Полная версия
Альтер М.
Квартира с видом на помойку
Глава 1. Новоселье
Переезд выдался хлопотным, как, впрочем, и любой переезд, затеянный людьми, которые прожили вместе пятнадцать лет и успели обзавестись не только совместным бытом, но и целым складом взаимных обид, воспоминаний и коробок с позабытым содержимым. Андрей Сергеевич Гнездилов, мужчина сорока двух лет, с начинающей седеть бородой и усталыми глазами человека, привыкшего решать чужие проблемы за скромное вознаграждение, стоял посреди гостиной новой квартиры и с тоской взирал на гору картонных коробок, возвышавшуюся едва ли не до потолка. Пахло краской, свежим бетоном и той неуловимой смесью строительной пыли и надежды, которая всегда сопровождает новоселье.
— Ну что, Андрюша, — раздался голос жены из кухни, — чайник я уже нашла. Сейчас будет тебе счастье. Главное — не садись на коробку с надписью «хрупкое», я туда сервиз упаковала.
Елена Гнездилова, женщина с мягкими чертами лица и упрямой складкой между бровями, которую годы совместной жизни не смогли разгладить, но зато научили маскировать улыбкой, хлопотала на кухне. Ей было тридцать восемь, и она свято верила, что смена обстановки способна исправить то, что не поддаётся исправлению годами. Новая квартира, новый район, новые стены — всё это должно было стать началом чего-то светлого, чистого, свободного от старых долгов и старых ссор.
Их дочь, Варя, девочка тринадцати лет с острым взглядом и привычкой замечать то, что взрослые предпочитают не видеть, уже исследовала свою комнату. Оттуда доносился стук — она проверяла, всё ли в порядке с подоконником, и одновременно прикидывала, как расставит мебель, чтобы комната стала похожа на крепость, в которую не проникнут ни родительские ссоры, ни школьные неприятности.
Квартира располагалась на четвёртом этаже семнадцатиэтажного дома, возведённого на месте снесённых пятиэтажек в одном из бесконечных спальных районов, где дома-близнецы стояли рядами, как солдаты на плацу, и лишь номера корпусов отличали один от другого. Район был новый, но уже обжитой — кое-где на балконах сушилось бельё, во дворах играли дети, а у подъездов курили мужчины в тренировочных штанах, обсуждая извечные вопросы бытия: кто виноват и что делать с управляющей компанией.
Вид из окон квартиры открывался на просторный двор, заставленный припаркованными автомобилями, и на площадку для сбора мусора, где стояли контейнеры, выкрашенные в жизнерадостный зелёный цвет. За контейнерами возвышался бетонный забор, отделявший двор от пустыря, за которым начиналась промзона — серые коробки складов и ангаров, дымившие в небо тонкими струйками.
— Ну и вид, — пробормотал Андрей, подходя к окну. — Прямо курорт. Пять звёзд.
— Зато не слышно соседей, — отозвалась Елена из кухни. — И метро близко. Двадцать минут пешком. Ты сам говорил, что это важно.
Андрей не стал напоминать, что двадцать минут пешком по утрам — это одно, а двадцать минут пешком вечером, после работы, когда ноги гудят от усталости, — совсем другое. Он вообще в последнее время старался поменьше напоминать жене о своих словах, сказанных в запале или в усталости. Слишком часто эти напоминания превращались в ссоры, а ссоры — в долгое молчание, которое было тяжелее любых слов.
Квартира досталась им по наследству от тётки Андрея, женщины одинокой и странноватой, которая умерла тихо и незаметно, как и жила, оставив после себя лишь эту новостройку, купленную на склоне лет, и стопку квитанций, аккуратно перевязанных бечёвкой. Андрей не был близок с тёткой, но смерть её воспринял как знак — возможно, последний шанс изменить жизнь, начать заново, вдали от старого района с его тесными дворами и въедливыми соседями, знавшими о тебе больше, чем ты сам.
Ремонт делали наспех, экономя каждую копейку. Обои выбрали самые простые, светлые, чтобы визуально расширить пространство. Мебель перевезли старую, но кое-что купили новое — диван в гостиную, шкаф в спальню, письменный стол для Вари. Вещи ещё не нашли своих мест, и квартира казалась чужой, как гостиничный номер, в который вселился постоялец, не уверенный, что задержится здесь дольше недели.
Первый вечер прошёл в распаковке коробок и спорах о том, куда поставить шкаф — к стене или к окну. Спор был незначительный, но за ним угадывалось что-то большее — старая привычка искать в мелочах повод для выяснения отношений. Варя, устав от родительских препирательств, ушла в свою комнату и закрыла дверь. Елена, вздохнув, принялась мыть посуду на новой кухне, где всё блестело и пахло заводской свежестью. Андрей вышел на балкон, закурил и посмотрел вниз, на площадку с мусорными контейнерами.
Было уже темно. Фонари отбрасывали на асфальт жёлтые пятна света, в которых кружились мотыльки. Пустая площадка казалась дырой в пространстве, провалом, куда стекались тени. Андрей докурил, бросил окурок в банку из-под консервов, которую приспособил под пепельницу, и вернулся в комнату.
Ночью он проснулся от странного звука. Сначала ему показалось, что это ветер — в новостройках часто гуляют сквозняки, находя щели в негерметичных стыках панелей. Но звук был ритмичным, словно кто-то ворочался в тесной каморке, задевая локтями стены. Андрей прислушался. Звук шёл со стороны коридора, где располагался мусоропровод — узкий металлический люк, прикрытый откидной крышкой, за которой скрывалась чёрная пасть, ведущая вниз, к контейнерам во дворе.
Андрей встал, стараясь не разбудить жену. Елена спала чутко, но усталость последних дней взяла своё, и она лишь повернулась на другой бок, пробормотав что-то неразборчивое. Андрей вышел в коридор. В темноте мусоропровод казался чёрным прямоугольником, выделявшимся на фоне светлых обоев. Звук прекратился. Тишина стояла такая, что слышно было, как капает вода в ванной — старый смеситель, который они собирались заменить, но так и не заменили.
Андрей постоял минуту, другую, потом вернулся в постель. Утром он решил, что ему померещилось. Мало ли что может померещиться человеку, который три дня подряд таскал коробки и не спал больше пяти часов в сутки.
На следующий день жизнь вошла в привычную колею. Андрей уехал на работу — он служил в страховой компании, разбирался с клиентами, которые пытались получить выплаты за ущерб, нанесённый то затоплением, то пожаром, то неведомыми силами, которые они называли то судьбой, то злым роком. Елена занялась распаковкой оставшихся коробок, а Варя отправилась в новую школу, где её встретили настороженно, как встречают любую новенькую — с любопытством, смешанным с опаской.
Вечером, когда семья собралась за ужином, Варя сказала:
— У нас в подъезде странный запах. Как будто что-то гниёт.
— Это мусоропровод, — отозвалась Елена, разливая чай. — В новостройках всегда так. Пока не прочистят, будет пахнуть.
— Нет, не мусоропровод, — упрямо сказала Варя. — Я знаю, как пахнет мусор. Это другое. Как будто... как будто кто-то умер.
Андрей поднял глаза от тарелки. Девочка смотрела на него серьёзно, без тени улыбки. В её взгляде было что-то взрослое, пугающее, и Андрей почувствовал, как по спине пробежал холодок.
— Не говори ерунды, — сказал он, стараясь, чтобы голос звучал твёрдо. — Никто не умер. Это старый дом, здесь давно никто не жил. Запах выветрится.
Варя не стала спорить, но по её лицу было видно, что она осталась при своём мнении. Елена посмотрела на мужа, потом на дочь, и на её лице появилось выражение, которое Андрей хорошо знал, — выражение человека, который чувствует приближение беды, но не может её предотвратить.
Ночью звук повторился. На этот раз он был громче, отчётливее. Андрей лежал с открытыми глазами, вслушиваясь в темноту. Звук шёл из мусоропровода — это было несомненно. Кто-то — или что-то — скребся о металлические стенки, словно пытаясь выбраться наружу. Потом послышался голос. Тихий, хриплый, он бормотал что-то неразборчивое, как бормочет человек в бреду или в молитвенном экстазе.
Андрей рывком сел на кровати. Елена проснулась, посмотрела на него с испугом.
— Что случилось? — прошептала она.
— Ты слышишь? — так же шёпотом спросил Андрей.
Елена прислушалась. Голос за стенкой затих, сменившись глухим стуком, словно что-то тяжёлое упало на дно шахты.
— Это соседи, — сказала она, но в её голосе не было уверенности. — Может, у них что-то упало.
— Соседи спят, — ответил Андрей. — И потом, это не звук упавшего предмета. Это...
Он не договорил. Слова застряли в горле, потому что он не знал, как назвать то, что услышал. Голос? Шёпот? Стон? Это было что-то среднее, что-то, что не имело названия в обычном человеческом языке.
Они просидели до утра, не смыкая глаз. Когда рассвело, Андрей подошёл к мусоропроводу и открыл крышку. Из чёрной пасти пахнуло холодом и сыростью. Запах был странный — не мусорный, не гнилостный, а какой-то затхлый, как из старого подвала, где годами не ступала нога человека. Андрей захлопнул крышку и отошёл.
Днём он попытался забыть о ночном происшествии. Работа, звонки, отчёты — всё это вытеснило ночные страхи, загнало их в дальний угол сознания. Но вечером, вернувшись домой, он увидел, что жена и дочь сидят в гостиной с бледными лицами и молчат.
— Что случилось? — спросил он, чувствуя, как внутри всё сжимается от дурного предчувствия.
— Мы слышали голоса, — сказала Елена. — Днём. Из мусоропровода.
— Днём?
— Да. Я мыла посуду, и вдруг... — она замолчала, подбирая слова. — Сначала я подумала, что это радио. Кто-то из соседей включил на полную громкость. Но потом поняла, что голос идёт из стены. Из мусоропровода.
— Что он говорил?
— Он жаловался, — ответила Варя. — Жаловался на жизнь. Говорил, что его никто не любит, что он никому не нужен, что все его бросили.
Андрей посмотрел на дочь. Девочка была серьёзна, как никогда. В её глазах не было страха — было любопытство, то самое любопытство, которое, как знал Андрей, может довести до беды.
— Это чей-то ребёнок, — сказала Елена. — Может, кто-то из соседей оставил ребёнка одного, и он играет у мусоропровода?
— Днём? — переспросил Андрей. — В подъезде? Один?
Он сам не поверил в своё объяснение. Слишком много было несообразностей. Но он не хотел думать о другом объяснении, потому что другое объяснение было хуже.
Ночью голоса вернулись. На этот раз они были отчётливее. Андрей лежал в постели, прислушиваясь, и различал отдельные слова.
— ...никогда не любила меня... — бормотал голос. — ...всю жизнь попрекала... куском хлеба...
Это был женский голос, старческий, дребезжащий, полный обиды и горечи. Андрей похолодел. Он узнал этот голос. Это был голос его тётки, той самой, которая оставила им квартиру.
— ...сдохну, и никто не заплачет... — продолжал голос. — ...никому не нужна... никому...
Андрей лежал, боясь пошевелиться. Елена рядом тоже не спала — он слышал её дыхание, частое и прерывистое. Она тоже узнала голос. Она тоже поняла, что это не соседи и не радио.
Утром они собрались на кухне, пили чай и молчали. Первым заговорил Андрей.
— Надо что-то делать, — сказал он.
— Что? — спросила Елена. — Вызвать полицию? Сантехника? Священника?
— Не знаю. Но так продолжаться не может.
Варя, сидевшая у окна с чашкой чая, вдруг сказала:
— Я читала в интернете. Про такие дома. Говорят, что мусоропровод — это как портал. Туда уходят все людские грехи. И если их накопится слишком много, они начинают возвращаться.
Андрей посмотрел на дочь. В её словах была какая-то дикая, нелепая логика, но он не мог отмахнуться от них. Слишком много странного произошло за последние дни.
— Это сказки, — сказал он. — Интернет полон выдумок.
— А голоса? — спросила Варя. — Тоже выдумки?
Андрей не нашёлся что ответить.
Ночью он решил провести эксперимент. Он взял фонарик и вышел в коридор. Голоса уже звучали — тихие, переплетающиеся, как змеи в клубке. Андрей подошёл к мусоропроводу и приложил ухо к холодному металлу. Голоса стали громче. Теперь он различал несколько — мужской, женский, детский. Они говорили одновременно, перебивая друг друга, жалуясь, плача, проклиная.
— ...он меня ударил... — говорил женский голос. — ...я не хотела... я не хотела...
— ...я не виноват... — вторил мужской. — ...так получилось... я не хотел...
— ...мама, забери меня... — плакал детский. — ...мне страшно... здесь темно...
Андрей отшатнулся. Фонарик дрожал в его руке. Он понял, что эти голоса — не просто звуки. Это были люди. Или то, что от них осталось. Их грехи, их страхи, их боль. Всё то, что они прятали от других и от самих себя, всё то, что они сбрасывали в мусоропровод, как ненужный хлам, — всё это жило здесь, в темноте, и росло, набирало силу.
Он вернулся в спальню и разбудил жену.
— Надо уезжать, — сказал он. — Немедленно. Завтра же.
— Куда? — спросила Елена. — У нас нет другого жилья. Нет денег на съём. Мы всё вложили в этот ремонт.
— Я не знаю. Но оставаться здесь нельзя.
Елена посмотрела на него долгим взглядом. В её глазах был страх, но была и решимость.
— Хорошо, — сказала она. — Завтра я начну искать варианты.
Но на следующий день ничего не изменилось. Андрей уехал на работу, Елена занялась домашними делами, Варя пошла в школу. Жизнь продолжалась, как будто ночные кошмары были всего лишь сном. Но вечером, когда Андрей вернулся, он увидел, что жена сидит на полу в коридоре, прижавшись спиной к стене, и смотрит на мусоропровод широко раскрытыми глазами.
— Он назвал имя, — прошептала она. — Он назвал имя и дату.
— Какое имя? — не понял Андрей.
— Соседа. Из шестой квартиры. Он сказал, что тот умрёт в четверг.
Андрей почувствовал, как земля уходит из-под ног.
— Кто сказал?
— Мусоропровод. Голос. Он сказал: «Николай Петрович, шестьдесят два года, четверг, остановка сердца».
Андрей опустился на колени рядом с женой. В голове было пусто, как в той чёрной пасти мусоропровода. Он не знал, что делать. Он не знал, кому верить. Он не знал, как защитить свою семью от того, что жило в стенах их нового дома.
А голос из мусоропровода продолжал говорить. Он называл имена. Он называл даты. Он ждал.
И где-то в глубине души Андрей понимал, что это только начало. Что мусоропровод не просто говорит. Он питается. И чтобы он не вырвался наружу, чтобы он не выплюнул всё то, что накопилось в нём за годы, его нужно кормить. Регулярно. Постоянно. Людьми.
Но об этом он ещё не знал. Пока не знал.Андрей помог жене подняться. Руки у неё были холодные, как металл мусоропровода, и дрожали мелкой дрожью, которую она не могла остановить. Он довёл её до кухни, усадил на табурет, налил воды. Елена выпила несколько глотков, но чашка всё равно ходила ходуном в её пальцах, расплёскивая воду на стол.
— Ты уверена, что расслышала правильно? — спросил он, хотя сам знал, что такие вещи не мерещатся и не слышатся по ошибке. Слишком отчётливым был голос. Слишком конкретным было имя. Слишком точной была дата.
— Николай Петрович, — повторила Елена, глядя в стену перед собой. — Шестая квартира. Четверг. Остановка сердца. Он сказал это трижды. Как будто хотел, чтобы я запомнила.
— Может, это совпадение. Может, у них там радио играло, или телевизор...
— Андрей, — Елена подняла на него глаза, и в них было столько отчаяния, что он осёкся. — Я слышала этот голос. Он говорил из стены. Из мусоропровода. Он говорил медленно, с расстановкой, как диктор. И знаешь, что самое страшное? Он говорил так, будто радовался.
Андрей вышел в коридор. Мусоропровод молчал. Чёрная крышка была плотно закрыта, и ничто не выдавало того, что за ней скрывается нечто живое, говорящее, мыслящее. Он приложил ладонь к холодному металлу. Тот был ледяным, как лёд, — хотя в квартире топили, и батареи в комнатах были горячими, как печки. Здесь же, у мусоропровода, стоял холод, будто из открытого погреба.
Варя вышла из своей комнаты. Она услышала разговор родителей и теперь стояла в дверях, бледная, с закушенной губой. На ней была пижама с нарисованными совами, и в этой пижаме она казалась совсем маленькой, беззащитной, как птенец, выпавший из гнезда.
— Мама, — сказала она тихо. — Оно назвало имя Николая Петровича?
Елена кивнула.
— А ты знаешь, кто это?
— Знаю, — Варя подошла ближе, обняла себя за плечи. — Это тот дядечка, который живёт под нами. Из шестой. Он мне вчера помог дверь подъезда открыть, когда я из школы шла. У него ещё ключи из кармана выпали, и он их долго искал. Я ему посветила телефоном. Он сказал, что у него зрение плохое, но очки он потерял, а новые купить всё не может. Потому что пенсия маленькая.
Андрей почувствовал, как что-то сжалось в груди. Николай Петрович был не просто именем, не просто строчкой из списка. Это был живой человек. Старик с плохим зрением, который потерял очки и не мог купить новые. Человек, который помог девочке открыть дверь. Человек, которого мусоропровод приговорил к смерти.
— Мы должны его предупредить, — сказала Варя.
— Как? — спросил Андрей. — Что мы скажем? «Здравствуйте, мы ваши новые соседи сверху. Тут такое дело — мусоропровод в нашем подъезде предсказывает смерти. И он сказал, что вы умрёте в четверг»?
— Но если мы ничего не скажем, он умрёт!
— Мы не знаем, сбудется ли это, — возразил Андрей, хотя сам не верил своим словам. — Может, это просто... шум. Галлюцинация. Массовая галлюцинация.
— У нас у всех одинаковая галлюцинация? — тихо спросила Елена. — И мы все слышали одно и то же имя, одну и ту же дату, одну и ту же причину? Так не бывает, Андрей.
Он это понимал. Понимал, что все разумные объяснения рассыпаются, как карточный домик, стоит лишь слегка надавить на них логикой. Но признать это означало признать, что мир устроен не так, как он привык думать. Что за стенами обычной квартиры, в обычном спальном районе, скрывается нечто, не поддающееся никакому объяснению.
До четверга оставалось три дня. В понедельник они ещё могли убеждать себя, что всё обойдётся. Во вторник Андрей поймал себя на том, что прислушивается к каждому шороху в подъезде. В среду Елена не выдержала и спустилась на этаж ниже, к шестой квартире. Она стояла перед дверью, обитой старым дерматином, и не решалась позвонить. Что она скажет? Как объяснит свой визит? В конце концов, она повернулась и ушла, так и не нажав кнопку звонка.
В ночь со среды на четверг голоса стали громче. Они звучали не только из мусоропровода — они, казалось, шли отовсюду: из стен, из пола, из вентиляционных решёток. Андрей лежал, вцепившись в одеяло, и слушал.
— ...осталось немного... — бормотал один голос. — ...скоро он придёт... скоро...
— ...мы ждём... — вторил другой. — ...мы всегда ждём... мы голодны...
— ...он не хотел умирать... — шептал третий. — ...но мы не спрашиваем... мы просто берём...
Елена плакала беззвучно, уткнувшись лицом в подушку. Варя сидела в своей комнате, включив свет, и читала книгу, пытаясь заглушить голоса привычным миром букв и страниц. Но и там, между строк, ей чудился шёпот.
Утром в четверг Андрей ушёл на работу, хотя каждая клетка его тела кричала, что нужно остаться. Остаться, чтобы быть рядом с семьёй, чтобы защитить, чтобы... что? Он не знал, что он может сделать. Он не знал, как остановить то, что происходило. Он чувствовал себя беспомощным, как человек, стоящий на берегу и наблюдающий за тонущим кораблём.
Днём ему позвонила Елена. Голос у неё был странный — не испуганный, а какой-то пустой, как будто она уже выплакала все слёзы и осталась только оболочка.
— Он умер, — сказала она. — Николай Петрович. Час назад. Сердечный приступ. Скорая приехала, но было уже поздно.
Андрей стоял посреди офиса, прижав телефон к уху, и смотрел на коллег, которые сновали туда-сюда с бумагами и чашками кофе, обсуждали проекты, смеялись над шутками. Обычная жизнь. Обычные люди. А в это время в доме, который он считал своим, мусоропровод назвал имя, и человек умер.
— Я приеду, — сказал он. — Немедленно.
Дома пахло валерьянкой и чем-то ещё — сладковатым, тяжёлым, как будто в квартире долго держали увядшие цветы. Елена сидела на диване, укутавшись в плед, хотя в комнате было тепло. Варя была рядом, прижавшись к матери, и в её глазах застыл ужас, который бывает у детей, впервые столкнувшихся со смертью.
— Это оно, — сказала Варя, когда Андрей вошёл. — Это мусоропровод его убил. Я знаю.
— Не говори так, — сказал Андрей, но голос его звучал неубедительно даже для него самого. — Люди умирают. Особенно в возрасте. Это нормально.
— Он не был больным, — возразила Варя. — Он был старым, но не больным. Он ходил, разговаривал, улыбался. А теперь его нет. И оно знало. Оно знало заранее.
Андрей не нашёл что ответить. Он сел рядом с женой и дочерью, и они просидели так до вечера, не включая свет, не разговаривая, просто держась друг за друга, как будто могли защититься от того, что жило в стенах их дома.
Вечером голоса вернулись. Но теперь они были другими. Они не жаловались. Они не плакали. Они смеялись.
— ...хорошо... — бормотал голос. — ...сытно... давно так не было... давно...
— ...ещё... — вторил другой. — ...мы хотим ещё... дайте нам ещё...
— ...он был не очень вкусный... — сказал третий. — ...много горечи... много обиды... но мы съели... мы всегда едим...
Андрей слушал это, и его мутило. Он понял, что голоса говорят о Николае Петровиче. О его смерти. О его боли. Они питались ею. Они насытились. И теперь требовали ещё.
На следующий день, в пятницу, голоса назвали новое имя. На этот раз это была женщина из девятой квартиры — Тамара Ивановна, пятидесяти восьми лет, суббота, инсульт. Андрей узнал это имя. Тамара Ивановна была той самой соседкой, которая первая пришла к ним знакомиться, принесла пирог с капустой и долго рассказывала о том, как тяжело жить в новостройке, где всё скрипит и не работает. Она была доброй, суетливой, немного наивной. И мусоропровод приговорил её к смерти.
— Мы не можем это допустить, — сказала Елена. На этот раз в её голосе была не паника, а решимость. — Мы должны что-то сделать.
— Что? — спросил Андрей. — Предупредить её? Она нам не поверит. Она подумает, что мы сумасшедшие.
— Тогда мы должны остановить это. Найти способ.
Андрей задумался. Он вспомнил слова Вари про портал. Про грехи, которые накапливаются и требуют выхода. Про то, что мусоропровод нужно кормить. Кормить... кем? Или чем?
— Может, — начал он медленно, — мы можем дать ему что-то другое? Не людей, а... что-то ещё? Свои грехи? Свои страхи?
— Мы уже даём, — сказала Варя. — Мы все сбрасываем туда мусор. Но мусор — это не грехи. Грехи — это то, что мы прячем от других. То, за что нам стыдно. Мы не выбрасываем это в мусоропровод. Мы прячем это в себе.
— А он берёт это сам, — продолжила Елена, и в её глазах появилось понимание. — Он берёт это из нас. Из всех жильцов. Мы даже не замечаем, как он это делает. Он высасывает наши грехи, нашу боль, наши страхи. И растёт. И когда набирает силу, он начинает говорить. И требовать.
— Требовать смерти, — закончил Андрей.
Они замолчали. В воздухе повисла тяжёлая, давящая тишина. За окном темнело, и в сумерках двор казался чужим и враждебным. Мусорные контейнеры стояли на площадке, как часовые, и в их зелёных боках отражались огни фонарей.
— Значит, надо его не кормить, — сказала Варя. — Надо перестать прятать. Надо признаться. Всем. Во всём.
— Это невозможно, — покачал головой Андрей. — Люди не признаются. Люди прячут. Так устроен мир.
— Тогда он не остановится, — тихо сказала Елена. — Он будет называть имена. И люди будут умирать. А потом... потом он вырвется наружу.
Андрей посмотрел на мусоропровод. Чёрная крышка, холодный металл, тёмная пасть, ведущая вниз. Он вспомнил слова, которые слышал ночью: «Мы голодны». И понял, что это только начало. Что впереди — долгая, страшная зима, и им придётся искать способ выжить в доме, который стал домом для чего-то иного.
В субботу Тамара Ивановна умерла. Инсульт. Врачи сказали, что это было мгновенно, что она не мучилась. Но Андрей знал, что это ложь. Он слышал, как голоса смеялись ночью, как они чавкали и хвалили угощение. Он знал, что Тамара Ивановна умирала в страхе и боли, потому что мусоропровод не просто забирал жизнь — он забирал всё, что было в человеке. Всё до капли.
После её смерти голоса на время затихли. Два дня в доме было тихо — только обычные звуки: лифт, шаги соседей, лай собаки во дворе. Андрей почти поверил, что всё закончилось. Что мусоропровод насытился и замолчал навсегда.
Но на третий день, в понедельник, он услышал новый голос. На этот раз он говорил не о чужих. Он говорил о них.
— ...Андрей Сергеевич... — бормотал голос. — ...сорок два года... среда... падение с высоты...
Андрей замер. Он стоял в коридоре, держа в руке пакет с мусором, который собирался выбросить. Пакет выпал из его рук, и мусор рассыпался по полу — пустые бутылки, упаковки, старая газета. Но он не смотрел на мусор. Он смотрел на мусоропровод.
