Полная версия
— ...Елена Викторовна... — продолжал голос. — ...тридцать восемь лет... четверг... остановка дыхания...
— Нет, — прошептал Андрей. — Нет, нет, нет...
— ...Варвара Андреевна... — голос стал мягким, почти ласковым. — ...тринадцать лет... пятница... утопление...
Андрей бросился в комнату Вари. Девочка сидела за столом и делала уроки, но при его появлении подняла голову, и он увидел в её глазах то же, что чувствовал сам, — леденящий ужас.
— Ты слышал? — спросила она.
Он кивнул. Горло сжало, и он не мог говорить.
— Он нас назвал, — сказала Варя. — По очереди. Сначала тебя, потом маму, потом меня.
— Я не позволю, — выдавил Андрей. — Я не позволю этому случиться.
— Как ты остановишь? — спросила Варя. — Как?
Он не знал. Но он знал одно: он не сдастся. Он не позволит мусоропроводу забрать его семью. Даже если для этого придётся спуститься вниз, в темноту, в холод, в самую пасть этого чудовища — он сделает это.
В ту ночь он не спал. Сидел на кухне, пил крепкий чай и думал. Думал о том, что мусоропровод — это не просто портал. Это зеркало. Он отражает то, что люди прячут. И если люди прячут зло, он становится злом. Если люди прячут страх, он становится страхом. Но что, если дать ему что-то другое? Что-то светлое? Что-то, что перевесит чашу весов?
Он вспомнил, как в детстве бабушка говорила ему: «Зло нельзя победить злом. Зло можно победить только добром». Тогда это казалось ему глупой присказкой. Теперь он понял, что это была истина, которую он не хотел слышать.
Утром он сказал жене и дочери:
— Мы уедем. Сегодня же. Соберём вещи и уедем. К моей матери, в другой город. Подальше отсюда.
— А если он нас найдёт? — спросила Елена. — Если он последует за нами?
— Не последует, — сказал Андрей, хотя не был уверен в этом. — Он привязан к дому. К мусоропроводу. К стенам. Мы уедем, и он останется здесь. А потом... потом мы что-нибудь придумаем.
Они собрали вещи в спешке, бросая в сумки всё, что попадалось под руку. Варя взяла только книги и плюшевого медведя, которого ей подарили на седьмой день рождения. Елена — документы и фотографии. Андрей — деньги и ключи.
Когда они выходили из квартиры, голос из мусоропровода заговорил снова. На этот раз он не называл имён. Он просто смеялся. Смеялся долго, раскатисто, злорадно, как смеётся охотник, увидевший, что дичь попалась в ловушку.
— ...вы вернётесь... — сказал он. — ...все возвращаются... вы не сможете жить в другом месте... вы уже наши... вы уже часть нас...
Андрей захлопнул дверь и запер её на все замки. Они спустились по лестнице, не дожидаясь лифта. Во дворе было светло и обыденно — дети играли в песочнице, женщина выгуливала собаку, старик читал газету на лавочке. Никто не обращал на них внимания. Никто не знал, что они бегут из собственного дома.
Они доехали до вокзала на такси. Купили билеты на ближайший поезд. И когда поезд тронулся, увозя их из города, Андрей посмотрел в окно и увидел, как их дом — семнадцатиэтажная башня с зелёными контейнерами во дворе — медленно уплывает вдаль, уменьшается, пока не превращается в точку на горизонте.
Он думал, что они спаслись. Что кошмар остался позади. Но глубоко в душе, где-то на самом дне, он знал, что это не так. Мусоропровод не отпустил их. Он просто ждал. Ждал, когда они вернутся. Потому что такие места не отпускают просто так. Они ждут. И они всегда голодны.
В поезде Варя заснула, положив голову на плечо отца. Елена смотрела в окно, на проплывающие мимо поля и перелески. Андрей держал дочь за руку и думал о том, что теперь их жизнь разделилась на «до» и «после». До — это была обычная жизнь с её мелкими проблемами и радостями. После — это была жизнь на бегу, жизнь в страхе, жизнь с оглядкой.
Он не знал, что будет дальше. Не знал, найдут ли они убежище. Не знал, хватит ли у него сил защитить семью. Но он знал одно: он не вернётся в тот дом. Никогда. Даже если весь мир будет умолять его.
А поезд всё шёл и шёл, унося их всё дальше от города, от новостройки, от мусоропровода, который остался стоять в тёмном коридоре, прислушиваясь к тишине, ожидая новых жильцов, новых грехов, новой пищи.
И в этой тишине, в пустой квартире, где ещё пахло краской и надеждой, мусоропровод улыбался своей металлической улыбкой. Он знал, что голод — это не страшно. Страшно — это когда ты один. А он не был один. В нём жили тысячи голосов. Тысячи жизней. Тысячи грехов.
И он ждал.
Глава 2. Чужие стены
Поезд шёл на восток, разрезая пространство полей и перелесков, и в его мерном стуке Андрею чудился ритм, который он слышал в мусоропроводе, — глухой, настойчивый, будто кто-то ворочался в тесной каморке. Он сидел у окна, глядя на проносящиеся мимо деревни и полустанки, и пытался убедить себя, что всё осталось позади. Но память не отпускала. Она цеплялась за каждую деталь: чёрную крышку люка, холод металла под ладонью, голос, называвший их имена.
Варя спала, положив голову ему на плечо. Во сне она хмурилась и иногда вздрагивала, будто видела что-то неприятное. Елена сидела напротив, глядя в окно невидящим взглядом. За последние дни она осунулась, под глазами появились тёмные круги, и в уголках губ залегла горькая складка, которой раньше не было.
— Ты думаешь, мы правильно поступили? — спросила она тихо, чтобы не разбудить Варю.
— Не знаю, — честно ответил Андрей. — Но оставаться там было нельзя. Ты сама слышала, что он говорил.
— Слышала, — Елена передёрнула плечами, как от холода. — Я до сих пор это слышу. Даже сейчас. Как будто он в голове поселился.
Андрей промолчал. Он и сам слышал — не ушами, а где-то глубже, в самой глубине сознания, — тихое бормотание, которое не прекращалось ни днём, ни ночью. Оно было как шум моря в раковине: стоит приложить ухо — и слышно. Только здесь раковиной была его собственная голова.
Поезд прибыл в город ранним утром, когда солнце только поднималось над крышами, окрашивая их в бледно-розовый цвет. Город был старый, провинциальный, с низкими домами, широкими улицами и тополями, которые росли вдоль тротуаров, подметая их длинными ветвями. Здесь время текло медленнее, люди говорили неторопливо, и воздух пах не бензином и строительной пылью, а сиренью и пылью дорог.
Мать Андрея, Валентина Петровна, жила в двухкомнатной квартире на первом этаже пятиэтажки, построенной ещё в шестидесятых. Дом был старый, но крепкий, с толстыми кирпичными стенами и высокими потолками. Во дворе росли яблони, и под ними стояли лавочки, на которых по вечерам сидели старухи и обсуждали всё на свете — от цен на крупу до политики.
Валентина Петровна встретила их на пороге. Ей было шестьдесят восемь, но выглядела она моложе — прямая спина, живые глаза, седые волосы, убранные в аккуратный пучок. Она была женщиной практичной, не склонной к сантиментам, и всю жизнь считала, что все проблемы можно решить, если хорошенько подумать и не паниковать.
— Ну, наконец-то, — сказала она, обнимая сына. — Я уж думала, вы никогда не приедете. Звоню, звоню — телефон не отвечает. Я себе места не находила.
— Прости, мам, — сказал Андрей, целуя её в щёку. — Было не до звонков.
— Вижу, что не до звонков, — Валентина Петровна оглядела их — бледных, осунувшихся, с тенями под глазами. — Что случилось? Выглядите так, будто месяц не спали.
— Потом расскажу, — сказал Андрей, бросив взгляд на Варю, которая стояла чуть поодаль, прижимая к груди плюшевого медведя. — Это долгая история.
— Ну, долгая так долгая, — согласилась Валентина Петровна, хотя по её лицу было видно, что она не удовлетворилась ответом. — Проходите, не стойте на пороге. Я борщ сварила. С дороги надо поесть.
Квартира Валентины Петровны была полной противоположностью их новостройке. Здесь всё было старым, но живым: скрипучий паркет, который помнил ещё молодость хозяйки; тяжёлый буфет с посудой, за стеклом которого стояли хрустальные бокалы и фарфоровые статуэтки; диван с продавленными пружинами, на котором так удобно было сидеть, уютно устроившись с ногами. Пахло борщом, пирогами и старыми книгами. Здесь не было мусоропровода — в пятиэтажке его никогда не было. Мусор жильцы выносили во двор, в контейнеры, которые стояли под навесом у забора.
Варя, войдя в квартиру, сразу немного ожила. Она всегда любила бывать у бабушки — здесь было спокойно, безопасно, здесь пахло детством. Она прошла в маленькую комнату, которую Валентина Петровна отвела ей, и села на кровать, прижимая к себе медведя.
Андрей и Елена остались на кухне. Валентина Петровна разливала борщ по тарелкам, поглядывая на них с тревогой.
— Ну, рассказывайте, — сказала она, ставя перед ними тарелки. — Что у вас стряслось? На работе проблемы? Или с квартирой что-то?
Андрей переглянулся с женой. Елена едва заметно кивнула.
— Мам, — начал Андрей, — это трудно объяснить. Ты, наверное, не поверишь.
— Я всякое повидала, — ответила Валентина Петровна, садясь напротив. — Говори как есть.
И Андрей рассказал. Сначала сбивчиво, перескакивая с одного на другое, потом всё более связно, по мере того как слова находили нужную форму. Он рассказал о переезде, о первом странном звуке, о голосах, о том, как мусоропровод назвал имя Николая Петровича, а потом Тамары Ивановны. О том, как голоса назвали их собственные имена и даты смерти. О том, как они бежали, бросив всё, не оглядываясь.
Валентина Петровна слушала молча. Лицо её оставалось непроницаемым, но в глазах появилось что-то новое — не страх, а настороженность, как у человека, который услышал нечто знакомое, но не может вспомнить, где и когда он это слышал.
— Мусоропровод, говоришь, — сказала она, когда Андрей закончил. — Голоса. Имена. Даты.
— Да, мам. Я знаю, это звучит как бред. Но это правда. Мы все это слышали. Втроём.
Валентина Петровна встала, подошла к буфету и достала оттуда старую жестяную коробку из-под чая. Коробка была потёртой, с облупившейся краской, и, судя по тому, как бережно хозяйка держала её в руках, хранилось в ней что-то важное.
— Я тебе кое-что расскажу, — сказала она, садясь обратно за стол. — Ты, наверное, не помнишь, а может, и не знал никогда. Твой дед, мой отец, работал в жилищной конторе. Всю жизнь. И он рассказывал одну историю. Я тогда маленькая была, не понимала, а потом забыла. А сейчас ты говоришь — и я вспомнила.
Она открыла коробку. Внутри лежали старые фотографии, пожелтевшие от времени, и несколько сложенных вчетверо листков бумаги, исписанных выцветшими чернилами.
— Это его записи, — сказала Валентина Петровна. — Он вёл дневник. Не каждый день, а когда что-то важное случалось. Я его не читала толком. Только после его смерти перебирала вещи и наткнулась. Начала читать, но там такое... Я испугалась и убрала. Думала, никогда больше не понадобится.
— Что там? — спросил Андрей, чувствуя, как внутри всё сжимается от дурного предчувствия.
— Он писал про один дом, — ответила Валентина Петровна, разворачивая один из листков. — В нашем городе. Старый дом, на улице Кирова. Его снесли лет двадцать назад, а до этого там люди пропадали. Не часто, но регулярно. Сначала думали — криминал. Потом — несчастные случаи. А потом один жилец, инженер, написал заявление в милицию. Говорил, что в подвале дома поселилось что-то. Что оно говорит с людьми. И называет имена.
Андрей почувствовал, как по спине пробежал холодок. Он взял листок из рук матери. Почерк был мелкий, убористый, чернила выцвели, но текст читался легко.
«Двенадцатое марта, — писал дед. — Сегодня приходил инженер из второго подъезда. Говорит, что в подвале голоса. Я ему не поверил сначала. А он мне — пойдём, сам послушай. Я пошёл. Спустились в подвал, стоим у трубы, которая в землю уходит. И правда — голоса. Тихие, будто из-под земли. Инженер говорит: они имена называют. Я прислушался — и правда, имена. Женское, мужское, детское. И даты. Инженер говорит: это они про смерть. Кто умрёт когда. Я не поверил. А через неделю одна женщина из этого дома умерла. Как раз в тот день, который голоса называли».
Андрей перевернул листок. На обороте была ещё одна запись.
«Двадцатое марта. Ходил к начальству. Говорил про подвал. Начальство сказало — не выдумывай. Но я вижу, что-то там есть. Оно растёт. Сначала голоса были тихие, как шепот. Теперь громче. Я боюсь, что оно выйдет. Надо что-то делать. Но что?»
— Что было дальше? — спросила Елена, заглядывая через плечо Андрея.
— Дальше ничего нет, — ответила Валентина Петровна. — Дед умер через месяц. Остановка сердца. Врачи сказали — возраст. А я теперь думаю — может, оно его забрало. Потому что он слишком близко подошёл. Слишком много узнал.
В кухне повисла тишина. Только часы на стене тикали — громко, размеренно, отсчитывая секунды. Андрей смотрел на пожелтевший листок, и в голове у него не укладывалось: то, что они пережили, было не случайностью. Не единичным случаем. Это происходило и раньше. В других домах. В других городах. Мусоропровод — или подвал, или труба — был не первым. И, скорее всего, не последним.
— Мам, — сказал он, — а ты знаешь, что стало с тем домом? Ну, на Кирова?
— Снесли, — ответила Валентина Петровна. — Лет двадцать назад. Я как раз замуж выходила, помню, нам говорили, что на этом месте новый дом построят. Но так и не построили. Пустырь там сейчас. Заросший.
— А люди? Которые там жили?
— Расселили. Кого куда. Кто-то в другие районы переехал, кто-то в соседние города. Я не знаю. Я тогда молодой была, мне не до того было.
Андрей откинулся на спинку стула. В голове было пусто и гулко, как в той чёрной пасти мусоропровода. Он думал о том, что мусоропровод в их доме — это не просто портал. Это звено в цепи. Одно из многих. И если есть цепь, значит, есть и то, что её держит. Что-то, что соединяет все эти места — подвалы, трубы, мусоропроводы — в единую сеть.
— Я должен это выяснить, — сказал он.
— Что выяснить? — спросила Елена.
— Всё. Почему это происходит. Как это остановить. Если есть другие дома, где было то же самое, значит, есть и люди, которые знают. Которые выжили. Или которые изучали это.
— Андрей, — Елена положила ладонь на его руку, — мы уехали. Мы в безопасности. Зачем ворошить прошлое?
— Потому что оно нас найдёт, — ответил он, и в его голосе была такая уверенность, что Елена вздрогнула. — Ты сама слышала, что оно сказало: «Все возвращаются». Оно не отпустило нас. Оно просто ждёт.
В ту ночь Андрей не спал. Он сидел на кухне, листал дедовы записи и думал. Валентина Петровна легла спать, Елена тоже ушла в комнату, а Варя, утомлённая дорогой, заснула быстро и крепко. Дом был тихим, только где-то далеко, на соседней улице, лаяла собака, и в форточку доносился запах ночной прохлады.
Андрей включил ноутбук — старый, с потрескавшимся экраном, который он взял с собой второпях. Подключился к домашней сети Валентины Петровны, открыл поисковик и начал искать. Сначала просто — «голоса в мусоропроводе», «аномальные дома», «пропажа людей в новостройках». Ничего внятного. Результаты поиска выдавали либо форумы с городскими легендами, либо статьи о психических расстройствах, либо просто мусор.
Тогда он сменил тактику. Начал искать по фразам, которые слышал от мусоропровода: «мы голодны», «мы всегда ждём», «вы уже наши». Это дало больше. Он нашёл несколько статей на малоизвестных сайтах, посвящённых городским легендам и паранормальным явлениям. В одной из них рассказывалось о доме в Подмосковье, где в подвале было что-то похожее — голоса, которые называли имена. В другой — о старом общежитии в Сибири, где в вентиляционной шахте жило «нечто, которое питается страхами жильцов». В третьей — о заброшенной больнице, где в морге якобы открылся портал, который требовал человеческих смертей.
Андрей читал, и волосы у него на голове шевелились. Это было не просто совпадение. Это был узор. Один и тот же узор, повторяющийся в разных местах, в разное время, с разными людьми. Везде — тёмное, замкнутое пространство: подвал, шахта, труба, мусоропровод. Везде — голоса, которые сначала жалуются, потом называют имена, потом требуют смертей. Везде — люди, которые сначала не верят, потом пугаются, потом либо бегут, либо погибают.
Он нашёл один форум, который показался ему особенно интересным. Он назывался «Городские тайны» и был посвящён исследованиям аномальных явлений в городах. На форуме было несколько веток, посвящённых «домам с голосами». Андрей открыл одну из них и начал читать.
Пользователь под ником «Странник» писал: «Мой отец жил в таком доме в восьмидесятых. Говорил, что в подвале был люк, который вёл в старые коммуникации. Оттуда шли голоса. Сначала просто бормотание, потом слова, потом имена. Отец говорил, что это как радио — только настроенное на волну мёртвых. Он пытался замуровать люк, но голоса стали громче. Тогда он собрал вещи и уехал. Больше в тот дом не возвращался. Говорил, что если вернётся — умрёт».
Другой пользователь, подписывавшийся «Архивариус», отвечал: «Я изучал эту тему несколько лет. Могу сказать одно: это не просто голоса. Это сущность. Она существует в тёмных, замкнутых пространствах, где люди сбрасывают то, что считают мусором. Не только физический мусор — эмоциональный тоже. Страхи, обиды, грехи. Она питается этим. И растёт. Когда набирает достаточно силы, начинает говорить. Сначала — жаловаться, чтобы привлечь внимание. Потом — называть имена, чтобы показать свою власть. Потом — требовать смертей, потому что смерть — это самая концентрированная пища. В момент смерти человек отдаёт всё, что у него есть. Всю боль, весь страх, всю свою жизнь. Это для неё как пир».
Андрей почувствовал, как к горлу подступает тошнота. Он вспомнил, как голоса смеялись после смерти Николая Петровича. Как они говорили: «сытно», «давно так не было». Теперь он понимал, что это значит.
Он дочитал ветку до конца. Последнее сообщение было от пользователя с ником «Свидетель». Оно было коротким: «Я жил в таком доме. В Новосибирске. Мы не уехали. Мы пытались бороться. Мы думали, что сможем его победить. Мы ошибались. Оно забрало всех. Всю семью. Я один выжил. Потому что меня не было дома, когда оно вырвалось. Я пришёл утром, а в квартире — никого. Только запах. Сладкий, тяжёлый. Как от увядших цветов. Я до сих пор его чувствую. Иногда, по ночам, мне кажется, что оно всё ещё со мной. Что оно внутри меня. И что однажды оно снова заговорит».
Андрей закрыл ноутбук. Руки у него дрожали. Он встал, подошёл к окну. За окном был тихий двор, освещённый одиноким фонарём. Яблони стояли неподвижно, и на лавочке спал бездомный кот, свернувшись клубком. Обычный мир. Обычная жизнь.
Но где-то там, в их брошенной квартире, в тёмном коридоре, мусоропровод всё ещё стоял. И ждал. И голоса всё ещё шептались. И называли имена. И требовали пищи.
Утром Андрей проснулся от того, что Варя трясла его за плечо.
— Папа, — сказала она, — бабушка странно себя ведёт.
— Что ты имеешь в виду? — спросил он, садясь на диване, где заснул под утро.
— Она стоит в коридоре и смотрит на стену. Говорит, что слышит голоса.
Андрей вскочил. В коридоре стояла Валентина Петровна. Она была бледна, глаза широко раскрыты, и она смотрела на стену — на то место, где в их новостройке был мусоропровод, но здесь, в старой пятиэтажке, не было ничего, кроме гладких обоев в мелкий цветочек.
— Мам, — окликнул её Андрей. — Что случилось?
— Я слышу, — сказала Валентина Петровна, не отводя взгляда от стены. — Я слышу голоса. Они говорят из стены. Как ты рассказывал. Они называют имена.
Андрей подошёл к ней, взял за руку. Рука была холодной, как металл мусоропровода.
— Какие имена? — спросил он.
— Твоё, — ответила Валентина Петровна. — И Елены. И Вари. И моё. Они говорят, что мы все умрём. Скоро. Очень скоро.
Андрей приложил ухо к стене. Сначала он ничего не услышал — только тишину, разбавленную тиканьем часов на кухне. Но потом, когда он затаил дыхание и прислушался, он услышал. Тихое, едва различимое бормотание. Голоса. Много голосов. Они говорили одновременно, перебивая друг друга, но в этом хаосе он различал отдельные слова.
— ...Андрей... Елена... Варвара... Валентина...
Он отшатнулся. Стена была обычной. Обои, бетон, кирпич. Никакого мусоропровода. Никакой трубы. Но голоса были здесь. Они нашли их.
— Оно последовало за нами, — прошептала Валентина Петровна. — Оно не осталось в том доме. Оно пошло следом.
Андрей смотрел на стену, и в его голове билась одна мысль: «Все возвращаются». Мусоропровод не отпустил их. Он не был привязан к месту. Он был привязан к ним. К их страхам, к их грехам, к их жизни. И куда бы они ни поехали, он последует за ними. Потому что они уже были его частью. Потому что они уже были его пищей.
Он обнял мать, прижал к себе, чувствуя, как она дрожит.
— Мы справимся, — сказал он, хотя сам не верил своим словам. — Мы что-нибудь придумаем.
Но где-то в глубине души он знал, что это ложь. Что от этого нельзя убежать. Что единственный способ победить — это повернуться лицом к тому, что преследует тебя. И либо победить. Либо погибнуть.
В коридоре старой пятиэтажки, среди обоев в мелкий цветочек и скрипучего паркета, стояла семья Гнездиловых и слушала, как голоса из стены называют их имена. И где-то далеко, в городе, который они покинули, в тёмном коридоре новостройки, мусоропровод улыбался своей металлической улыбкой и ждал. Он знал, что они вернутся. Все возвращаются. Рано или поздно. Потому что он — не просто портал. Он — часть их. И от себя не убежишь.Андрей стоял, прижимая к себе мать, и чувствовал, как её худые плечи вздрагивают под его ладонями. Валентина Петровна всегда была для него опорой — сильной, уверенной, никогда не терявшей присутствия духа. Видеть её такой — растерянной, испуганной, — было невыносимо. Это было хуже, чем голоса в мусоропроводе. Хуже, чем смерть соседей. Потому что теперь угроза коснулась самого святого — его матери.
— Мам, — сказал он тихо, — когда ты начала это слышать?
— Сегодня ночью, — ответила Валентина Петровна, и голос её дрогнул. — Я проснулась от того, что кто-то звал меня по имени. Думала, ты. Потом поняла, что голос идёт из стены. Я встала, подошла, приложила ухо. А там... там много голосов. Они говорили все сразу. И все называли имена. Наши имена.
— Ты уверена, что это не сон? — спросил Андрей, хотя сам знал ответ. Он слышал эти голоса. Он знал, что они реальны.
— Я не сумасшедшая, — резко ответила Валентина Петровна, и в её голосе мелькнула прежняя твёрдость. — Я знаю, что слышала. И знаю, что это значит.
Она отстранилась от сына, выпрямилась, и на её лице появилось выражение, которое Андрей помнил с детства, — выражение человека, который принял решение и не собирается его менять.
— Ты говорил, что дед вёл записи, — сказал Андрей. — Там было что-то ещё? Что-то, что может помочь?
Валентина Петровна молча вернулась на кухню. Андрей пошёл за ней. Елена и Варя остались в коридоре, прислушиваясь к стене. Голоса стихли, но никто из них не обманывался — они просто затаились, как зверь, который ждёт подходящего момента, чтобы напасть.
Валентина Петровна достала из буфета ту самую жестяную коробку. Открыла её, вынула несколько листков, которые Андрей ещё не читал. Они были сложены вчетверо и перевязаны тонкой бечёвкой. Бечёвка была старой, потемневшей от времени, но узел держался крепко.
— Здесь то, что дед писал в последние дни, — сказала Валентина Петровна, развязывая узел. — Я не читала. Боялась. Но теперь, видимо, придётся.
Андрей взял листки. Почерк деда стал неровным, буквы прыгали, как будто рука писавшего дрожала. Это были записи человека, который видел что-то, что сломало его. Человека, который знал, что обречён, и торопился передать то, что знал.
«Двадцать пятое марта, — читал Андрей. — Голоса стали громче. Теперь их слышно не только в подвале. Они в стенах. В трубах. Везде. Я ходил к соседям — никто не слышит. Или делает вид, что не слышит. Только инженер из второго подъезда слышит. Мы договорились встретиться завтра. Он говорит, что знает, как это остановить».
«Двадцать шестое марта. Инженер не пришёл. Я ждал его весь вечер. Утром узнал — умер ночью. Сердце. Жена говорит, что он всю ночь метался и кричал, что его зовут. Что кто-то зовёт его из подвала. Я знаю, кто. Я знаю, что оно делает. Оно забирает тех, кто слишком много знает. Тех, кто может его остановить».
«Двадцать седьмое марта. Я нашёл в бумагах инженера записку. Он оставил её в почтовом ящике, перед смертью. Там написано: „Оно не может выйти, пока его кормят изнутри. Если перекрыть источник, оно ослабнет. Но источник — не мусор. Источник — мы сами. Наши страхи. Наша боль. Наша ненависть. Если люди перестанут бояться, оно умрёт. Но люди не перестанут. Люди всегда боятся. Поэтому единственный способ — уйти. Не бежать. Уйти так, чтобы оно не могло последовать. Оно привязано к месту, где его кормят. Если место исчезнет, исчезнет и оно. Дом надо снести. Стены — разрушить. Подвал — засыпать. Только тогда оно умрёт“».
