ШЁЛК И ПОРОХ

— Я же не отняла, — сказала она.

Он написал ей потом два письма. Она не ответила ни на одно: у неё уже был опыт — то, что легко достаётся, не ценят.

Был и другой вечер — в деревянном павильоне на сваях, где играл оркестр и где от ветра дрожали стёкла.

Тот же лейтенант — или, может быть, его товарищ, она потом не могла вспомнить лицо, — увёл её на галерею, к перилам, за которыми было чёрное море и белая пена у свай. Он говорил что-то про Яву, про то, что там ночи как бархат и что женщине там нечего делать, если она не замужем. Она слушала вполуха и смотрела, как внизу вода бьётся о дерево: раз, два, раз, два, — и от этого ритма у неё в теле становилось тепло и лениво.

Потом он замолчал и наклонился.

Она не отстранилась. Она дала ему поцеловать себя — коротко, сухо, почти неловко, — и в ту же секунду поняла две вещи.

Первая: это ничего не значит. Ни для неё, ни для него. Это как пожать руку, только рука — губы.

Вторая: для него это значит всё. Он сразу стал другим — задышал часто, взял её за локоть, начал говорить быстро и не то. И она, стоя в темноте, с солёным ветром в волосах, почувствовала то самое холодное, ясное удовольствие, которое уже знала по классу с запертой дверью: она держит в руке нитку, и на другом конце нитки — взрослый мужчина.

Она высвободила локоть.

— Мне пора, — сказала она. — Дядя ждёт.

Он проводил её до дому и всю дорогу говорил о будущем. У ворот она подала ему руку — для поцелуя, как положено, — и увидела в его глазах то, что видела потом сотни раз: надежду, которая ещё не знает, что она уже проиграла.

Дома она поднялась к себе, села на кровать, не зажигая лампы, и долго смотрела на свои руки.

«Я могу, — думала она. — Я действительно могу. Господи, как это много и как это мало».

VII

Четырнадцатого августа 1894 года в Голландию вернулся офицер, о котором она тогда ничего не знала: капитан Рудольф Маклеод, тридцать девять лет, шестнадцать из них — в колониях.

Он был высокий, крепкий, с круглым лицом и длинными закрученными усами; на голове у него почти ничего не осталось, и он носил шляпу с той тщательностью, с какой носят вещь, которая должна скрывать не лысину, а возраст.

В газете, которую читал дядя, в конце колонки объявлений, стояло:

«Офицер, возвращающийся на службу в Ост-Индию, желает познакомиться с молодой особой приятной наружности с целью брака. Ответ до востребования.»

Маргарета прочла это объявление, и в ней что-то щёлкнуло — тихо, как ключ в замке, но уже без страха.

Она села и написала.

Она писала два часа. Она не врала — она выбирала. Она писала о том, что любит музыку, верховую езду и путешествия, что ей девятнадцать (ей было восемнадцать), что она сирота (отец был жив и жил в бедном квартале Амстердама), что мечтает увидеть Восток.

Письмо получилось хорошее. Это было её первое настоящее произведение — не считая лиц перед зеркалом.

Позже она узнала, что объявление разместил друг капитана, в шутку, что желающих оказалось пятнадцать, и что её письмо было шестнадцатым — последним в пачке, которое он прочёл, потому что оно упало на пол.

На первую встречу он пришёл в полной форме, с саблей, нафабрив усы так, что они блестели на солнце, как два куска антрацита.

Она увидела его издалека и подумала: «Ну вот».

Он был не красив. Он был не стар — он был какой-то уже готовый, как дом, в котором давно живут: всё в нём было на месте, всё притёрто, и не было ни одной двери, которую можно открыть неожиданно. Он говорил громко, смеялся коротко, пил больше, чем следовало, и называл её «маленькая голландка», хотя она была выше половины его знакомых дам.

Через неделю он пришёл к воротам снова — и это было уже событием для всей улицы: старухи в окнах, горничные на крыльце, дядя с газетой, забывший перевернуть страницу.

На третьей встрече он сказал:

— Я должен вернуться. Через два месяца. Поедете со мной?

— Куда? — спросила она.

— На Яву, — сказал он.

VIII

Отец приехал в Гаагу в большой карете — он настоял на карете, а не на экипаже, и это было единственное, что он выторговал у своей гордости. Он был обанкротившийся торговец из бедного квартала, и он ехал в карете с лошадьми к будущему зятю, офицеру из старого шотландского рода, и всю дорогу молчал, потому что говорить было нечего.

Приданое собирали всем миром.

Две тётки по матери дали по сто гульденов и по паре серебряных ложек. Шурин, торговец мукой, — тот самый, что когда-то написал «это не упрёк, это счёт», — прислал триста и записку: «Долг закрыт. Дай Бог ей не знать, что такое счёт». Соседка, у которой Маргарета когда-то покупала ленты, принесла отрез полотна и сказала: «На первое бельё». Никто не спрашивал, почему приданое собирают для девушки, у которой нет матери, и почему её отец, который ещё шесть лет назад держал дом на Грооте Керкстрат, теперь стоит в чужой прихожей и держит шляпу в руках.

В Голландии такие вещи не обсуждают. В Голландии их записывают в церковную книгу и молчат.

Он дал согласие.

Он даже заплакал — коротко, сухо, отвернувшись, — и Маргарета впервые за много лет почувствовала к нему не раздражение, а жалость. Он был человек, который всю жизнь стоял на цыпочках и так и не дотянулся.

Из «Леувардер Курант», 9 июля 1895 года:

«Венчание. В четверг, 11 сего месяца, в Гааге Его Высокоблагородие капитан Р. Маклеод, офицер колониальной армии, сочетается браком с девицей М. Г. Зелле, младшей дочерью г-на А. Зелле, некогда известного в нашем городе торговца шляпами. Семья жениха принадлежит к старинному шотландскому роду, давшему Голландии не одного офицера. Молодым желают попутного ветра».

Так в газете и написали — «некогда известного». Отца это не обидело: он вырезал заметку и вставил в рамку, и она висела у него в комнате на Ланге Лейдсхедварстрат, над кроватью, до самой его смерти.

Свадьбу сыграли одиннадцатого июля 1895 года.

Было жарко. В церкви пахло воском и пылью, у невесты был венок из флёрдоранжа, у жениха — мундир, у гостей — лица людей, которые пришли не праздновать, а присутствовать. Мать не пришла: мать лежала на кладбище в Леувардене, и её место в первом ряду