12 сибирских стульев

Лёжа в тёплой до вонючести дворницкой, Остап Бендер отшлифовывал в мыслях два возможных варианта своей карьеры.

Можно было сделаться многоженцем и спокойно переезжать из города в город, таская за собой новый чемодан с захваченными у дежурной жены ценными вещами. Сибирь для этого подходила как нельзя лучше. Она была велика, города в ней стояли далеко друг от друга, а загсы в каждом уезде вели книги по-своему и сверяться не любили.

А можно было завтра же пойти в губернскую земскую комиссию по народному образованию и предложить ей взять на себя распространение ещё не написанной, но гениально задуманной картины «Сибирское Учредительное собрание пишет письмо Совнаркому», по популярной картине художника Репина «Запорожцы пишут письмо турецкому султану». Репродукции можно было бы разослать по всем земским школам республики, от Челябинска до Владивостока, с тем чтобы дети с малых лет усваивали основы сибирской свободы. В случае удачи этот вариант мог принести рублей пятьсот золотом.

Оба варианта были задуманы Остапом в исправительном доме. Вариант с многоженством родился под влиянием судебного отчёта в томской газете: некий многоженец получил всего год исправительного дома с правом посещения библиотеки. Вариант с картиной родился, когда в исправительный дом привезли передвижную выставку сибирских художников и Остап три часа простоял перед полотном «Открытие Учредительного собрания в Томске», на котором гласные были изображены такими строгими, будто их писали для некролога.

Однако оба варианта имели свои недостатки. Начать карьеру многоженца без дивного, серого в яблоках, костюма было невозможно. К тому же нужно было иметь хотя бы десять рублей для представительства и обольщения. Можно было, конечно, жениться и в походном зелёном костюме, потому что мужская сила и красота Бендера были совершенно неотразимы для провинциальных Маргарит на выданье, но это было бы, как говорил Остап, «низкий сорт, не чистая работа».

С картиной тоже не всё обстояло гладко. Могли встретиться чисто технические затруднения. Президента Вологодского в папахе и белой бурке, хохочущего над письмом, нарисовать было можно: он был человек солидный и вынес бы. Министра внутренних дел Новосёлова голым по пояс — тоже можно, он был молод. Но главная трудность была в другом. В центре репинской картины, как известно, хохочет атаман. А в Сибири атаманом был каждый из трёх лидеров трёх партий, и каждая партия потребовала бы, чтобы в центре хохотал её человек. Эсеры не допустили бы, чтобы смеялся областник, областники — чтобы социал-демократ, а социал-демократы вообще считали смех над Совнаркомом несвоевременным. Можно было, конечно, посадить в центр всех троих, но тогда картина вышла бы похожей не на запорожцев, а на заседание согласительной комиссии.

— Не будет того эффекта! — произнёс Остап вслух.

6.

Тут он заметил, что дворник уже давно о чём-то горячо говорит. Оказалось, дворник предался воспоминаниям о бывшем владельце дома.

Звали дворника Тихоном. При доме он состоял с самой постройки, ещё при купце, у которого Воробьянинов купил особняк. Потом пять лет, пока новый хозяин не ехал из России, сторожил пустые комнаты. А в восемнадцатом году, когда барин наконец приехал, был при нём дворником, швейцаром, истопником и, в трудные минуты, кредитором.

— Полковник из ставки ему честь отдавал… — говорил Тихон. — Приходишь к нему, положим, буду говорить, на Новый год с поздравлением — трёшку даёт. На Пасху, положим, буду говорить, — ещё трёшку. Да, положим, в день ангела ихнего поздравляешь… Ну вот, одних поздравительных за год рублей пятнадцать и набежит. Медаль даже обещался мне представить. «Я, — говорит, — хочу, чтоб дворник у меня с медалью был». Так и говорил: «Ты, Тихон, считай себя уже с медалью».

— Ну и что, дали?

— Ты погоди. «Мне, — говорит, — дворника без медали не нужно». В Томск поехал за медалью. «Вологодский, — говорит, — мне знакомый». Ну, в первый раз, буду говорить, не вышло. Господа из канцелярии не захотели. «У нас, — говорят, — демократия. Медалей для дворников не предусмотрено. Предусмотрена благодарственная грамота от земской управы». Барин вернулся злой. «Ты, — говорит, — Тихон, жди. Демократия не навсегда».

Тихон помолчал и с горечью добавил:

— Какая это власть, если медали не дают? При государе медали давали. Адмирал Колчак, говорят, своим матросам и сейчас даёт, на Обской флотилии. А при демократии — грамота. Что я с грамотой делать буду? На грудь её не повесишь.

— А твоего барина что, посадили? — неожиданно спросил Остап.

— Никто не сажал. Сам уехал. Дом продал земству под старух и уехал.

— А теперь медали за дворницкую службу дают?

— Не дают. Я ж тебе говорю.

— Дают, — сказал Остап. — Если знать, кого спросить. Могу тебе выхлопотать.

Дворник с уважением посмотрел на Бендера.

— Мне без медали нельзя. У меня служба такая.

— Куда ж твой барин уехал?

— А кто его знает. Люди говорили, в Париж уехал.

— А! Белой акации, цветы эмиграции… Он, значит, эмигрант?

— Сам ты эмигрант! В Париж, люди говорят, уехал. А дом под старух забрали. Их хоть каждый день поздравляй — гривенника не получишь. Они сами у меня в долг берут, на табак. Эх! Барин был!

7.

В этот момент над дверью задёргался ржавый звонок. Дворник, кряхтя, поплёлся к двери, открыл её и в сильнейшем замешательстве отступил.

На верхней ступеньке стоял Ипполит Матвеевич Воробьянинов, черноусый и черноволосый. Чернота, впрочем, была с явным зеленоватым отливом, как у бутылочного стекла. Глаза его сияли под пенсне довоенным блеском.

— Барин! — страстно замычал Тихон. — Из Парижа!

Ипполит Матвеевич, смущённый присутствием в дворницкой постороннего, чьи голые фиолетовые ступни он только сейчас увидел из-за края стола, хотел было бежать. Но Остап Бендер живо вскочил и низко склонился перед ним.

— У нас хотя и не Париж, но милости просим к нашему шалашу.

— Здравствуй, Тихон, — вынужден был сказать Ипполит Матвеевич. — Я вовсе не из Парижа. Чего тебе это взбрело в голову?

Но Остап Бендер, длинный благородный нос которого явственно чуял запах жареного, не дал дворнику и пикнуть.

— Понимаю, — сказал он, кося глазом. — Вы не из Парижа. Конечно. Вы приехали из Тюкалинска навестить свою покойную бабушку…

Говоря так, он нежно обнял очумевшего дворника и выставил его за дверь прежде, чем тот понял, что случилось. Когда Тихон опомнился, он мог сообразить только то, что из Парижа приехал барин, что его, Тихона, выставили из дворницкой и что в левой руке его зажат бумажный рубль. Глядя на рубль, дворник так растрогался, что направился в пивную и заказал себе пару пива «Сибирский медведь», единственного, на котором был изображён зверь, а не маслобойка.

Тщательно заперев за дворником дверь на крючок, Бендер обернулся к всё ещё стоявшему посреди комнаты Воробьянинову и сказал:

— Спокойно, всё в порядке. Моя фамилия Бендер. Может, слыхали?

— Не слышал, — нервно ответил Ипполит Матвеевич.

— Ну да, откуда же в Париже знать имя Остапа Бендера? Тепло теперь в Париже? Хороший город. У меня там двоюродная сестра замужем. Недавно прислала мне шёлковый платок в заказном письме, через Харбин…

— Что за чепуха! — воскликнул Ипполит Матвеевич. — Какие платки? Я приехал не из Парижа, а из…

— Понимаю. Из Барабинска.

Ипполит Матвеевич никогда ещё не имел дела с таким темпераментным молодым человеком и почувствовал себя просто плохо.

— Ну, знаете, я пойду, — сказал он.

— Куда же вы пойдёте? Вам некуда торопиться. Вам, судя по всему, вообще некуда идти.

Ипполит Матвеевич не нашёлся что ответить, расстегнул пальто с осыпавшимся бархатным воротником и сел на лавку, недружелюбно глядя на Бендера.

— Я вас не понимаю, — сказал он упавшим голосом.

— Это не страшно. Сейчас поймёте. Одну минуточку.

Остап надел на голые ноги апельсиновые штиблеты, прошёлся по комнате и начал:

— Вы через какую границу? Челябинскую? Екатеринбургскую? Или через киргизскую степь, на верблюде? Должно быть, дорогое удовольствие. Один мой знакомый переходил недавно границу. Живёт он в деревне Звериноголовской, с нашей стороны, а родители его жены — в станице Усть-Уйской, с той стороны, советской. По семейному делу поссорился он с женой, а она из обидчивой фамилии. Плюнула ему в рожу и удрала через границу к родителям. Посидел этот знакомый дня три один и видит — дело плохо: обеда нет, в избе грязно, корова не доена. Решил помириться. Вышел ночью и пошёл через границу к тестю. Тут его советские пограничники и взяли, пришили ему шпионаж в пользу сибирского масла, посадили на шесть месяцев, а потом ещё исключили из советского профсоюза, хотя он в нём никогда не состоял. Теперь, говорят, жена прибежала назад, дура, а муж в советском допре сидит. Она ему через границу передачи носит, а таможня с них пошлину берёт… А вы тоже через Челябинск переходили?

— Честное слово, — вымолвил Ипполит Матвеевич, чувствуя неожиданную зависимость от разговорчивого молодого человека, ставшего на его дороге к бриллиантам, — честное слово, я здешний. То есть сибирский. То есть беженец, но законный. Я могу вам показать удостоверение…

— При нынешнем развитии печатного дела в Москве напечатать сибирское беженское удостоверение — это такой пустяк, что об этом смешно говорить. Один мой знакомый доходил до того, что печатал даже доллары. А вы знаете, как трудно подделать американские доллары? Там бумага с такими, знаете, разноцветными волосками. Нужно большое знание техники. Он удачно сплавлял их на иркутской бирже. Потом оказалось, что его родной дедушка, известный валютчик, скупал их там же и совершенно разорился, потому что доллары были всё-таки фальшивые. Так что вы со своим удостоверением тоже можете прогадать.

Ипполит Матвеевич, рассерженный тем, что вместо энергичных поисков бриллиантов сидит в вонючей дворницкой и слушает трескотню молодого нахала о тёмных делах его знакомых, всё же никак не решался уйти. Он чувствовал сильную робость при мысли о том, что неизвестный молодой человек разболтает по всему городу о приезде бывшего предводителя.

Робость эта имела основания вполне практические. В девятнадцатом, двадцатом и двадцать первом годах Ипполит Матвеевич жил в Омске широко, а платил узко. Он задолжал ресторану «Аквариум», портному Ковалёву, извозчичьей бирже, кондитерской Ломакина, кредитному товариществу «Взаимная помощь» и лично маслоторговцу Ангелову, который однажды, по старой памяти, ссудил ему двести рублей и с тех пор при встрече отворачивался. Все эти долги были записаны, засвидетельствованы и, что хуже всего, никуда не делись. В Советской России, как слышал Ипполит Матвеевич, старые долги отменила революция. В Сибири революция их не отменила. Здесь их взыскивал мировой судья, а мировые судьи в демократической Сибири работали исправно, не брали взяток и выносили решения в двухнедельный срок. Этого Ипполит Матвеевич боялся больше, чем любой тайной полиции.

— Вы всё-таки никому не говорите, что меня видели, — просительно сказал он. — Тут у меня… кредиторы.

— Вот! Вот это конгениально! — Остап даже хлопнул себя по колену. — Прежде всего актив: имеется эмигрант, вернувшийся в город, где он всем должен. Пассив: он боится мирового судьи. Это уже кое-что. Это уже можно обсуждать.

— Да ведь я же вам тысячу раз говорил, что я законный эмигрант!

— Это совершенно неважно. Мировому судье всё равно, законный вы или незаконный. Зачем вы сюда приехали?

— Ну, приехал из Калачинска по делу.

— По какому делу?

— Ну, по личному делу.

— И после этого вы говорите, что вы не перебежчик? Один мой знакомый тоже приехал по личному делу…

Тут Ипполит Матвеевич, доведённый до отчаяния историями о знакомых Бендера и видя, что его не собьёшь с позиции, покорился.

— Хорошо, — сказал он. — Я вам всё объясню.

«В конце концов без помощника трудно, — подумал Ипполит Матвеевич. — А жулик он, кажется, большой. Такой может быть полезен».

Глава VIII. Бриллиантовый дым

1.

Ипполит Матвеевич снял с головы пятнистую касторовую шляпу, расчесал усы, из которых при прикосновении гребешка вылетела дружная стайка небольших электрических искр (химтрест, по-видимому, добавлял в «Титаник» что-то металлическое), и, решительно откашлявшись, рассказал Остапу Бендеру, первому встреченному им проходимцу, всё, что знал о бриллиантах со слов умирающей тёщи.

Рассказывал он долго и не по порядку. Начал почему-то с Барановска, с белых роз к подножию кроткого скелета, потом перескочил на Глазов, где его трижды обыскивали, потом на комиссионку на Любинском и на ресторан «Аквариум», о котором говорил особенно неохотно. Остап не перебивал. Только в нескольких местах он вскакивал и, обращаясь к железной печке, восторженно вскрикивал:

— Лёд тронулся, господа присяжные заседатели! Лёд тронулся!

Печка молчала, как и подобает присяжным. Слова эти Остап произносил с особенным чувством, и тому были причины. Во-первых, лёд действительно тронулся: Иртыш вскрылся только позавчера, и Остап ещё сегодня утром шёл по понтонному мосту, качавшемуся над последними льдинами. Во-вторых, присяжные заседатели в Сибири были настоящие. Суд присяжных восстановило ещё Учредительное собрание в девятнадцатом году, и с тех пор сибирские присяжные, двенадцать бородатых мужиков, маслоделов и кедробоев, решали судьбы подсудимых с такой основательностью, с какой решают на сходе вопрос о покосах. Остап знал их лично. Полтора года назад, в Новониколаевске, он произнёс перед ними последнее слово о кедровом кооперативе, длившееся час двадцать минут. Присяжные плакали, жалели его, восхищались им, а потом единогласно признали виновным. «Талант у тебя, парень, — сказал ему старшина присяжных, пожилой маслодел, выходя из зала, — а орехов всё-таки не было».

С тех пор Остап относился к присяжным заседателям с нежностью, как к людям, которых ему не удалось обмануть.

2.

Через час оба сидели за шатким столиком и, упираясь друг в друга головами, читали длинный список драгоценностей, некогда украшавших тёщины пальцы, шею, уши, грудь и волосы. Список был написан рукой Клавдии Ивановны, по-французски, с ошибками, с ценами в довоенных рублях и с подчёркнутой дважды общей суммой.

Ипполит Матвеевич, поминутно поправляя колебавшееся на носу пенсне, с ударением переводил:

— Три нитки жемчуга… Хорошо помню… Две по сорок бусин, а одна большая, в сто десять… Бриллиантовый кулон… Клавдия Ивановна говорила, что четыре тысячи стоит, старинной работы…

Дальше шли кольца — не обручальные, толстые, глупые и дешёвые, а тонкие, лёгкие, с впаянными в них чистыми, умытыми бриллиантами. Тяжёлые ослепительные подвески, кидающие на маленькое женское ухо разноцветный огонь. Браслеты в виде змей с изумрудной чешуёй. Фермуар, на который можно было купить американскую турбину для строящейся омской электростанции, ту самую, о которой вторую неделю писали все три партийные газеты: эсеровская — что турбина народная, областническая — что сибирская, а социал-демократическая — что она будет работать на пролетариат, хотя пролетариата, который бы её обслуживал, в Омске пока не было. Жемчужное колье, которое было бы по плечу разве только знаменитой опереточной примадонне. А венцом всего была сорокатысячная диадема.

Ипполит Матвеевич оглянулся. По тёмным углам зачумлённой дворницкой вспыхивал и дрожал изумрудный весенний свет. Бриллиантовый дым держался под потолком. Жемчужные бусы катились по столу и прыгали по полу. Драгоценный мираж потрясал комнату.

Взволнованный Ипполит Матвеевич очнулся только от звука голоса Остапа.

— Выбор неплохой. Камни, я вижу, подобраны со вкусом. Сколько вся эта музыка стоила?

— Сто тысяч, — сказал Ипполит Матвеевич и машинально прибавил: — Пятьдесят тысяч долларов.

— Мгу… Это до войны. А теперь, значит, полтораста тысяч золотом. По харбинскому курсу — тысяч семьдесят пять долларов. Камни, знаете ли, дорожают, когда за ними гоняются.

— Неужели так много? — обрадованно спросил Воробьянинов.

— Не меньше. Только вы, дорогой товарищ из Парижа, плюньте на всё это.

— Как плюнуть?!

— Слюной, — ответил Остап, — как плевали до эпохи сибирской независимости. Ничего не выйдет.

— Как же так?

— А вот как. Сколько было стульев?

— Дюжина. Гостиный гарнитур.

— Ваш гостиный гарнитур, — сказал Остап с безжалостностью хирурга, — давно растащили по всему Омску. Сейчас в Омске строят заводы. Каждому заводу нужна контора, каждой конторе нужны стулья, а стульев в Омске нет, потому что все стулья ушли на заседания. Ваш гамбсовский стул стоит сейчас где-нибудь в конторе американской фирмы «Интернешнл Харвестер». Американский инженер, мистер какой-нибудь Смит, кладёт на него ноги, потому что так принято в Чикаго. А рядом, на другом вашем стуле, сидит эмигрант-переводчик из Москвы и переводит мистеру Смиту вершки на дюймы. И оба не подозревают, что сидят на ста пятидесяти тысячах.

Воробьянинов так испугался, что даже встал с места.

— Спокойно, спокойно. За дело берусь я. Заседание продолжается. Кстати, нам с вами нужно заключить небольшой договорчик.

3.

Тяжело дышавший Ипполит Матвеевич кивком головы выразил согласие. Тогда Остап Бендер начал вырабатывать условия.

— Мы с вами, — сказал он, — образуем концессию. Сейчас в Сибири это самое модное слово. Англичане получили концессию на Омском механическом, американцы — на сельхозмашинах, японцы просят рыбу, а мы с вами получим стулья. Условия, как у англичан, жёсткие. В случае реализации клада я, как непосредственный участник концессии и технический руководитель дела, получаю шестьдесят процентов. Земский налог можете за меня не платить. Это мне всё равно.

Ипполит Матвеевич посерел.

— Это грабёж среди бела дня.

— А сколько же вы думали мне предложить?

— Н-ну, пять процентов, ну, десять, наконец. Вы поймите, ведь это же пятнадцать тысяч рублей! Золотом!

— Больше вы ничего не хотите?

— Н-нет.

— А может быть, вы хотите, чтобы я работал даром, да ещё дать вам ключ от квартиры, где деньги лежат, и сказать, где нет милиционера?

— В таком случае простите! — сказал Воробьянинов в нос. — У меня есть все основания думать, что я и один справлюсь со своим делом.

— Ага! В таком случае простите, — возразил великолепный Остап. — У меня есть не меньшие основания, как говорил Энди Таккер, предполагать, что и я один смогу справиться с вашим делом.

— Мошенник! — закричал Ипполит Матвеевич, задрожав.

Остап был холоден.

— Слушайте, господин из Парижа, а знаете ли вы, что наши бриллианты почти что у меня в кармане? И вы меня интересуете постольку, поскольку я хочу обеспечить вашу старость. Без меня вы в Омске за сутки попадёте к мировому судье, а за неделю к Ангелову. И неизвестно ещё, что хуже.

Тут только Ипполит Матвеевич понял, какие железные лапы схватили его за горло.

— Двадцать процентов, — сказал он угрюмо.

— И мои харчи? — насмешливо спросил Остап.

— Двадцать пять.

— И ключ от квартиры?

— Да ведь это тридцать семь с половиной тысяч!

— К чему такая точность? Ну так и быть — пятьдесят процентов. Половина ваша, половина моя.

Торг продолжался. Остап ещё уступил. Из уважения к личности Воробьянинова он соглашался работать за сорок процентов.

— Шестьдесят тысяч! — кричал Воробьянинов.

— Вы довольно пошлый человек, — возражал Бендер. — Вы любите деньги больше, чем надо.

— А вы не любите денег? — взвыл Ипполит Матвеевич голосом флейты.

— Я не люблю.

— Зачем же вам шестьдесят тысяч?

— Из принципа!

Ипполит Матвеевич только дух перевёл.

— Ну что, тронулся лёд? — добавил Остап.

Воробьянинов запыхтел и покорно сказал:

— Тронулся.

— Ну, по рукам, уездный предводитель чалдонов! Лёд тронулся! Лёд тронулся, господа присяжные заседатели!

Ипполит Матвеевич вспыхнул.

— Я не чалдон! — сказал он с дрожью в голосе. — Я русский дворянин! Я требую извинений!

Остап немедленно извинился. Извинительная речь заняла семь минут и была составлена так искусно, что к концу её Ипполит Матвеевич оказался уже не предводителем чалдонов, а президентом.

— Президентом чего? — подозрительно спросил Ипполит Матвеевич.

— Концессии, — успокоил его Остап. — Пока концессии. А там посмотрим. Вологодский тоже начинал с малого.

Ипполит Матвеевич смягчился. Слово «президент» ему понравилось. Оно было новое, американское и вместе с тем звучало солидно. Приступили к выработке диспозиции.

4.

В это время дворник Тихон пропивал в пивной «Ледоход» на Любинском рубль, чудесным образом попавший ему в руку.

Пивная «Ледоход» была старая, ещё купеческая, но публика в ней за последний год переменилась. Раньше сюда ходили приказчики, извозчики и маслоделы, приезжавшие в город сдавать продукцию. Теперь за столами сидели люди в брезентовых куртках, пахнущие цементом и машинным маслом, с жестяными жетонами американской фирмы на груди. Это были рабочие со строительной площадки нового Омского завода сельскохозяйственных машин, который возводили за Омью на американские кредиты.

Завод был гордостью республики и предметом всеобщего недоумения. Строили его американцы, проектировали американцы, а руководили стройкой инженеры, наполовину американские, наполовину московские эмигранты. Американцы говорили только по-английски и мерили всё в дюймах. Московские эмигранты говорили по-английски плохо, а по-русски с досадой и переводили дюймы в вершки, потому что метрической системы не признавали из принципа, считая её большевистской. Рабочие, сибирские мужики, вчера ещё пахавшие землю, получали чертежи в вершках, а детали из Америки в дюймах. Детали к чертежам не подходили. Тогда звали эмигранта, эмигрант звал американца, американец говорил «о'кей», и деталь подгоняли кувалдой. Что в конце концов выйдет из этой стройки — трактор, сеялка или памятник американо-сибирской дружбе, — не знал никто, включая американцев.

Но над стойкой «Ледохода» висел новенький громкоговоритель, установленный по распоряжению губернского земства, и из громкоговорителя каждый вечер в восемь часов говорил Томск. Сейчас как раз говорил президент. Голос у Вологодского был тихий, усталый и примирительный, как у человека, только что помирившего трёх родственников за праздничным столом.

— …Индустриализация Сибири, — говорил президент, — есть дело всенародное, необходимое и, я бы сказал, неизбежное. Она опирается на трудовую основу нашей жизни, служит единству сибирского народа и ведёт к процветанию… к процветанию… трудового единства Сибири. Каждый станок, установленный на сибирской земле, — это шаг к процветанию. Каждый американский доллар, вложенный в сибирский завод, — это доллар, который работает на сибирское единство…

— Это он про кредиты, — объяснил рабочий в брезентовой куртке соседу. — Американцы нам доллары дают, а мы им потом трактора отдаём. Или масло. Я не понял.

— А сами трактора кому?

— Нам же и продадут. В рассрочку.

— Это как же: мы делаем, нам же продают, а платим американцам?

— Это индустриализация, — сказал рабочий значительно. — Президент сказал — нужно.

Вологодский тем временем закончил, и громкоговоритель заиграл марш «Прощание славянки», переложенный для духового оркестра Омской вольной пожарной дружины.

Пять слепых гармонистов, тесно прижавшись друг к другу, сидели на крохотном деревянном островке, морщась от долетавших до них брызг пивного прибоя, и пытались играть одновременно с громкоговорителем, но всё время отставали на полтакта.

Появлением барина и тремя бутылками пива «Сибирский медведь» дворник был растроган до глубины души. Всё казалось ему превосходным: и барин, и пиво, и громкоговоритель, и даже предостерегающий плакат: «Просьба нецензурными словами не выражаться». Слово «не» давно было вырвано с мясом каким-то весельчаком, и эта особенность страшно смешила дворника. Он крутил головой и бормотал:

— Выдумали же, дьяволы!

Насмеявшись вдоволь, Тихон взял последнюю бутылку и пошёл к соседнему столику, за которым сидели совершенно незнакомые ему молодые люди в пиджаках, конторщики из правления Закупсбыта.

— А что, ребята, — спросил Тихон, подсаживаясь, — верно говорят, что помещикам землю скоро отдавать будут?

Молодые люди загоготали.

— Какие помещики, дед? — спросил один. — В Сибири их отродясь не было. Кому отдавать-то?

— А, буду говорить, помещик, положим, вернулся. Мой барин. И ему земли не дадут?

— Дадут, — серьёзно сказал другой конторщик. — Пускай пишется в переселенцы. Пятнадцать десятин на мужскую душу, если сход примет. Только сход его сперва спросит, умеет ли он пахать.