Вне протокола

Никакой реакции. Она знала это заранее. Всё равно каждый раз проверяла.

Вокруг кто-то тихо засмеялся — коротко, сразу же затих. Где-то рядом прошуршала ткань. Чужие жизни продолжали идти, но не касались её.

Сайла наклонила голову, взгляд стал чуть более сосредоточенным. Не на лице — на деталях. На том, как медленно двигался зрачок. На том, как губы едва заметно подрагивали, будто тело пыталось вспомнить движение. Она сидела так ещё какое-то время, не считая, не фиксируя. Просто оставаясь. Пальцы чуть сжались. Внутри не было вспышки, не было порыва. Только знакомое, глухое давление, от которого хотелось не отвести взгляд, а наоборот — удержать его дольше, чем обычно.

Сайла провела по руке ещё раз, медленнее, чем в первый. И только после этого позволила себе вдохнуть глубже.

Девушка повернула голову не сразу — движение вышло медленным, почти ленивым. Взгляд скользнул по лицу матери, задержался на глазах. Она смотрела дольше обычного, внимательнее, чем позволяла себе раньше, будто выискивала хоть малейший сбой в этой неподвижности — микроскопическое напряжение, случайную фокусировку, что угодно, за что можно зацепиться.

Ничего.

Зрачки двигались так же медленно, не задерживаясь, не узнавая. Веки опустились, поднялись с паузой. Лицо не менялось. Сайла чуть сместилась ближе, почти незаметно, и только после этого протянула руку. Пальцы снова коснулись кожи, но не сразу — сначала скользнули вдоль, едва задевая. Потом легли на кисть, обхватывая её мягко, без давления. Кожа под пальцами была сухой, тонкой, и от этого прикосновение казалось почти лишним, как если бы оно не имело куда лечь.

Она провела большим пальцем вдоль костяшек, медленно, раз за разом, не меняя силы. Не ожидая ответа. Не надеясь. Дыхание стало глубже. Не резче — просто чуть больше воздуха входило в грудь, чем раньше. Рёбра расширялись сильнее, задержка на выдохе увеличивалась. Она не следила за этим, но тело уже реагировало само, как если бы пыталось подготовиться.

Пауза затянулась. Сайла не торопилась. Пальцы продолжали двигаться по одной и той же траектории, возвращаясь к началу, повторяя, не ускоряясь. В этом была почти механическая точность — привычка, отработанная до автоматизма.

Она знала, что делает.

Губы приоткрылись, но звук не вышел сразу. Сначала — короткий вдох, чуть глубже предыдущего. Потом — выдох, на котором слова легли ровно, без срыва, без дрожи.

— Мама, почему ты хотела убить папу?

Тишина не изменилась. На долю секунды. А потом тело рядом дернулось. Слишком резко. Пальцы сомкнулись на запястье девушки с силой, которой в этом теле не должно было быть. Не просто сжали — вдавили. Кожа сместилась под давлением, ногти впились. Сайла не сразу поняла, что происходит — сначала было ощущение, будто руку просто зафиксировали, лишили движения. Боль пришла позже. Резко, с опозданием, прорезавшись под кожей, пульсом, который сразу ударил в виски. Девушка дёрнулась, попыталась вырвать руку, но хватка только усилилась. Второй рукой она схватила запястье матери, пытаясь разжать пальцы, но те не поддавались.

— Мам...

Слово сорвалось и оборвалось. Крик вышел коротким, сжатым. Лицо матери изменилось. Губы разошлись, челюсть напряглась, обнажая зубы. Это не было выражением — скорее судорогой, попыткой что-то сформировать, удержать. Глаза вдруг перестали блуждать — зафиксировались резко, почти болезненно, и этот взгляд был слишком прямым, слишком живым на фоне мертвеной кожи. Слишком чужим.

Горло дёрнулось. Ещё раз. Губы попытались сложиться в звук, но ничего не вышло — только хрип, вязкий, сорванный. Слюна выступила в уголках, потянулась вниз, нарушая ту хрупкую иллюзию контроля, которая ещё оставалась. Сайла смотрела на неё, не успевая. Реакция запаздывала. Она видела движение, чувствовала боль, но смысл происходящего не складывался сразу. Только спустя секунду тело начало догонять — мышцы напряглись, плечи дернулись, дыхание сбилось, стало рваным. Хватка не ослабевала. И только тогда вокруг прорвался звук.

Сайла не сразу поняла, что именно изменилось. Сначала — движение в воздухе, чужие шаги, быстрые, тяжёлые, с характерной уверенностью тех, кто уже видел это десятки раз. Руки в форме логли на плечи матери, одна — под локоть, другая — на запястье, и тонкое тело поднялось слишком легко. Женщина дёрнулась, потянулась вперёд, пальцы заскребли по воздуху в том месте, где только что была рука дочери, и на мгновение в этом движении было узнавание — не взгляд, не слово, а чистая тяга, почти инстинкт. Потом всё оборвалось. Лицо погасло, мышцы отпустили, рот остался приоткрытым, и её увели, уже без сопротивления, как пустую оболочку, которая только что на секунду дала сбой.

Сайла не встала. Колени будто не получали сигнала, спина осталась прямой, ладонь лежала на столе в том же положении, где её отпустили. В ушах ещё держался короткий звук собственного вскрика — не громкий, сдержанный, больше выдох, чем голос. Вокруг снова вернулась та же вязкая тишина: кто-то шептал, кто-то тихо плакал, кто-то продолжал сидеть, не двигаясь, как будто ничего не произошло. Это тоже часть привычки. Здесь всё повторялось.

Медсестра появилась сбоку, наклонилась, что-то сказала, но слова прошло мимо. Сайла смотрела не на неё. Взгляд застрял на собственной руке — сначала просто зафиксировал форму, линию запястья, неровный след от чужих пальцев, и только потом заметила, как под кожей начал проступать цвет. Красный не сразу. Сначала — белёсые вдавленные полосы, потом они медленно заполнялись.

Она опустила взгляд ниже.

На полу уже были капли. Тёмные, неровные, растёкшиеся в тонкие лужицы. Они лежали там, как что-то отдельное, не связанное с телом, и именно это задержало внимание дольше всего. Сайла моргнула один раз, второй, и только на третий вдох дошло, что это её кровь. Не много. Но достаточно, чтобы заметить.

Боль пришла позже. Сначала — тупое давление в запястье, потом — тонкое жжение, будто кожа разошлась не снаружи, а изнутри. Она согнула пальцы, проверяя, слушалась ли рука, и это движение дало вспышку — короткую, резкую, но сразу же затухающую. Сайла не отдёрнула кисть. Только смотрела.

Медсестра снова что-то сказала, уже ближе, осторожно коснулась локтя, пытаясь развернуть её к себе. Сайла позволила. Не помогла, но и не стала сопротивляться. Взгляд оторвался от пола с задержкой. Внутри было пусто и тяжело одновременно, плотный ком, который не двигался, не рос и не уменьшался.

Она не спросила, куда увели мать. Потому что ответ не изменил бы ничего.

Квартира встретила теплом, которое не грело: запах поджаренного масла, старой мебели, ткани, впитавшей годы, — всё густое, живое, слишком плотное после стерильной тишины. Дверь закрылась за спиной с глухим щелчком.

Отец заговорил ещё до того, как она успела разуться. Голос тянулся из кухни, с лёгкой хрипотцой, будто каждое слово нужно было проталкивать через горло, и в этом уже было привычное раздражение, которое не было направлено ни на кого конкретно. Он жаловался на колено, на давление, на то, что в магазине опять всё подорожало, и каждое предложение цеплялось за следующее, не требуя ответа. Сайла сняла обувь медленно, аккуратно поставила её в угол, повесила куртку, и всё это время слушала, не включаясь, позволяя словам проходить сквозь себя.

Кухня была теснее, чем она помнила, или просто так казалось после пространства, где люди сидели и не двигались. Здесь всё было занято: стол, заставленный тарелками, старый чайник с потёртой ручкой, стул с наваленной на него одеждой. Отец стоял у плиты, спиной к ней, и продолжал говорить, не оборачиваясь, будто разговор уже шёл давно, и она просто в него вернулась. Сайла прошла мимо, задела край стола бедром, поймала его рукой, чтобы не сдвинуть, и это движение отдалось в запястье коротким уколом.

Рука автоматически ушла ближе к телу. Рукав — длинный, плотный — натянулся чуть ниже, скрывая бинт, и это произошло без мысли, так же естественно, как дыхание. Она не проверила, видно ли. Просто знала, что не должно.

— Ты бы хоть предупредила, что придёшь, — бросил он через плечо, всё тем же тоном, где больше привычки, чем недовольства. — Я бы что-нибудь нормальное приготовил, а не это.

Сайла уже была у раковины. Включила воду, не спрашивая, взяла губку, начала мыть тарелки, которые и так почти были чистые. Тёплая вода обволакивала пальцы, скользила по коже, и на секунду показалось, что это может смыть остаток чужого прикосновения, но давление в запястье осталось, глухое, упёртое.

— Нормальное — это что? — спросила она, не поворачиваясь, больше для того, чтобы обозначить своё присутствие, чем из интереса.

— Да хоть мясо нормально прожарить, а не как в прошлый раз, — он фыркнул, поставил сковороду на край плиты, обернулся, наконец, посмотрел на неё быстро, скользко, и тут же отвёл взгляд. — Ты вообще ешь нормально? По тебе не скажешь.

Сайла пожала плечом, движение почти незаметное. Тарелка скользнула в руках, она поймала её, прижала к краю раковины, чтобы не выронить. Капли воды стекали по запястью, впитывались в ткань рукава, и холод от них пробирался внутрь, к коже, где уже было тепло от воспаления.

— Ем, — ответила она коротко.

Он продолжал. Про врачей, которые ничего не понимали, про соседку, которая опять заняла парковку, про телевизор, который «раньше показывал лучше». Каждая тема жила ровно столько, сколько длилось его дыхание, и сразу сменялась следующей. Сайла двигалась по кухне, как по знакомой схеме: вытереть стол, убрать хлеб, переставить кружки, и всё это без лишних звуков, почти бесшумно, как будто она старалась не нарушить этот поток слов, который держал пространство заполненным.

Иногда он бросал на неё быстрые взгляды, как будто проверял, слушает ли. Она кивала, когда нужно, или издавала короткий звук в ответ, но чаще молчала. Внутри не было сопротивления, не было желания спорить или что-то доказывать. Только усталость, плотная, вязкая, которая ложилась в грудь и не давала вдохнуть глубже.

— Тебе, кстати, уже тридцать, — сказал он вдруг, как будто это было продолжение предыдущей мысли, хотя между ними не было связи. — Пора бы уже задуматься.

Сайла на секунду замерла, губка осталась в руке, вода продолжала течь. Число прошло через неё без реакции, но тело всё равно откликнулось — лёгкое напряжение в плечах, почти незаметное.

— Тридцать один, — тихо исправила она, почти шёпотом, больше себе, чем ему.

— Что? — он повернул голову, не расслышав.

— Ничего, — так же спокойно ответила Сайла, выключила воду и поставила тарелку сушиться. — Подумаю.

Он что-то пробормотал в ответ, недовольно, почти обиженно, ушёл обратно к плите, и разговор снова развалился на бытовые жалобы. Сайла взяла полотенце, вытерла руки, задержалась на секунду дольше на левом запястье, ощущая под тканью неровность бинта. Давление уже не было острым, но оно было, как напоминание, которое не требовало внимания, но не исчезало.

Она повернулась к нему, посмотрела на его спину, на то, как он стоял, чуть сгорбившись, как поправлял что-то на плите, и в этом была своя форма неподвижности — не пустота, как у матери, а застревание в одном и том же дне, который тянулся годами.

— Тебе что приготовить? — спросила Сайла, голос ровный, без интонации, просто следующий шаг.

Он не ответил сразу. Или не услышал. Продолжал говорить про что-то своё, не оборачиваясь, и слова снова заполнили кухню, плотные, бесконечные.

Сайла сделала вдох. Медленный, глубокий. И почти без паузы, тем же спокойным голосом, в который не было вложено ничего лишнего, задала вопрос, который не относился ни к ужину, ни к его жалобам, и не ждал ответа:

— Почему тебя хотела убить мать?

Отец не ответил сразу. Слова Сайлы будто не просто долетели до него, а задели по пути что-то внутри — движение у плиты оборвалось, ложка осталась в руке, зависла над сковородой. Он медленно повернул голову, не до конца, только настолько, чтобы видеть её боковым зрением.

Тишина легла на кухню резко, почти ощутимо. До этого слова заполняли пространство, текли без остановки, а теперь воздух стал плотным, вязким, и даже звук плиты — тихое шипение масла — вышел на первый план. Сайла не двигалась. Стояла у раковины, полотенце в руках, пальцы чуть сжаты на ткани, как будто она держала не его, а что-то более твёрдое.

Он обернулся полностью.

Смотрел прямо. Дольше, чем нужно для обычного взгляда, и в этом не было злости и не было удивления — скорее усталость, в которой было слишком много уже прожитого. Губы чуть приоткрылись, но слова не вышли. Отец выдохнул через нос, коротко, почти раздражённо, и отвернулся обратно к плите.

— Понял, — бросил он глухо, не глядя на неё. — Молчу.

Ложка снова коснулась сковороды, но движение уже было другое — неуверенное, с паузами, будто рука забывала, что должна делать. Он перемешивал что-то слишком долго, потом резко выключил плиту, отставил посуду в сторону и остался стоять, опираясь ладонями о край стола. Спина напряглась, потом чуть опустилась, и это выглядело не как расслабление, а как уступка чему-то, что давило изнутри.

Сайла смотрела на него. Не в лицо — в плечи, в линию спины, в то, как он держался за стол, будто за единственное устойчивое. Внутри не было ожидания ответа. Было только узнавание этой паузы, этой формы тишины, когда вопрос оставался висеть, но уже не требовал реакции.

Рука под полотенцем пульсировала глухо, ровно, и это ощущение вдруг стало слишком заметным. Сайла чуть сдвинула ткань, не открывая запястье, просто меняя давление, и на секунду дыхание сбилось, коротко, почти незаметно. Она не смотрела на рану. Смотрела на отца.

— Я понял, — повторил он тише, почти себе, и в этом уже не было раздражения. Только усталость.

Тишина в кухне стала привычной.

И в этой тишине вдруг слишком ясно проступила другая — та, где женщина смотрела в никуда, где пальцы сжимались до боли, где слова так и не складывались в звук. Сайла моргнула медленно, один раз, и картинка перед глазами на секунду сместилась: спина отца наложилась на худое тело матери, живое движение — на резкий рывок, и это совпадение длилось ровно столько, сколько нужно, чтобы не стать воспоминанием, а остаться ощущением.

Она не отвела взгляд — потому что в этот раз поняла: если остаться на месте, ответа не будет.

Дверь открылась раньше, чем он успел постучать второй раз. Мать стояла на пороге, уже вытянув руки, будто подхватывала его из движения. Объятие получилось плотным, тёплым, неформальным — не короткое «привет», а с задержкой, в которой чувствовалось: она не просто рада, она проверяет, что он действительно здесь. Щекой упёрлась в его плечо, вдохнула, задержалась ещё на секунду дольше, чем нужно, и только потом отпустила.

Отстранилась с тем самым недовольным выражением, которое появлялось у неё всегда — быстрый взгляд сверху вниз, будто пересчитывает, всё ли на месте, нет ли новых повреждений.

— Осунулся, — сказала она, уже отворачиваясь вглубь квартиры. — И пахнешь...

Каллен коротко усмехнулся, скинул куртку, стряхивая с неё снег, и задержался на секунду в прихожей, будто давая себе время войти не только телом. Здесь было по-другому. Теплее. Проще. И это расслабляло — но не полностью. Плечи опустились, дыхание стало ровнее, а взгляд всё равно оставался цепким, как на работе, только без жёсткости.

Квартира не менялась. Те же обои с потёртыми углами, тот же ковёр, который уже не пытались выбить до чистоты, та же расстановка мебели, будто любое движение могло нарушить что-то важное. На кухне — знакомый набор: чайник, кружки, корзинка с печеньем, которая всегда стояла в одном и том же месте.

Мать двигалась быстро и точно. Без лишних пауз, без раздумий. Достала кружки, поставила на стол, включила чайник, уже на ходу поправила занавеску, которая съехала на пару сантиметров. В её движениях было что-то устойчивое, почти упрямое — как будто она не позволяла себе остановиться. Каллен прошёл за ней, сел на привычное место, провёл ладонью по краю стола. Дерево было тёплым, чуть шершавым. Он не сразу потянулся к сладкому, сначала просто смотрел, как она наливает чай, как держит кружку — уверенно, без дрожи.

На её шее, как всегда, висели два кольца. Одно — тоньше, второе — массивнее, чуть стёртое по краям. Они почти не двигались, только иногда цеплялись друг за друга, издавая тихий, сухой звук.

Мысль мелькнула быстро, почти привычно: почему она так и не сняла их. И почему никого не пустила на их место.

Он не стал задерживаться на этом.

— Сделай себе чай или кофе, — сказала она, пододвигая кружку ближе. — Пока вода не остыла.

Каллен кивнул, взял вафлю из корзинки, что сильно пахла орехами, разломил её пополам, не глядя. Хруст был сухой, громче, чем нужно. Он жевал медленно, слушая, как она начинает говорить — сначала про соседку, потом про цены, потом про то, что стиральная машинка снова ведёт себя странно. Разговор шёл сам, без усилий. Он отвечал коротко, иногда вставлял что-то, больше наблюдал. За тем, как она хмурится, когда вспоминает что-то неприятное. За тем, как улыбается уголком губ, когда речь заходит о мелочах.

Каллен не сразу подошёл к окну. Сначала просто сидел за столом, слушал, как мать двигается по кухне — уверенно, без лишних пауз, как будто тело помнило каждое расстояние между предметами. Чай остывал быстрее, чем он пил, и это тоже было привычно. Взгляд скользнул в сторону сам, без решения, зацепился за рамку на подоконнике и задержался там дольше, чем нужно.

Он поднялся медленно, почти лениво. Подошёл ближе, провёл пальцами по краю подоконника, и только потом взял рамку. Осторожно. Слишком осторожно для куска пластика и стекла.

На первой фотографии они стояли вплотную друг к другу — четыре фигуры, собранные в одно. Отец держал руку на плече матери, брат, у которого лицо было как две капли воды с ним, чуть наклонён вперёд, с той самой широкой улыбкой, которая всегда казалась чрезмерной, а он сам стоял рядом, не в центре, но внутри этого круга. Там было место для каждого, и это ощущалось не глазами — телом. Как плотность воздуха, в котором ты не один.

Рядом стояла вторая. Каллен перевёл взгляд, не убирая первой из рук. Здесь уже было меньше людей, меньше места. Отец и брат в форме пожарных, стоящие бок о бок, и в этой позе было что-то прямое, устойчивое. Брат светился, не стесняясь этого, а отец смотрел на него так, будто всё, что нужно, уже произошло.

Каллен чуть сжал рамку. На секунду сильнее, чем нужно.За спиной послышался тихий шаг, почти беззвучный, но он уловил его сразу. Мать не торопилась, не окликнула, просто подошла ближе и остановилась рядом. Таз с бельём она поставила раньше — он не услышал, когда именно. Её руки легли на него естественно, без вопроса. Тело подалось вперёд, прижалось к спине, и это движение было таким знакомым, что не требовало ответа. Каллен обвёл её свободной рукой, не глядя, пальцы нашли плечо, задержались там, чуть сжали.

Он ничего не сказал, но внутри грудной клетки что-то сжалось плотнее, чем до этого. Мама тоже молчала. Только прижалась ближе, и в этом движении было больше, чем в словах.

Каллен стоял так ещё несколько секунд, потом рука, державшая рамку, дрогнула. Сначала едва заметно, потом сильнее. Пальцы сжались, стекло под ними скрипнуло, и мужчина резко поставил её обратно, почти бросил, но удержал в последний момент, не дав упасть. Пластик ударился о подоконник с глухим звуком. Он сразу развернулся и вернулся к столу. Движение получилось резче, чем хотелось. Мать не остановила его. Только на секунду задержалась у окна, потом обернулась и посмотрела на сына уже по-другому — внимательнее, как будто в том коротком жесте успела увидеть больше, чем он хотел показать. Она не подошла сразу. Дала ему сесть, дать рукам занять место на столе, позволить плечам опуститься. Только после этого вернулась и села напротив, не убирая взгляда.

— Что случилось? — спросила она спокойно. Без давления. Но точно.

Каллен не ответил. Сначала просто посмотрел в кружку, потом отвёл взгляд в сторону, как будто искал, за что зацепиться. Пауза затянулась, и в какой-то момент стало ясно — он либо скажет сейчас, либо не скажет вовсе.

— Было бы тебе спокойнее, если бы я снова начал работать частником?

Он поднял глаза только в конце фразы. Слова прозвучали ровно, но в них не было настоящего вопроса — скорее проверка, как если бы он подставлял поверхность и ждал, что она отразит. Мать не ответила сразу. Пальцы легли на кружку, обхватили её с двух сторон, будто ей нужно было почувствовать тепло, чтобы не спешить. Взгляд опустился вниз, задержался там, потом вернулся к нему.

— Да, — сказала она тихо. — Мне было бы спокойнее... Но ты не должен менять работу из-за этого. Если тебе там... — она чуть запнулась, подбирая слово, — если тебе там лучше.

Каллен коротко усмехнулся. Без веселья. После сам перевёл разговор. Почти сразу после паузы, как будто не выдержал того, как она затянулась, как повисла между ними и начала давить на виски. Он не смотрел на мать, когда говорил, будто это позволяло не брать на себя весь вес вопроса.

— Насколько ты испугалась, когда увидела меня на том вокзале?

Слова вышли тише, чем предыдущие, но резче. Почти сразу, ещё до того как последняя согласная растворилась в воздухе, он понял — зря. Это не тот вопрос, который можно задать и оставить без последствий. Не тот, который можно отмотать назад.

Мать не ответила. Она даже не подняла на него глаза. Только взгляд опустился в кружку, и в этом движении было что-то слишком медленное, как если бы она специально давала себе время не реагировать сразу. Пальцы сжались вокруг керамики, суставы побелели, и по тому, как они напряглись, стало ясно — она еле держится. Слёзы появились без звука. Сначала просто блеск на коже, потом тонкая линия под глазом, которую она не сразу стёрла. Ни всхлипа, ни вдоха глубже обычного — только влажность, которая не вписывалась в остальное лицо.

Каллен отвёл взгляд первым. В груди что-то сжалось, не резко, а плотным, глухим комком, и он сразу попытался от него отступить, как от горячего, который уже обжёг, но ещё не до конца.

— Я... — он выдохнул, сбился, провёл ладонью по затылку, — не стоило... Успокойся, — добавил он уже тише, но это прозвучало не как приказ, а как попытка что-то вернуть на место. — Я глупость сказал.

Она вдохнула, коротко, через нос, и этот звук оказался громче, чем её слёзы. Пальцы наконец отпустили кружку, и одна рука поднялась к лицу, не спеша. Кожа под глазами осталась влажной, но она уже смотрела на него. И в этом взгляде не было упрёка. Только усталость. И привычка.

— Если хочешь, чтобы я успокоилась, — сказала она, и голос вышел ровнее, чем можно было ожидать, — тебе пора бы самому успокоиться. — Она чуть наклонила голову, уголки губ дрогнули, и это движение было почти шуткой. — Перестать приходить ко мне каждый раз с новым женским запахом.

Каллен хмыкнул, чуть громче, чем нужно. Смех вышел коротким, обрезанным, но он всё-таки позволил ему прозвучать, как если бы это могло закрыть тему.

— Серьёзно? — он откинулся назад, покачал головой. — Я ещё половину жизни не прожил, а ты уже... — Он замолчал на секунду, подбирая слово, но не закончил фразу, только махнул рукой. — Тащишь меня к алтарю?

Она пожала плечами, не споря, но и не соглашаясь полностью. Взгляд всё ещё держался на нём, мягче, чем раньше, но внимательнее.

Дальнейший разговор стал легче. Снаружи. Каллен снова взял кружку, сделал глоток, хотя чай уже остыл и оставлял на языке чуть горький, затхлый привкус. Он не поморщился. Только задержал чашку в руках дольше, чем нужно, будто тепло всё ещё могло передаться сквозь керамику.

Смех отступил быстро. Под ним осталось то же самое — плотное, неразобранное, с тем же вопросом, который он уже задал и не получил ответа. И с тем, что теперь висело между ними, не исчезая, просто смещаясь глубже.

Каллен на мгновение вернул взгляд к своей руке. Сжал пальцы в кулак. Отпустил. Спокойнее не стало — и он впервые понял, что уже не станет.

Глава 6

Каллен подошёл к зданию, что купил его горе-коллега. Запах ударил в лицо раньше, чем он сделал шаг — густой, вязкий, с металлической горечью. Краска. Слишком много. Он невольно задержал дыхание, но это почти не помогло: запах въедался, оседал на языке, тянулся внутрь. Желание закурить прямо здесь, становилось всё больше.