число у него теперь есть. Нет зрителя, которому можно посмотреть в глаза.

А Даша бросила рисовать. «Зачем, если программа делает лучше за секунду?» Когда исчезает смысл учиться, вместе с умением уходит то, что давала сама учёба: терпение, глаз и радость от того, что вчера не выходило, а сегодня вышло. И ещё одно. Тот, кто не пробовал сам, перестаёт видеть разницу между хорошим и гладким.

Хуже всего получается с умершими. В день, когда исполнилось бы пятьдесят лет со свадьбы её родителей, Ольга дарит матери короткий фильм: отец поднимает бокал и говорит тост. Голос его, лицо его, слова написала программа. Нина Петровна смотрит, плачет и просит выключить. «Он так не говорил. Он бы сказал: „Нина, не суетись“».

Нина Петровна защищена: она помнит. Беззащитна Даша, которая деда почти не застала. К весне её дедушка уже тот, из фильма, с красивым тостом. «Нина, не суетись» она не слышала никогда.

Ольга хотела как лучше. Но память не хранит прошлое, как плёнку. Она каждый раз собирает его заново из того, что есть под рукой. Психологи проверяли это на поддельных детских фотографиях: двадцати взрослым показали снимок, на котором они, маленькие, летят на воздушном шаре, хотя никто из них не летал. После трёх бесед половина так или иначе «вспомнила» полёт. Опыт маленький, зато наглядный. Человека, оказывается, можно потерять второй раз: заменить в памяти его копией.

И сравните этот фильм с фильмом о классе из хорошего будущего. Техника та же. Тот фильм целый месяц правили люди, которые помнят. Этот принесли готовым. А голос отца теперь хранится у компании, которая его воссоздала. К Новому году она пришлёт предложение: «Хотите, папа поздравит внуков?»

Титры с разных концов

Пройдём по титрам ещё раз, только теперь остановимся на каждой фамилии и спросим, что она видит.

Для Нины Петровны кино, которое делают за две недели, не новость и не беда. Она сорок лет объясняла теорему Пифагора, зная, что в учебнике она изложена лучше, и ни разу не подумала, что учебник её заменил. Страшно ей другое: не машина, а готовое. Хор и фильм о классе были хороши тем, что их делали долго и вместе, а подарок с тостом принесли готовым, и спорить с ним было не с кем. Она не против того, чтобы отца показали. Она против того, чтобы за него говорили.

Ольга видит прежде всего цену. Главный бухгалтер не может не заметить, что четыре пятых бюджета фильма ушло не людям, а на аренду машин, и что в смете у Тилли Норвуд нет ни больничного, ни отпускных. Ей это не нравится и нравится одновременно: как зрителю ей обидно за пять тысяч фамилий, как бухгалтеру понятно, почему директор студии выберет пятнадцать. А фильм отцу она заказала не из чёрствости. Ей было некогда месяц говорить машине «нет», и она купила то, что можно купить за вечер.

Сергею важнее другое. Двадцать лет споров о том, что смотреть, он не считал разговором, пока спорить не стало не о чем. Теперь он замечает, что ни с кем не обсуждает фильмы: у коллег свои, у жены свой, у соседа по гаражу тоже свой. Он инженер и привык, что хорошая вещь работает одинаково для всех. Фильм, который для каждого другой, кажется ему не вещью, а сбоем.

У Тимура перед глазами число. Для него кино впервые стало тем, чем для бабушкиного поколения была гитара: доступным каждому. Он не жалеет осветителей и дублёров, он их не застал. Его беда тоньше: у него есть всё, кроме зрителя. Тридцать фильмов, по двенадцать просмотров, и ни одного человека, который сказал бы в глаза, что было не так. Пятеро друзей с арбузом, как в хорошем будущем, ему пока кажутся долгим и неудобным способом сделать то, что программа сделает за вечер.

Даша смотрит с самого низа лестницы, с той ступени, где ещё только учатся. Ей программа предлагает не фильм, а готовый ответ на вопрос, стоит ли вообще брать карандаш. Если ответ «нет», она теряет не профессию, которой у неё нет, а то, что бабушка уносила из хора, и прежде всего радость от того, что вчера не выходило, а сегодня вышло. Деда она при этом получит того, какого ей покажут. Из всей семьи она единственная, у кого нет своего «он так не говорил».

Есть и тот, кому всё это принадлежит. Хозяин сервиса, собирающий фильмы, видит не искусство и не память, а шестнадцать тысяч попыток, каждая из которых оплачена. Ему выгодно, чтобы попыток было больше, а людей, которые говорят «не то», меньше: люди медленные. Голос Ольгиного отца для него не святыня и не подделка, а файл, который к Новому году можно предложить ещё раз. Винить его не в чем. Он просто берёт плату с каждого «нет» и поэтому хотел бы, чтобы «нет» говорили почаще, а помнили пореже.

И наконец, человек из середины титров, скажем, осветитель, тридцать лет ставивший свет на чужих съёмках. Его лица зритель не знает, и его работу машина осваивает первой. Он не спорит, что его ремесло было тяжёлым и платили за него плохо. Но вместе с ремеслом исчезает площадка, на которой он тридцать лет встречал одних и тех же людей, и две свадьбы из этих встреч он гулял сам. Ему скажут «переучись», как говорили Ольге в третьей главе, хотя он не отстал: дорогу убрали у него из-под ног. Он потерял зарплату. Но первым делом он заметил, что перестал кому-то быть нужен по утрам.

Чьи это лицо и голос

Начать придётся с вопроса, чьи это лицо и голос. При жизни ответ более-менее понятен: без согласия нельзя. К этому понемногу идут законы, хотя два свежих примера — пока только проекты. В Дании в октябре 2026 года внесли законопроект, который запрещает распространять правдоподобные подделки чужого лица и голоса без согласия человека. В США похожий законопроект в июне 2026 года одобрил профильный комитет Сената, но до общего голосования дело не дошло.

С умершими труднее, и это уже не теория. В Аризоне семья мужчины, убитого в дорожной ссоре, сделала видео, в котором он, воссозданный нейросетью, обращается к суду и говорит о прощении. Текст написала его сестра. В 2025 году запись показали перед приговором, и судья сказал, что она ему очень понравилась. В сентябре 2026 года апелляционный суд отменил назначенное наказание: видео так подействовало на судью, что приговор перестал быть беспристрастным.

Обратите внимание на две вещи. Суд защищал не убитого, а подсудимого; за самого умершего по-прежнему не заступается никто. И все в зале знали, что перед ними работа нейросети. Не помогло. Нина Петровна тоже знала.

Отсюда два вывода. Метка «сделано машиной» нужна: если 97% слушателей не отличают машину от человека, полагаться на собственное ухо поздно. В том же опросе восемь человек из десяти потребовали такие треки помечать. Но от того, что мы чувствуем, метка не защищает. Поэтому для умерших, по-моему, нужно правило строже. Мёртвый не может сказать «нет». Значит, своё «да» он должен был сказать при жизни. Без этого его лицом и голосом новых слов не произносят.

Потом придётся решить, что делать с учёбой машин. Модели выучились на работах живых авторов, которых никто не спрашивал. В июле 2026 года американский суд утвердил соглашение